Байки.. Шалава

Уж сколько раз оказывалось: мир технарей тесен. Всё равно, технарские истории образуются так, будто кто-то специально выстраивает хитроумные звенья случайностей, не будь, хотя бы одного из которых, не состоялись бы многие из них, в том числе и эта байка.
Слесарь сборщик и, что бывает чрезвычайно редко, он же лекальщик, Фёдор Ратников в первой когорте высшего технического легиона страны считался специалистом наивысшей квалификации. Работал он в одном из управлений Московского Энергетического треста. По роду деятельности, мне, Питерскому технарю, посчастливилось неоднократно пересечься с ним в совместной работе, и эти моменты истинного технического творчества всегда буду причислять к лучшим в моей длинной технарской биографии.
Трудовую жизнь Ратников начал в шестнадцатилетнем возрасте. Он был единственным сыном у отца-инвалида, поэтому в армию его не призывали. Работал он дисциплинированно, старательно, а поскольку заводская техническая школа в послевоенном Советском Союзе была одной из лучших в мире, рост и его технической эрудиции, и его квалификации был столь стремителен, что уже в двадцать лет его брали в лучшие бригады на выполнение самых уникальных и ответственных работ. В двадцать три, вернувшись из командировки, он узнал о неверности юной супруги и развёлся, после чего, по рассказам приятелей, «с горя» начал вкалывать по десять- двенадцать часов, изучая новую технику и новые технологии.
В Чехословакии сдавали энергетический объект. Для выполнения завершающего цикла, в помощь действующим, из Москвы были командированы двое спецов в возрасте тридцати четырёх и тридцати шести лет, а им в помощь – двадцатичетырёхлетний Ратников. То ли, вследствие свирепствовавшей тогда в Москве эпидемии гриппа, то ли, по причине простуды, полученной в дороге, но оба спеца, по прибытии на объект, слегли с высокой температурой. Ратников точно в срок выполнил все необходимые операции по шабрению, притирке и доводке настолько мастерски, что по окончании сборки комиссия единогласно произвела приёмку практически с пустым протоколом о разногласиях. В тресте Ратникова встречал сам управляющий, поздравив с присвоением высшей квалификации.
Внешне Фёдор выглядел, как многие Московские ребята его возраста; одевался неброско, но опрятно, вечерами много читал, любил Малый театр, кино и оперетту; о его личной жизни в те годы мне ничего не известно. Забавный случай рассказали мне в Реченске, куда однажды по персональной заявке был направлен двадцатишестилетний Ратников «спасать квартальный план». Дело там тёмное: то ли что-то с люнетом, то ли с конусом задней бабки станка, но шейка вала одного из важных изделий вместо цилиндрической стала по форме что-то вроде элипсоида вращения, правда, основная часть отклонений была на плюс, но дальнейшая токарная обработка требуемый результат дать не могла. Осмотрев объект, Ратников произвел необходимые замеры и доложил, что надеется на успешный исход сей невиданной миссии. Он начал медленно микрон за микроном снимать «лишний» металл при помощи специального (подаренного еще дедом) инструмента, правда, внешне сходного с обычным напильником. Уникальность операции способны оценить только технари-производственники: здесь и точность, и чистота поверхности (шероховатость), и ежеминутный контроль отклонений по трём осям, и прочее, и прочее… На четвёртый день на завод нагрянула комиссия во главе с новым секретарём обкома, который, совершенно случайно проходя мимо Ратникова, обратил внимание на его манипуляции и рассвирепел (в Советском Союзе высшее партийное руководство знало, что шейку вала напильником не обрабатывают). «Ты что творишь, варвар!?» - вскричал побагровевший секретарь. Ратников, мгновенно оценив комичность ситуации, «подлил масло в огонь», гордо выпалив: «Вывожу лупсоид!»
