События, о которых пойдет речь, произошли в 1936 году. Это было громкое дело, имевшее, как тогда казалось, политические мотивы. Оно хоть и вызвало жаркие споры среди следственных работников, было успешно расследовано в короткие сроки и завершилось суровым наказанием всех виновных.
Возвращение делегата
11 декабря 1936 года поздним вечером в городе Мелекессе (ныне Димитровград Ульяновской области) была убита делегат VIII чрезвычайного съезда Советов СССР Мария Владимировна Пронина — учительница городской школы, активистка, общественница, избранная в Москве в состав комиссии, редактировавшей текст первой — сталинской — Конституции СССР. В родной Мелекесс сорокадвухлетняя учительница возвращалась из Куйбышева (ныне Самара), где участвовала во встрече партийного и советского актива с делегатами съезда.
Вот как излагает обстоятельства убийства Прониной тогдашний начальник следственного отдела прокуратуры СССР Лев Шейнин в своей книге «Записки следователя»: «В десятом часу вечера Мария Владимировна возвращалась с вокзала домой... С ней шла случайная попутчица Овчинникова. Когда они приехали в Мелекесс, было уже совсем темно. Никто не удосужился встретить Марию Владимировну. С вокзала кривыми и пустынными улицами шли вдвоем... На улице Больничной из-за угла внезапно выросли три фигуры. Их лиц не было видно. Они набросились на Пронину, которая два раза успела крикнуть «Разбой!». Испуганная Овчинникова отбежала в сторону и с криком о помощи начала стучаться в окно первого попавшегося дома, в котором жил учитель Тиунов. Разбуженный учитель и его соседи вышли с фонарями, но когда подбежали к месту преступления, Мария Владимировна была уже мертва. Бандиты нанесли ей девять ножевых ранений. Пропал чемодан Прониной...»
Надо ли говорить, что убийство делегата съезда Советов подняло на ноги весь Мелекесс, а затем и краевой центр — Куйбышев. Экстренное сообщение о происшествии немедленно ушло Сталину и в Совнарком СССР Молотову. Одновременно краевое руководство рапортовало Москве о создании специальной комиссии во главе с председателем крайисполкома Полбицыным и начальником краевого УНКВД Леонюком для расследования обстоятельств убийства.
Начальство
Сделаем небольшое отступление и расскажем о главных фигурах краевой госбезопасности и правоохраны. Начальник УНКВД по Куйбышевскому краю Фома Акимович Леонюк работал в органах ВЧК — НКВД с 1918 года и попал в Куйбышев из веселой, вечно бурлящей Одессы, что воспринял как понижение по службе.
Помощник начальника Управления внутренних дел Михаил Васильевич Рогожин, бывший ответработник УНКВД Московской области, пострадал «из-за любви»: увел жену у известного советского драматурга Киршона. Тот бросился с жалобами к председателю РАПП Авербаху, приходившемуся свояком всесильному наркому ВД СССР Генриху Ягоде. Последний и «законопатил» Рогожина с беглой женой в сонный Куйбышев.
В Управлении рабоче-крестьянской милиции, входившем в структуру УНКВД края, начальником был Суржанинов, служивший до того в органах ОГПУ — НКВД по административной линии и не имевший опыта оперативной работы. В заместители к нему приставили Эглита, характеризовавшегося так: «Опытный работник-особист, старый чекист, обладающий опытом оперативной работы... достаточной инициативы и настойчивости в работе проявляет не всегда». Сочетание малоопытного начальника и безынициативного заместителя стало залогом развала работы служб по охране общественного порядка, происходившей в атмосфере показной внешности и солдафонства».
Злодейское убийство Кирова неизменно всплывало в бдительных умах куйбышевских властей, и потому они в лице секретаря крайкома ВКП(б) Левина и председателя крайисполкома Полбицына уже в самом начале следствия поспешили сообщить в Москву — Сталину, Молотову и новому наркому ВД СССР Ежову, что «убийство носило преднамеренный характер и совершено не с целью ограбления».
