Яна прошла вслед за девушкой-администратором в безликий светлый кабинет и опустилась на банкетку. Времени ещё достаточно. "Ну сколько он провозится? Ну два часа от силы. Ну три. Запись, конечно, на эксклюзивный макияж. Фото в профиле - как нужно... Надеюсь, мастер понимает, что за такие деньжищи работа должна быть максимально реалистична? - Яна в ожидании визажиста теребила сумочку на коленях, раскрывала и защелкивала металлическую застёжку. "Клац... Клац..." Словно падают на холодный кафель мелкие металлические штучки. Зубы, например... Искусственные металлические зубы, она такие видела однажды, на вскрытии, девчонок ещё тогда тошнило.
"Близко подходить не придётся, - мысли мчались по кругу, передуманные тысячу раз, - в дом входить не буду. Свечу зажгу у калитки. Не настоящую, ту задует. Икеевскую, на батарейках, она в сумочке, в переднем кармашке. Через окно не разглядеть. Она не спит, раньше полуночи не ложится, ждёт, когда позвоню. В восемь... Я всегда звоню в восемь, иначе она беспокоится. Сегодня не позвоню. Запаникует, будет слать сообщения... Как в феврале...".
Мастер вошёл неслышно. Яна вздрогнула, уронила сумочку с колен, тут же вскочила, сцапав её резким раздраженным рывком. Ей представлялось, он будет красивым, загадочным, с бархатным низким голосом маэстро. Привычный к общению с вип-клиентками, обходительный.
Он был в белой униформе, застегнут на все пуговицы. В медицинской маске и в шапочке, бледен и стёрт, никакой. И голос не бархатный. Безличный.
Вот только глаза. Глаза странные, тоже, кажется, белые, выцветшие до застиранного больничного. Но живые.
Цепкий внимательный взгляд.
Она подписала договор, не читая, с презрительным невниманием. Показала наброски, устроилась в кресле, в ожидании закрыла глаза, сумочка на коленях, руки теребят замочек. Щёлк. Щёлк. Щёлк.
- Прошу Вас убрать сумочку на подоконник. Микродвижения могут повредить нанесению макияжа, - голос мастера суховатый, безжизненный, вклинивается в мысли, раздвигает их, будто кончик холодного скальпеля. Она нехотя откладывает вещицу, руки надо бы чем-то занять, невыносимо удерживать их неподвижными. Но мастер кивает на подлокотники, и она подчиняется.
- Вы ведь хотите, чтобы образ получился идеальным, верно? - Он неожиданно склоняется над ней, белёсые глаза требовательны и странно-печальны, а голос внезапно приобретает ту самую обворожительно-низкую хрипотцу.
- Д-да, - обмерев от неожиданности, отвечает Яна, пальцы судорожно обхватывают подлокотник.
- Тогда придётся потерпеть, - ещё мгновение под этим странным притягивающим взглядом, затем мастер отстраняется, слитным жестом натягивает перчатки. Подходит к колонке в углу. Кабинет наполняет тягучая, но приятная музыка.
- Расслабьтесь, глаза можно закрыть Работа долгая, - говорит мастер, - мы приступаем.
Яна прикрывает веки, погружается в ощущения, сначала привычные, даже приятные - тампон с мицелляркой, чуть заметная влажная мягкость тона, сухой порошок невесомой пудры. Затем бровь, а за ней щеку ощутимо стягивает - подсыхает жидкий силикон. Лицо постепенно становится чужим. Кукольным. Отмершим.
"Тогда, в феврале... Почти получилось... Кто же знал, что соседка... В два часа ночи, гости, выпивка кончилась... Заглянула через дом, свет горит, вдруг найдётся беленькая, в запасе. Ведь она без сознания уже была, кончалась... Почувствовала, видать, что свалится сейчас, только и успела, что цепочку скинуть да замок открыть. Соседка как увидала, весь хмель сшибло сразу, в скорую давай звонить, мой телефон где-то разыскала, да это разве сложно, он прямо над столом, на обоях прямо, красным толстым маркером. А я сразу трубку схватила, ждала... Как причитала она там, в приёмном покое, как жалела меня, всё хватала своими холодными толстыми пальцами, а изо рта душно несло сивухой".
Пальцы мастера творили там, в небытие, выщипывали, отряхивали, накладывали мазки. Погружённая в транс, Яна бездумно прислушивалась к этим прикосновениям, будто в такт с медленными, почти гипнотическими ритмами музыки.
"К двенадцати она уже с ума сходить будет, - мысли тоже стали тягучими, ворочались, как снулые рыбы, - к дому близко подъезжать не стану, машину оставлю за воротами, приметная. Охранник, конечно, уже не дежурит, ушёл ещё в сентябре, что там сейчас караулить, дома пустые, в основном, стоят".
Яна проваливалась в сон, домик встал перед ней, как наяву, летний, солнечный, ладный, как игрушечка. Гряды она, конечно, сразу уберёт, никогда не понимала, что за радость лето проводить кверху задом. Наймёт абреков этих, как их, пусть сроют там всё, газон раскатают. Мавританский. Тюль первым делом содрать, деревню эту, рольставни поставить. Салфеточки, статуэточки - все в помойку стащить. А так там довольно миленько внутри, Жоржику понравится... Ремонт, конечно, сделать придётся, выкинуть это старьё...
Прошёл час, за ним второй. Лицо под слоем грима постепенно тяжелело, теряло чувствительность. На тех местах, где мастер положил искусственные шрамы, немного зудело. Но нужно было терпеть. Терпеть. Она так долго терпела, совсем немного осталось.