Секретари обкомов несли тогда нешуточную ответственность за срыв планов. Комиссия направилась в заводоуправление. Реченское заводоуправление располагалось в трёхэтажном красивом здании, именуемом «Белым домом», перед которым, на том месте, где полагалось быть «лужайке», простиралась невысыхающая огромная лужа, куда чьи-то заботливые руки понабросали кирпичей и досок. Наверное, меня преследовали, то дорожно- строительные, то метеорологические аномалии, но со временем, лужи перед заводоуправлениями стали восприниматься мной, как неотъемлемая часть промышленного пейзажа. Сотрудники привычно скакали по кирпичам и доскам, дамы проделывали это порой, даже с чарующей грацией.
Секретарь обкома, оценив положение, решительно направился напрямик через лужу. Директор завода из-за спины кому-то дико погрозил кулаком. Совещание продолжалось уже полтора часа; секретарь распекал по полной; а когда напоследок решил «врезать» про напильник и уже начал что-то излагать, к директору подошла дама и прошептала информацию, выслушав которую, директор встал и, извинившись, доложил, что квартальный план пятнадцать минут назад выполнен полностью. Комиссия поспешно покинула заводоуправление и по свежеуложенному, еще дымящемуся асфальту, покрывшему пространство, только что бывшее лужей, направилась к тому самому изделию, над которым «колдовал» Ратников. Изделие уже проходило испытания, - все параметры были в норме, и взоры перешёптывающихся собравшихся устремились на героя-волшебника. «Вот вы на меня давеча посмотрели, как на дурака, - весело сказал секретарю рабочий, - я ничего не понимаю в вашей работе, а вы посчитали, что всё понимаете в моей, где же ваша логика с Марксистской диалектикой?». Секретарь, широко улыбаясь, протянул ему руку: «Критику признаю, но ты сам виноват, - откуда мне было знать, что передо мной сам Ратников?»
Шли годы; до меня доходили слухи, что Фёдор схоронил отца, а через некоторое время, что, вроде бы, женился и, вроде бы, - удачно. И снова, ежели бы не случай… Однажды мне было поручено курирование изготовления некоторых узлов изделия специального назначения, и это привело меня на Приуральский металлургический завод, где близко сошелся я с начальником литейного цеха Степаном Анатольевичем Ерёминым. А произошло это вследствие, опять же, случайного сочетания некоторых обстоятельств. В период моей командировки заводская гостиница была отдана спортсменам, прибывшим на какие-то соревнования. На заводе мне предложили остановиться в одной из квартир, специально предназначенных для командированных.
Ерёмин, узнав, где мне предложено устроиться, хитро улыбнулся и поведал: оказывается, руководство завода держит несколько таких квартир для разного рода особых случаев, в частности, если говорить о таких, как я, - дабы разгрузить себя от настойчивости (или назойливости) отдельных, чересчур трудолюбивых командированных. Дело в том, что в этих квартирах горничными служили весьма привлекательные, воспитанные молодые женщины. Нет, пусть читатель не подумает, будто бы там происходили всякие неприличности, но… домашний уют, приятное общение, делали своё дело, и командированные стремились пораньше удрать с завода к «домашнему очагу»; возможность мимолётных романов также не исключалась. Так как дело нам предстояло чрезвычайно важное и ответственное, Еремин решительно настоял, чтобы я на все три дня командировки поселился в его квартире, где кроме него проживали его жена и четырнадцатилетний сын. Однажды, по пути с завода к Ерёминскому дому произошла, опять же, совершенно случайная встреча. Из подкатившего к тротуару автомобиля вышли мужчина лет тридцати пяти и очень яркая, красивая брюнетка в возрасте чуть больше двадцати. Эта, на вид супружеская пара, вежливо поздоровавшись с нами, направилась в ресторан. Я спросил про них и услышал начало истории, продолжение и окончание которой узнал уже в следующие приезды в этот город. Обобщив раздробленные изложения с комментариями начальника цеха, передаю её, так сказать, уже в фантазиях моего восприятия.