Милиция зажигает огни
Специальная комиссия краевых властей прибыла в Мелекесс. То, что они увидели, повергло их в шок: «В городе нет уличного освещения, с вечера город погружается в темноту, тротуаров на улицах почти нет, улицы изрыты, и для пешеходов передвижение ночью представляет большое затруднение. Ни одного милицейского поста... Исключительно развита преступность. Население терроризировано грабителями и хулиганами. С наступлением темноты люди опасаются выйти из квартир...»
В маленьком Мелекессе в 1935 году было совершено пять убийств, шесть вооруженных ограблений, зарегистрирован 151 случай хулиганства и поножовщины. В 1936 году — уже восемь убийств, два вооруженных ограбления и 157 краж. Городская милиция работала из рук вон плохо: из восьми убийств было раскрыто лишь три, а из одиннадцати квалифицированных краж — шесть.
Впрочем, подобное творилось и в Куйбышеве. Так, в ночь на 7 ноября 1936 года здесь были убиты директор городского парка культуры и отдыха Таптов и трое рабочих вагоноремонтного завода — Пронин, Слепов и Мокров. Убийство произошло в самом центре города. Дворник, обнаруживший трупы убитых, стал свистеть, стараясь вызвать постовых милиционеров, но тщетно. Позднее выяснилось: даже в центре города практически нет милицейских постов, охрана осуществляется дворниками-женщинами, «вооруженными» метлами и свистками. 17 ноября 1936 года в «Правде» появилась заметка о полной безнаказанности хулиганов и бандитов в Куйбышеве. После этого туда из Москвы была направлена опергруппа Главного управления рабоче-крестьянской милиции (ГУРКМ) НКВД СССР во главе с начальником отдела уголовного розыска (ОУР) Неверновым.
Первым же действием властей в Мелекессе стало лихорадочное устройство уличного освещения. Заодно пролился свет и на то, почему поздним вечером делегата съезда Советов Пронину никто из власть предержащих не позаботился встретить. Оказалось, что заместитель председателя Куйбышевского крайисполкома Алексеев дал по телефону указание мелекесским властям прислать за Прониной машину. Председатель райисполкома Коннов предложил выезжавшему в Куйбышев заведующему райотделом здравоохранения Шишкину на обратном пути взять с собой и Пронину. Но у Шишкина были совсем другие планы на предмет использования казенной машины: он собирался везти из Куйбышева в Мелекесс свою тещу, и не вечером 9 декабря, как нужно было Прониной, а утром 10 декабря. И потому Шишкин буквально прятался от Прониной. Та, не разыскав обещанной попутной машины, махнула рукой и взяла билет на поезд.
Большой шмон
Следственная группа Леонюка вскоре наметила целых пять (!) групп предполагаемых убийц. Заодно под подозрение попала и попутчица Прониной Овчинникова. Чекисты никак не могли поверить в случайность их встречи. Настораживало и то, что «при убийстве ее не тронули и вещей ее не взяли». За неделю работы опергруппой УНКВД было задержано 80 человек, из них передано на тройку и в суд пять человек, освобождено 23 и под арестом находилось 52 человека. Прочесывались все притоны, злачные места и сборища уголовного элемента. Время от времени Леонюк телеграфировал в Москву: «Опергруппа работает напряженно».
Из документов, шедших в столицу, видно, что чекисты, милиция и краевые власти в убийстве Прониной видели лишь политический мотив. Чего стоит одно перечисление политссыльных и политнеблагонадежных, осевших в Мелекессе. Во всех сводках о расследовании убийства отмечалось, что в городе проживают политические ссыльные и административно высланные, к тому же есть «две действующих церкви, 20 попов и проживает бывший ссыльный епископ Троицкий».