- Надеюсь, элементы костюма не нужно будет натягивать через голову, - приглушённо произносит мастер.
Яна слегка поворачивает голову справа налево. Накладки на зубы слегка приподнимают верхнюю губу, там тоже шрам, силикон уже схватился, и она ощущает в этом месте едва заметный, но навязчивый пульсирующий зуд, как бывает при простуде. Костюм у неё в машине. Даже не костюм, так, деталь. Яркая цветная безрукавка и шейный платок, зелёный. Такой тёмный, болотный цвет. Яна долго подбирала его по фотографии. Наверное, столько усилий ни к чему. Она же не войдёт в дом. Только прильнет к окну. К запотевшему окну. С тёмной улицы, где ветер и тьма. Прильнет и поднесёт свечу, совсем близко. Платок в её свете будет, наверное, серым. Ни к чему было подбирать платок, ни к чему тратиться на эксклюзивный макияж. Жоржик сказал бы: "Выпендрёж!". Но он не скажет. Не узнает. Никогда не узнает.
Работа мастера окончена, нужно подняться. Всё тело затекло от неподвижности, и на одну минуту Яна вдруг чувствует себя неживой. Фарфоровой куклой, старой, уродливой, руки и ноги не гнутся в суставах, лицо осыпалось щерблеными надломами. Когда она, наконец, отрывает ладони от подлокотников, на секунду ей кажется, что с тихим скрежетом обламываются белые фарфоровые пальцы.
"Хорошо, что фарфоровые, - проскальзывает странная гипнотическая мысль, - ведь придётся скрести по стеклу".
Взглядывает в зеркало и отшатывается. Перед ней тётка Ольга, до самой мелкой чёрточки памятная по тем кошмарным фотографиям. Настолько её лицо, её черты. Как живая... Нет... Неживая. Как в тот день, когда они с матерью нашли её, истерзанную, в кустах за платформой пригородной электрички. Тёткина зелёная брезентовая сумка валялась поодаль, в канаве, пирожки из свертков рассыпались, втоптаны в грязь, пахнут сладко, приторно... Тленом.
Мастер сделал невозможное, добился полного перевоплощения. Абсолютного портретного сходства. Яна смаргивает пелену перед глазами, всматривается в зеркало. Каждый штрих, каждый шов идеален. Эксклюзив.
"Только не дождь", - думает Яна, выходя во тьму. Но дождя нет, воздух неподвижен. На мобильном семь пропущенных. Она смотрит на часы: пора ехать. Достаёт с заднего сиденья приметную цветную безрукавку, обматывает шею болотным платком. Включает зажигание.
Звонок дребезжит, взламывая череп, и приходится ползти к двери. В голове шумит океан, крутится зелёный болотный смерч. Из смерча выныривают поочерёдно лица. Холодное - мастера в белой маске. Изломанное, белое - тётки Ольгино. И ещё одно, в дымке запотевшего стекла, искривлённое ужасом и тревогой. Это лицо приближается, силясь разглядеть её сквозь тьму, а потом отшатывается и исчезает. И глухой стук. И тишина.
Дребезжание не прекращается. Яна кое-как добирается до глазка, там Жоржик, стоит, приплясывая, в левой руке хризантемы веником, в правой бутыль. Яна морщится от раскалывающей череп боли. Кое-как справляясь с замком, открывает.
Жоржик обмирает, глядя на неё, хризантемы падают на пол прихожей. На секунду ей кажется, что он сейчас осядет вслед за цветами, грузным неопрятным кулём.
- Разобьёшь же, дурак, - хрипло говорит она, тянется и отбирает у него бутылку. На лицо Жоржика медленно возвращается осмысленное выражение. И тут Яна понимает, что, вернувшись домой заполночь, так спешила опустошить бар, что не смыла макияж.
- Ого, подруга, ты что, всю ночь, что ли, красилась? - голос Жоржика слегка подрагивает, он недоверчиво тянется к Яниному лицу, осторожно трогает шрам на губе, - Господи, я чуть в штаны не наложил! Да ты профи, детка! Всю ночь, похоже, куролесила, а личико... Жуть берёт, даже не размазалось нисколько.
- Да, хороший макияж, - рассеянно отвечает Яна, ощупывая лицо: отекло, но почти не зудит, хоть она и продрыхла с этими слоями грима, считай, до полудня. - Эксклюзивный... Слушай, Жоржик, будь дружком... Ты давай, налей пока. Там, в холодильнике закуска какая-то осталась со вчерашнего, даже, по-моему, тортик... А я схожу отмоюсь.
- Давай-давай, а то на тебя смотреть без содрогания нельзя, - Жоржик уходит на кухню, уютно шуршит там помятым букетом, звякает стопками. Яна идёт в ванну, стараясь не бросить взгляд в зеркало, даже нечаянно, даже искоса. Влезает в душевую кабинку, долго и с удовольствием плещется, мыльные струи стекают по лицу и груди...
Наконец , разгоряченная, отодвигает вбок дверцу кабинки, растирается пушистым полотенцем, кричит в ответ на призывы Жоржика из кухни, мол, иду, сейчас. Обтирает полотенцем распаренное лицо. И натыкается пальцами на грубый выступающий рубец.
Яна медленно поднимает взгляд и в запотевшем тёмном зеркале видит своё отражение. С нетронутым эксклюзивным макияжем.