В Приуральске Динку-Шалаву знали все, - городок маленький, а фигура уж больно броская. По единодушному приговору добропорядочных граждан Шалава определялась, как абсолютное зло, следовательно, даже шапочное знакомство с ней, гражданами, внимательными к своей репутации, считалось недопустимым; хотя, совсем недавно те же граждане, что их совсем не смущало, - имели суждение о ней совершенно иное.
Дина родилась в семье нетипичной для промышленного городка. Отец работал баянистом в Доме культуры электростанции, вследствие чего, как это водилось в послевоенные годы, приглашался на частые тогда свадебные застолья, где его творчество оказывалось востребованным в качестве музыкального сопровождения; там он познакомился с будущей женой, мамой Дины, устроив её «по знакомству» в Дом культуры буфетчицей. Десяти лет супружеской жизни хватило, чтобы он спился и пропал, разделив судьбу многих свадебных музыкантов. Мама Дины оказалась предрасположенной к частым сменам утешителей одинокой несчастной женщины.
Несмотря на неблагоприятные семейные условия, девочка росла дисциплинированной и трудолюбивой; она хорошо училась, всегда была опрятна, приветлива и общительна. Городская молва отмечала тогда: слава богу, не в маму. Окончив школу, понимая, что по совокупности обстоятельств карьерный рост для неё невозможен, девушка устроилась на курсы машинописи, а затем, по «протекции» мамы была принята машинисткой в Дом культуры. К совершеннолетию Дина превратилась в яркую красивую брюнетку, - идеальный магнит для восхищенных мужских взглядов.
Крутой разворот в её жизни наступил, как следствие внезапной кончины старшей сестры мамы, тети Любы, у которой Дина ночевала во время маминых застолий с любовными продолжениями, что происходило два-три раза в месяц. В преддверие очередной вечеринки Дина предприняла попытку устроиться у кого-нибудь из подруг, но они, пошептавшись с мамами, вежливо отказали. На первой вечеринке мама со строгой улыбкой предупредила гостей: «Уговаривать Динку не запрещаю, а силой руки распускать не позволю!». Четыре вечеринки оставили у девушки чувство гадливости, а мама сказала: «Ладно, приглашу следующий раз кого-нибудь помоложе, может выберешь; и что ты всё девкой ходишь?». Перед пятой вечеринкой мама расхваливала двух ребят: работника сцены Лёню и осветителя Тёму. Про последнего добавила: «Тёмку крепко держит под юбкой Люська, но Люське под сорок, и она тебе не соперница.». Собрались гости; Лёня и Тёма показались Дине развязно-самоуверенными, хотя и не лишёнными смазливости субъектами, они наперебой начали отвешивать ей «изящные» комплименты; девушке сделалось совсем тошно, и она ушла. На улице было прохладно, и она пошла на вокзал в надежде «покимарить» в зале ожидания. Яркая привлекательная внешность девушки не оставила отдельных обитателей зала ожидания равнодушными, - начались подсаживания, вопросы, расспросы, прикосновения и проникновенные откровения; усталая и одинокая она покинула вокзал. Прослонявшись по городу ещё сколько-то, Дина продрогла и в половине второго ночи возвратилась домой. Мама вышла к ней на кухню, выставила на стол остатки «пиршества» и посоветовала выпить водки. Дочь послушно выпила, покушала, а затем, теряя адекватность восприятия происходящего, была бережно раздета и уложена мамой в постель, где уже спали Лёня и Тёма. Дальнейшее образовало собой перепутанный клубок душевно-физиологических страданий, поразивших её несчастное, обездвиженное тело. Пробуждение было ужасным: мерзко превращённая в женщину, она лежала посередине тахты, а справа и слева спали, соответственно, Лёня и Тёма, словно два упившихся клеща.