Однако после недели розысков Леонюк был вынужден капитулировать: в телеграмме на имя заместителя наркома ВД СССР Бельского он попросил прислать в помощь «пять человек работников уголовного розыска и эксперта». Но Москва уже и сама поняла, что ждать быстрых успехов от Куйбышевского УНКВД не приходится, и заранее подготовила такую группу.
МУР берется за дело
В Мелекесс выехала оперативная бригада сотрудников Московского уголовного розыска — Тыльнер, Безруков, Осипов, Колбаев, Свитнев, Реутова и Челядко, а возглавил ее начальник МУРа Виктор Петрович Овчинников.
Это были в сыске звезды первой величины. Овчинников — опытнейший оперативник. Георгий Федорович Тыльнер тоже был живой легендой МУРа.
20 декабря 1936 года бригада прибыла в Мелекесс. Перед ней стояла сложнейшая задача: в кратчайшие сроки в незнакомом городе раскрыть преступление, совершенное десять дней назад, когда свежих следов не осталось и в помине. К этому моменту сотрудники УНКВД края уже окончательно определились с версией убийства. А потому муровцев встретили холодно, сообщив, что появились они к шапочному разбору. На первом же совместном совещании москвичей озадачила односторонность расследуемой версии — убийство по политическим мотивам. Высказанное Овчинниковым предположение, что преступление может быть делом рук обыкновенных грабителей, было единодушно отвергнуто. Вот небольшая цитата из письма Овчинникова начальнику УРКМ Москвы Вулю: «Местные встретили нас весьма недоброжелательно. Чувствуется отчужденность... Начальник Куйбышевского УНКВД хотел и меня с группой работников привести в свою веру и заставить работать по их плану. Но я ему сказал, что то, что мы можем использовать, — конечно, используем. Но со своей стороны наметим ряд пунктов, которые надо проверить и реализовать...» Знакомясь со следственными документами, муровцы диву давались, насколько они были безобразно оформлены: «Протокол осмотра места происшествия давал больше вопросов, чем ответов: нет точного времени нападения, места, откуда появились бандиты, куда скрылись, отсутствовали и самые приблизительные приметы убийц».
Из акта вскрытия тела Прониной было невозможно понять, каким оружием пользовались убийцы. Когда московские сыщики предложили провести эксгумацию тела жертвы для повторной экспертизы, члены краевой комиссии замахали на них руками — мол, какое там: на могиле Прониной с утра до вечера делегации, венки, пионеры, речи, представители общественности, родственники...
Тогда муровцы начали детальную проверку архивов милиции, суда и прокуратуры. Овчинников в том же письме Вулю жаловался, что «ни сводок происшествий, ни учета уголовного элемента в местной милиции нет. Все это пришлось восстанавливать в спешном порядке».
Первые шаги в нужном направлении
Один из муровцев еще при изучении акта вскрытия обратил внимание на характер ран, нанесенных Прониной: «глубокие, очень узкие входные отверстия». Первый результат архивных изысканий: за десять дней до убийства Прониной на некоего Солодкина было совершено вооруженное нападение, ему нанесли несколько ножевых ранений «узким колющим оружием с острыми краями». Пострадавший успел заметить в руках нападавшего грабителя длинный тонкий кинжал.
Следующий шаг следствие сделало тогда, когда в том же архиве обнаружили дело об убийстве мелекессца Малова. Ему нанесли пятнадцать ножевых ран. Убийство было совершено ночью, на улице. В акте вскрытия тела Малова значилось: «Раны очень глубокие, входные отверстия необычно малы, оружие имеет острые края» — полная аналогия с убийством Прониной и нападением на Солодкина. Мелекесские пинкертоны дело об убийстве Малова закрыли «за нераскрытием». Среди разных бумаг в папку была аккуратно подшита анонимка. В ней сообщалось, что Малова убили некие Розов и Федотов. Сигнал этот милиция проверять не стала, но к делу подшила...
