---
От стены соседнего здания оторвалась невысокая тень и направилась в сторону пьяного. Дойдя до Прокопьева, человечек замедлил шаг и воскликнул, всем своим видом выражая радость:
– Арсентий Петрович! Вы?! Не ожидал вас увидеть! Гуляете?
– А, это вы… Вас, кажется, Иваном зовут? – Прокопьев присмотрелся к подошедшему, узнав в нем секретаря Ивана Архипова. – Да, мы с вами знакомы. Я отдавал вам бумаги для передачи в фельдъегерскую службу. А теперь они пропали! Да-с! – Язык у инженера заплетался. – Но, вы знаете, что?! У меня есть новое изобретение! И оно… оно… – Прокопьев привалился к стене здания, чтобы не упасть. – Оно опрокинет ге-ге-ге-гегемонию Европы и сделает Российскую империю самой сильной державой в мире! И к черту пацифизм! К черту Герцена! Кто сильный – тот и прав!
Иван Архипов засмеялся и подставил плечо заваливающемуся набок инженеру.
– А знаете– что? Давайте-ка мы проедем ко мне? Посидим, поговорим, вы мне расскажете о вашем чудесном изобретении… Мне смерть как интересно!
– На квартиру? А поехали!
Как нельзя кстати из-за угла показалась пролетка. Прокопьев даже слегка протрезвел. Он оглянулся. Темная улица была пуста – никого. Какой-то пьяный валялся на травке недалеко от входа в общественное собрание. Архипов тоже покосился на него. Пьяный приподнял голову и проорал частушку, растягивая гласные:
Не хотите ль вы подраться?
Засучите рукава.
Мы ребята молодые,
Не боимся топора.
Его голова упала на траву, и он затих. Архипов, уже не обращая внимания на лежащего, остановил пролетку и, подталкивая, принялся запихивать в нее Прокопьева.
– Гони, – приказал негромко, не называя адреса, и пролетка задребезжала по брусчатке ночного городка. Когда экипаж отъехал на приличное расстояние, забулдыга вскочил на ноги, оказавшись немолодым господином с круглым животиком, и свистнул. Из переулка появились дрожки. В мгновение ока протрезвевший певец частушек запрыгнул на них и крикнул:
– Василий, гони за ними что есть мочи!
Дрожки полетели вслед за экипажем.
Любовь зла
Какое-то время экипаж ехал по брусчатке, затем свернул на грунтовую дорогу и понесся, поднимая пыль, вперед, в глухую ночь.
– Сильвестр Васильевич, сбавим ход? – прокричал рослый рыжий извозчик. – Эта дорога ведет к усадьбе графини Козыревой. Не уйдут.
Пузатенький господин ответил:
– Давай-ка вовсе остановимся. Дальше пойду пешком.
Дрожки остановились на обочине. Лагунов слез, проверил свой револьвер и, наказав Василию ехать в участок, если начнется стрельба, пешком отправился вперед, прячась в сумраке деревьев, высящихся вдоль дороги, к большому господскому дому, в котором светились несколько окон. У входа в дом мужики распрягали уже знакомый экипаж. Кроме них, во дворе никакого не было.
Лагунов решил подойти к усадьбе со стороны сада. Пробрался под яблонями, получив пару увесистых шлепков крупными спелыми плодами по голове, и зашел сбоку от освещенных окон, чтобы видеть комнаты.
В гостиной сидела пожилая графиня с модной прической с буклями и в пестром китайском халате. На ее руках покоилась белобрысая болонка со слезящимися от старости глазами. А напротив, к вящему удивлению Лагунова, стоял сам Болховский. Поручик что-то говорил, обращаясь к графине. Расположившись прямо под открытым окном, Лагунов вполне мог слышать их диалог.
– Альбиночка, – заигрывал мужчина, томно растягивая гласные, – ко мне приехал приятель. Он набрался сверх меры. Пусть отлежится? Я велел поселить его в гостевую. Ты же не против, мой ангел?
– Это не тот ли, с которым ты подрался и который исцарапал твое нежное личико? Не пускай этого негодяя в наш дом!
– Конечно нет, моя ласточка, это мой давний сослуживец, случайно встретились, и он набрался.
– Тогда пусть погостит. Как я могу перечить своему ненаглядному золотцу? Я иду спать. Ты со мной? Или еще посидишь со своим приятелем? В моей комнате тебя ждет подарок взамен того кулона, который ты так трогательно преподнес намедни, – и графиня морщинистой рукой указала на тонкую цепочку на ее шее, на которой сидела золотая птичка. – Я подумала, что это так символично – обменяться украшениями. Давно собиралась подарить тебе золотой перстенек. Жаль, что не можем появляться в свете вместе, и я не увижу, как он будет украшать твои изящные руки.
Болховский искренне обрадовался, бросился к креслу и принялся наглаживать полуживую собачку на коленях старухи.
– Ласточка моя! Ты так меня балуешь! Я посмотрю, как устроился мой приятель, – и сразу к тебе! Жди меня – и смотри не засыпай!
Потертая временем «ласточка» грузно поднялась из кресла и некоторое время стояла неподвижно, явно ожидая, когда распрямится спина. Позвонила в колокольчик и велела готовить себя ко сну.
Болховский тем временем проскользнул в крыло, где в этом доме селили редких гостей. Своим ключом открыл комнату, в которой при свете керосиновой лампы сидел Прокопьев и что-то писал, сидя за столом. Со спины было видно, как поникли его плечи. Услышав скрежет открывающегося замка, он прекратил водить пером и уныло воззрился на вошедшего.
– Ну, здравствуй, Арсентий. Заселился? Хорошо тут у тебя, уютно.
Болховский плюхнулся в кресло рядом с письменным столом.
– Тебе Иван (хотя он такой же Иван, как и я) все объяснил? Излагаешь свое новое изобретение на бумаге и, как только я получаю проездные бумаги – свободен! Пиши-пиши. Подробно, со схемами и пояснениями.
– А как же Фани?
– А что – Фани? Ее – не трону. Когда буду за границей, сообщу, где она. Ничего с ней не случится – поголодает недельку, говорят, это даже полезно. Особенно молодым девушкам.
– Ну ты и подлец, – молвил Арсентий Петрович, хмуря брови.
– Давайте без пафоса! В самом деле? Я – подлец? Напомнить, что ты и сам совершил должностное преступление?
– Я сожалею, что забрал бумаги с завода.
– А как же высокие принципы? Гуманизм и все такое? Как же твои убеждения?
– Я никогда бы не стал предавать родину.
– Какую родину? Ты забыл, что я – поляк? У меня будут деньги и новая родина, – о чем еще мечтать? Давай-ка, дружок, поторопись – к утру все должно быть готово. Не буду тебе мешать.
Болховский встал и вышел из комнаты, не обращая внимания на испепеляющий взгляд Прокопьева.