Собрав остатки сил, она побежала в ванную, а через полчаса оттуда вышла злая и уверенная в себе Шалава, которая, небрежно запахнув халат, попеняла маменьке, что ребятишки её – дрянь, а не любовники. Когда же они начали ежедневно грубо её домогаться, она быстро нашла себе покровителей из городского криминалитета: сначала Лёву-красавчика, затем Сашу-тихого. Последним и решающим зигзагом невиданного взлета Динки-Шалавы стала её «коронация» в любовницу Додика. Додик прочно удерживал верховную криминальную власть в Приуральске и области; он отсидел два срока, но, как-то досрочно выпутался, а в описываемый период, сосредоточив в своих руках все нити управления, осуществлял руководство операциями, не принимая в них непосредственного участия.
Вокруг Шалавы быстро образовался вакуум: многие ей завидовали, многие её ненавидели, но боялись все. Мама, на людях осуждающая дочь, внутри была горда и счастлива. Додик был щедр на наряды и украшения для любовницы, не забывая и маму, которую именовал «тёщицей». Очень скоро молва порешила: раз уж так вышло, пусть себе живет Шалава да радуется, нас-то это не касается.
А что же Шалава? Да ничего, вырасти она, например, в «лихие девяностые», или в начале века нынешнего, словом, - в наше теперешнее время: с теперешней школой, на теперешних шоу и кинофильмах, на теперешней литературе, которую, правда, из молодежи-то мало кто и читает. Но она-то выросла во времена совсем иные, - когда просто вот так, вокруг тебя, в твоем тихом уютном городке, взрослые дяди и тети, и молодые, и постарше, ходили на работу на электростанцию или металлургический завод; образовывали семьи и рожали детей; вечерами ходили в кино, в драмтеатр, в библиотеку, или на каток; ездили в отпуск: кто на Байкал, а кто на море. Конечно, сегодня молодежи объяснили, сколь серой и примитивной была та жизнь, но господа, будьте же снисходительны и милосердны: не осуждайте душевных причуд этой взбалмошной красотки, когда она, люто возненавидев преклонение своего окружения, роскошную жизнь и свободу, возмечтала разделить судьбу простого советского труженика. Вы только представьте: кроме как на любимый всеми кинематограф (романтических телесериалов тогда ещё не было), она ведь массу времени истратила на чтение; а там были (так уж вышло), и Гюго, и Достоевский, и Куприн. Всё прежнее, правильное, советское, - отторгло её. Она, вдруг, ощутила себя отверженной, униженной и оскорблённой; перед ней разверзлась ужасающая бездонная яма; подступила самая страшная разновидность тоски, в основании которой лежала, как ей казалось, полнейшая безысходность.
Нередко снился один и тот же страшный сон: она ощущала себя, ну кем-то вроде Пушкинской Людмилы, ожидающей своего Руслана на большом зелёном поле, уставленном удобными лежанками и столами, ломящимися от яств. Поле это, обнесено было частыми железными прутьями, высотой с пятиэтажный дом, образуя огромную железную клетку, а сверху простиралось бездонное голубое небо с плывущими белыми облаками. Внезапно она обретала способность летать. Яркой молнией вспыхивала надежда: стоит ей перелететь через эту железную ограду и… - свобода! Она с трепетом подлетала к ограде и, поднимаясь всё выше и выше, обнаруживала, что краешек неба возле неё чуть запотел; но этого не могло быть, - небо не может запотеть. В соответствии с жанром кошмарного сна, - невыносимый ужас охватывал её от осознания, что клетка плотно накрыта сверху толстым, кое-где запотевшим стеклом, что из клетки ей не вырваться и до неба не долететь никогда.