Оперативная проверка личности Федотова показала, что образ жизни его далеко не безупречен, как, впрочем, и его приятеля — Розова. Первый же обыск у Федотова выявил одежду со следами человеческой крови. Под давлением фактов Федотов был вынужден признаться в убийстве Малова, но свое участие в убийстве Прониной категорически отрицал. К этому моменту к работе муровцев присоединились и следователи прокуратуры Шейнин и Острогорский. На следующем допросе Федотов поплыл и сообщил, что Пронину убил его приятель Розов...
Как было дело?
24 декабря 1936 года арестованный Александр Розов дал первые показания о своем участии в убийстве Прониной. По его словам выходило, что вечером 11 декабря они — Розов, Федотов и их приятель Ещеркин — встретились на вечеринке. Розов уже был пьян. После танцев и выпивки их потянуло на свежий воздух, и, шатаясь без дела по ночному городу, они «заметили двух женщин, которые шли с вещами». Розов продолжал: «Я сам не знаю, как у меня возникла мысль ограбить этих женщин. У дома на Больничной улице я бросился к одной из них и схватил ее за горло. Она стала кричать, и я стал наносить ей удары ножом. Витька (Федотов) и Митька (Ещеркин) в это время стояли рядом. Потом они убежали к кладбищу, а я взял чемодан этой женщины и побежал за ними. Вернее, к кладбищу пошли вместе...»
Федотов в тот же день на допросе добавил: «Встретили двух женщин. Сашка (Розов) вдруг бросился к одной из них и схватил за горло. Я и Митька пошли вперед и крикнули: «Брось!». Но Сашка вцепился в эту женщину и что-то с ней делал. Тогда я и Митька убежали. Вскоре нас догнал Сашка, который нес чемодан. В руке у него был нож. Мы поняли, он зарезал, а вернее, ограбил... Чемодан был тяжелый. Мы несли его по очереди... В чемодане были граммофонные пластинки, одно платье, несколько отрезов шелка и бумажной материи, две детские шапочки, вязаный свитер и юбка...» Федотов спросил у Розова, что стало с жертвой, и тот ответил: «Я ее насмерть зарезал, чуть вырвал у мертвой чемодан, так крепко держала...»
Содержимое чемодана преступники решили поделить на следующий день, и Розов забрал его домой. А утром узнали: они ограбили делегата Всероссийского съезда Советов! Дома у Розова собрались на совет, решили, что делать и как вести себя дальше. Документы, съездовскую литературу и чемодан сожгли в печке, а вещи оставили себе. Федотов разжился очками учительницы, политической картой СССР с надписью: «Делегату VIII чрезвычайного съезда Советов», блокнотом и куском мыла.
При обыске в доме Розова под настилом крыльца в куче мусора нашли металлические замки и застежки, содранные с чемодана Прониной. Часть вещей жертвы преступники хранили на квартире сестры Розова и ее мужа. Последние хорошо знали, каким образом достались эти вещи родственнику, но молчали. Было найдено и оружие убийства — морской кортик, и там же обнаружен револьвер системы наган.
24 декабря 1936 года опергруппа МУРа и УНКВД Куйбышевского края телеграфировали в Москву Сталину: «Убийство тов. Прониной раскрыто...»
Штрихи к социальному портрету
Главному преступнику, Александру Розову, был от роду всего двадцать один год. Уроженец Мелекесса, он происходил из рабочих. Успел окончить шесть классов средней школы. На момент ареста был «без определенных занятий».
Его подельник Виктор Федотов тоже родился и жил в Мелекессе и был на два года младше Розова, учился в средней школе. Интересно, что именно его склонный к преувеличениям популярный следователь и литератор Лев Шейнин именовал «ночным царем Мелекесса, ночным хозяином города». Старшим в компании был двадцатитрехлетний Дмитрий Ещеркин. Он единственный из троих уже имел две судимости за хулиганство и попытку изнасилования.