Светало, Дина откинула край одеяла, села и осмотрелась: пошлая безвкусица дорогого убранства комнаты, пропахшей табачным дымом, каждое утро вызывала чувство брезгливости; рядом, дыша перегаром, сопел Додик. Мозг вновь и вновь принимался выстраивать сценарии освобождения, и каждый раз в финальной части любого плана вырастало непреодолимое препятствие, имя которому Додик. Однажды она задумала сделать попытку уехать в Челябинск и как-то устроиться на завод к дяде, а о замысле посоветовалась с подругой из любовниц братвы. Та не прсто рассоветовала, но нарисовала жуткую картину порядков, установленных Додиком в среде двух десятков приближённых подельников. Из «общества», так Додик именовал шайку, выход не допускался категорически. Подруга рассказала, что было несколько попыток вырваться из «общества», она знала о двух: двадцатипятилетний парень через четыре дня после побега был найден мертвым на железнодорожных путях; двадцатилетняя девица, любовница приятеля Додика, с суровым наказанием была возвращена аж из Ленинграда, что продемонстрировало всем могущество Додика и разветвлённость его связей.
Дина продолжала работать машинисткой в Доме культуры энергетиков; Лёня и Тёма боялись ее и старались не показываться на глаза. Лёва-красавчик и Саша-тихий исчезли из города на следующий же день после «свадьбы» Додика и Шалавы. Дом культуры был единственным местом, где Дина могла, пусть скупо и официально, но по-человечески просто общаться с некоторыми сослуживцами, однако, это скромное общение Додику не нравилось и вскоре Дина была вынуждена уволиться. Западня, в которой она очутилась, помимо отвращения, по мере возрастного продвижения женщины по первым же годам третьего десятилетия жизни, породило нарастающее и укрепляющееся состояние бабьей обиды. Общепринятое восприятие Динки-Шалавы, как женщины распутной, погрязшей во всех мирских грехах, возбуждало в ней внутренний протест; больно ранила и оскорбляла неправедность, когда добропорядочные граждане (как правило, женщины) с возмущением (а кое-кто, хотя конечно вряд ли, но и с завистью) обличали аморальность её устремлений к неуёмности и неразборчивости чувственных утех. А обида- то в том и состояла, что никаких утех не было, не было ни единой минутки бабьего счастья: Лёня и Тёма оказались полуизвращенцами, Лёва-красавчик, - чёрт его знает, что такое – ни мужик, ни баба, Сашу-тихого трезвым она не видела. Что же касается Додика, то очень скоро выяснилось, что он, изрядно поистаскавшись и поистрепавшись в молодости, переболел, к тому же, некоторыми экзотическими болезнями, что в совокупности привело к заметному угасанию молодеческого пыла, а Шалаву, как самую красивую бабу в городе, он взял в любовницы, так сказать, «для представительства», да ещё для печатания на машинке нужных бумаг. Не будем фантазировать, как бы развивалась эта история, случись она в нашей теперешней, - свободной демократической стране, но она случилась в Советской России в конце 1960-х годов.
Наращивание производства на Приуральском металлургическом заводе требовало дополнительной электроэнергии, для выработки которой, на местной электростанции запланирован был срочный монтаж нового энергоблока. В Приуральск из разных городов страны съезжались монтажники разных уровней: инженеры, рабочие, наладчики… Монтажники энергетического оборудования – особая категория рабочих, которая формировалась, - как результат воздействия, главным образом, трех факторов. Основной фактор – необходимость чрезвычайно высокой квалификации, другой фактор – довольно длительные командировки. Вот и получается: пока молодой и лёгок на подъём, - квалификация не ахти, а когда квалификация выросла, - глядишь, уже за тридцать (а очень скоро и за…) и уже не хочется мотаться вдали от семьи, от дома. Дабы как-то сбалансировать упомянутые факторы, государство установило третий фактор – весьма солидную оплату труда. Сами монтажные организации работали и располагались чаще всего в крупных городах, а при необходимости командировали своих специалистов на объекты и внутри СССР, и за рубежом.
Первая волна «трудового десанта», прибывшего в Приуральск, состояла главным образом из молодых ребят и предназначалась для производства работ, не требующих высокой квалификации: заливка фундаментов, укрепление или возведение несущих конструкций, монтаж несложных единиц вспомогательного оборудования. С самого начала между приезжими и местной братвой стали вспыхивать ссоры. Руководители строительно-монтажных подразделений не понимали причин конфликтов и обратились за разъяснениями к директору электростанции Юрию Семеновичу Данцевичу, который, в общих чертах обрисовав криминально-хулиганский «порядок», насаждённый Додиком в городе при бездействии (а, порой, и содействии) органов милиции, порекомендовал в вечернее время, а тем более ночью общежития не покидать. Порекомендовать – дело нехитрое, но что в живой природе способно сдержать и смирить в юных созданиях великий и неодолимый зов предков? В библиотечном зале общежития появился источник музыкального сопровождения вечерних досугов, что привело на танцы городскую молодежь. Время-от-времени вспыхивали конфликты и даже драки, а через два месяца погиб один рабочий, - его сбила машина, когда он возвращался в общежитие, проводив девушку домой; машину не нашли, дело замяли.
Между тем подготовительный цикл работ был близок к завершению, началась незаметная снаружи ротация кадров: стали прибывать рабочие, высокая квалификация которых соответствовала требованиям, предъявляемым к качеству уникальных операций монтажа и наладки энергетических турбоагрегатов. Сограждане, далёкие от техники и производства, вряд ли представляют, что Государственный план в определённые моменты зависел от слаженной работы небольшой бригады, а порой, - от грамотного, выверенного действия одного рабочего. Рабочие эти, хорошо известные поимённо высшему партийно-хозяйственному командному звену, составляли тогда золотой кадровый ресурс страны.
Понимая, что за контингент внешне простецких, весёлых ребят в возрасте, где-то, от двадцати пяти до тридцати пяти лет прибывает на станцию, директор Данцевич пригласил для откровенного разговора Додика.
- Зачем звал, начальник?
- Послушай, Додик, на станцию начали прибывать высококвалифицированные рабочие, посоветуй своим не задираться, ну подождите немного; через три-четыре месяца будет пущен энергоблок и все разъедутся.
- Вот что ты говоришь? Какие-то другие работяги; не знаю никаких других, работяги – они и есть работяги, что я могу сказать моим ребятам? Как нам делить твоих тружеников на обыкновенных и необыкновенных?
- Видишь ли Додик, стройка эта под высоким контролем, я прошу тебя: пусть в городе всё будет без эксцессов.
- Что ты меня пугаешь, Семёныч? Дочки твои ходят свободно, кто их обидит? А ребята подерутся немного, что за беда? Молодые везде из-за девок дерутся.
Беседа продолжалась недолго, Данцевич констатировал, что Додик его не понял. Наступило лето, танцы из библиотеки переместились на площадку возле общежития. В выходные дни командированные, как и горожане, отдыхали на живописном озере рядом с городом. Неприятные инциденты не прекращались; иногда рабочие, получив «бытовую травму», вынуждены были пропускать смены и дежурства. Монтаж мощного турбоагрегата подходил к завершающей стадии, когда один из монтажников утонул в озере, а другого нашли мертвым, якобы, в пьяном виде упавшим на рельсы с моста, как было сказано в медицинском заключении, хотя сослуживцы покойного утверждали, что тот вообще не пил спиртного.