Работник МУРа Дмитрий Колбаев так описывал внешность убийцы Розова: «Мне ни разу не приходилось видеть такого количества татуировок на теле одного человека — вся спина, грудь, руки, ноги были разрисованы крестами, кинжалами, револьверами, змеями, орлами...» На самом деле Колбаев, как и Шейнин, сгущал краски: у Розова имелось лишь две татуировки на ногах — револьвер, нож и змея. Все эти ужасы накручивались с одной целью: изобразить преступников закоренелыми грабителями и убийцами, эдакими носителями родимых пятен того капитализма, которого ни Розов, ни Федотов, ни Ещеркин в силу своего возраста и не нюхали...
Чекисты Леонюка, вроде бы смирившись с тем, что преступление носило уголовный, а не политический характер, как могли дополняли черты убийц зловещими деталями по линии своего ведомства. Так, о Федотове сообщалось, что он якобы «высказывал террористические настроения, заявляя, что, если бы ему представился случай, он убил бы тов. Сталина, и тут же карандашом проткнул глаза портрета тов. Сталина, вырезанного из газеты...» Розов же якобы «враждебно относился к советской власти, высказывался о тяжелом положении в колхозах, плохой жизни колхозников, отбирании у них хлеба, о тяжелом положении рабочих на производстве, низкой заработной плате и т. д.».
И Федотов, и Розов все это на следствии отрицали.
Приговор
29 декабря 1936 года убийц Прониной на время этапировали в Куйбышев. Это было связано с тем, что власти опасались нежелательных эксцессов в Мелекессе — убийцы действительно возбуждали всеобщую ненависть. С 17 по 20 января 1937 года в Мелекессе прошел открытый судебный процесс. Приговор выездной сессии Верховного суда СССР был суровым: Розов, Федотов, Ещеркин были осуждены к высшей мере наказания — расстрелу. Через четыре дня газеты сообщили: приговор приведен в исполнение.
Но прогремевшее на всю страну дело стало роковым не только для троих случайных убийц Прониной, но и для многих местных руководителей. Были сняты со своих постов первый и второй секретари Мелекесского райкома партии Егоров и Бахарев, редактор районной газеты Беляев и райпрокурор Симоненко, отданы под суд председатель райисполкома Коннов и заведующий райздравотделом Шишкин. Присмотревшись повнимательнее к районным властям, краевая комиссия обнаружила, что в мелекесском руководстве осело целое «чапаевское землячество», ибо первый секретарь райкома Егоров, назначенный в Мелекесс, «стал перетаскивать сюда своих друзей и соратников по г. Чапаевску, где он ранее работал». Такими «хвостами» Егорова оказались и председатель райисполкома, и редактор газеты, и заведующие ряда отделов райисполкома.
Были осуждены и начальники Мелекесского РО и РОМ НКВД Назаров и Артамонов. Первого за то, что «не принял никаких мер по охране Прониной, после убийства также никаких мер к розыску убийц не принял, так как был пьян и руководить операцией не мог... пьянствовал, занимался самоснабжением и различными преступно-хозяйственными комбинациями», — осудили на пять лет лишения свободы. Второй, как проявивший «полное бездействие по борьбе с преступностью... сам лично оперативную работу не вел и конкретно оперативной работой милиции не руководил», был осужден на два года.
На пороге стоял грозный 1937 год. В январе был лишен поста начальник УНКВД Леонюк, а позже снят и его помощник Рогожин. Были заменены начальник краевой милиции, начальник уголовного розыска, начальник политотдела милиции края. Кадровой зачистке подвергся весь командный состав милиции.
По итогам мелекесского дела были положительно отмечены лишь оперативники МУРа, раскрывшие убийц Прониной. Пятеро, в том числе Овчинников и Тыльнер, получили ордена Красной Звезды и «Знак Почета», остальные — внеочередное повышение звания.
Михаил ТУМШИС, Александр ПАПЧИНСКИЙ