В этот период, для выполнения уникальных операций, из Москвы в Приуральск на три недели был направлен Фёдор Ратников. Два дня промелькнули в подготовительных хлопотах; собственно, серьёзные практические действия развернулись на третий день, который выдался на редкость удачным, что предопределяло ожидаемый результат, напрямую связанный с Государственным планом; руководство удовлетворенно потирало руки. Усталый Фёдор Ратников, задержавшись часа на четыре после рабочего дня, теперь отдыхал, сидя на скамейке возле общежития. Танцы были в разгаре. Тридцатидвухлетняя крановщица, сидевшая рядом, посмотрела на него так, что не пригласить её он не мог. Потом образовались какие-то пляски, и две девицы, подхватив под руки, вытащили его на середину площадки и завертели в забавном круговороте, - даже усталость прошла. Объявили «белый танец»; прекрасная брюнетка выросла, словно из-под земли, представилась Диной и пригласила. Ратников почувствовал, как десятки взглядов обратились на них со всех сторон. В медленном движении они прижимались друг к другу (а иначе, кому нужны эти танцы?). Двадцатитрёхлетняя женщина приворожила к себе сразу, но сердце его дрогнуло, когда на него устремили затравленный, молящий взор огромные, полные слёз глаза, а губы чуть слышно шепнули: «Спаси меня, Федя!». Нетрудно догадаться, что от такого обращения женщины у любого нормального мужика голова пойдёт кругом. Дина, прекрасно осознавая причину всеобщего повышенного внимания, быстро увела Ратникова с площадки. Она привела его в квартиру матери, которая уехала на месяц в Крым, зная, что Додика не будет в городе ещё три дня. И наступила ночь, и состоялась любовь, да такая, что ежели и возможно говорить о ней, то уж конечно не мне, и не с моими талантами. Про Динку-Шалаву Фёдор был и осведомлён, и предупреждён, но эта ночь разбила в пух и прах и его установки, и его понятия. Под утро Дина задремала после невиданных радостей и чудес страстного нетерпения, трогательной нежности и тихой покорности, а он любовался ею, чётко осознав две простые истины: никакой Шалавы нет и никогда не было; а жизнь его отныне и до веку принадлежит вот этой, ставшей, вдруг, бесконечно дорогой, беспокойно вздрагивающей во сне женщине.
Проснувшись, Дина сразу же начала выпытывать у ничего не понимающего, всё ещё шального от свалившегося на него счастья Фёдора, адреса высшего звена его иерархической производственной системы; она внимательно листала его записную книжку, что-то себе выписывая. Так ею был получен домашний телефонный номер управляющего Московским энергетическим трестом, по направлению которого работал Ратников. В отличие от Фёдора, Дина остро ощущала нависшую над ним угрозу: через два дня приедет Додик, и… Она слышала о «несчастных случаях» с рабочими и не питала никаких иллюзий относительно методов Додиковых псов; просчиталась она только во времени прибытия Додика.
Влюблённые едва вышли из подъезда, как к тротуару подкатили два автомобиля: первым остановился «Москвич», за ним милицейский «Газик». Из «Москвича» вышел Додик, который в мгновение схватил Дину за руку и потащил к машине; затолкать Дину в «Москвич» помогли двое крепких парней, выскочивших из милицейского «Газика». Ратников бросился к Дине, но был жёстко остановлен двумя милиционерами, после чего в милицейской машине был препровождён в отделение милиции, где на него составили протокол о драке и сопротивлении сотрудникам милиции. Был субботний день, поэтому исчезновение Ратникова осталось незамеченным. Додик доставил Дину в свою квартиру, сильно ударил по щеке, отобрал ключи и ушел, заперев дверь снаружи. Отчаяние, охватившее женщину, сменилось нарастающей лютой ненавистью. Как нельзя кстати, пригодилась воровская «фомка». С яростью взломав дверь, пленница сразу же кинулась на почту и заказала телефонный разговор с Москвой. Дрожащей рукой, дабы не сбиться, она написала на листке то, что через полчаса ожидания передала управляющему трестом: «Фёдор Ратников в большой опасности, как и многие ваши ребята в Приуральске. Бандиты безнаказанно запугивают рабочих и подстраивают несчастные случаи. В городе есть милиционеры, которые заодно с бандитами. Я – Дина Сергеевна Соловьёва. Только вы можете спасти ваших рабочих.». Управляющий не сразу «врубился» в ситуацию, уточняя факты и переспрашивая об обстановке и обстоятельствах; а на прощание, поблагодарив Дину Сергеевну за сигнал, заверил в скорейшем установлении закона и правопорядка.
Дина, стараясь быть незамеченной, прокралась в квартиру матери, заперлась на все замки и стала ждать, сама, толком не понимая, чего. Начинало темнеть, когда в квартиру позвонили. Не зажигая свет, она замерла и прислушалась, - за дверью послышались мужские голоса, которые вскоре затихли. Она через занавеску посмотрела в окно и увидела двух милиционеров, выходящих из её подъезда. Настала ночь, о сне не могло быть и речи. Лишь под утро, едва задремав, она была разбужена звонком в квартиру. Она прислушалась, после ещё одного звонка, в дверь постучали и снаружи влетело счастье: «Динуль, если ты здесь, открой, — это я, Федя.». Да, на пороге стоял Ратников. Оставлю влюблённых, с просьбой к читателю дорисовать финал этой сцены.
Так что же всё-таки произошло? Да то, что могло и должно было произойти в Советском Союзе. Его величество Государственный план вольностей не допускал. Звонок Дины привел управляющего трестом в состояние всесокрушающего негодования: золотой кадровый ресурс треста (а значит и страны) и Государственный план в этом чертовом Приуральске, как оказывается, зависит от каких-то додиков, или дудиков; в конце концов, у нас что? Советская власть или западная демократия с правами какого-то никому непонятного человека? Дальнейшие события развивались следующим образом. Через полчаса после сигнала из Приуральска управляющий доложил о ситуации министру, согласовав дальнейшие действия, затем позвонил в соответствующий отдел Комитета Государственной Безопасности (КГБ СССР). Эта серьёзная организация отреагировала мгновенно и максимально жёстко: в Приуральск был направлен уполномоченный в звании полковника, который (как говорят, оперативно изучив обстановку) перед вылетом позвонил начальнику милиции Приуральска, который выслушал уполномоченного, вытянувшись во фрунт, и постоянно меняя цвет лица. По окончании разговора он понял одно: ему любезно предоставлен единственный шанс не расстаться с погонами, для чего следует немедленно «удавить» всех мало-мальски причастных к Додиковым фокусам. Разослав срочные телефонограммы по городским и пригородным отделениям, начальник милиции через пару часов собрал весьма внушительное войско с оружием, автомобилями и собаками. Невиданных масштабов облава деморализовала и потрясла криминалитет Приуральска. Двое хорошо вооружённых сержантов были направлены на поиски Дины Сергеевны (она видела их в окно) для её защиты от братвы и Додика, который, как скоро выяснилось, подобно хитрому лису исчез из города. Уже под утро до начальника милиции дошла информация, что специалист высшей квалификации Фёдор Николаевич Ратников, задержан и пребывает в одном из отделений милиции. Побагровев, начальник самолично поехал и арестовал милиционеров, задержавших Ратникова, принёс Фёдору Николаевичу глубочайшие извинения и подвёз его по названному адресу.
Вскоре состоялись суды и «общество» перестало существовать. Во время следствия джентльмены удачи валили вину друг на друга, а на последнем этапе, объединившись, - на Додика. Дело вышло резонансным, сроки получили немалые; Додик был арестован и осужден на пятнадцать лет, а через три года его нашли мёртвым, - он в гололедицу разбил голову о железную ступеньку – несчастный случай.
Много лет спустя, технарская судьба вновь занесла меня в Приуральск. Степан Анатольевич Ерёмин стал главным инженером завода. Встретились – разговорились.
- Как работается главным?
- Вот и я спрашиваю предшественника: «Как бы ты, ну скажем, для журналисточки, в нескольких словах расписал нашу работу?».
- А он что?
- А он что, смеётся: «Не люблю многословия – каторга!».
Степан Анатольевич недавно вернулся из Москвы, видел Ратниковых: Федор Николаевич всё по заграницам; Дина Сергеевна – секретарь-машинистка в тресте; старший сын – инженер; а дочка поступила в театральный, - такая раскрасавица-шалунья, - вся в маму.