- Здравствуйте, дорогие читатели. Я – кот. Зовут Барсик, потому что на барса я не тяну, мелковат. Но, в нашей деревне я считаюсь по размеру и весу вторым, что прибавляет мне авторитет не только среди нас, пушистых, но еще и среди двуногих, прямоходящих, словом – Homo erectus. Они правда называют себя Homo sapiens, но тут бы я поспорил. Да-с, поспорил бы…
Нет, крыша у меня не потекла. И я не допился. Не надо бросаться к телефону и вызывать медицинскую бригаду узкого профиля. Я действительно кот. И вы действительно не понимаете наш язык. Однако, откуда вы можете знать, что мы, кошачьи, не понимаем человеческий? Еще как понимаем. Говорить и правда не можем, речевой аппарат у нас другой. Могли бы сами сообразить, если вы называетесь «sapiens». А морды мы от вас воротим если устали от вашей вселенской тупости или спать хотим. Понятно, когда мы сытые, иначе отрывай задницу от лежанки и тащись на кухню тереться об ваши ноги, при этом успевай беречь собственный хвост, вы ж как слоны. И тупы безнадежно:
- Ой, Барсик наш соскучился! Иди, миленький, поглажу! Ой ты, мой хороший.
Да, дай ты уже пожрать и вали по своим делам! Но получается у меня только «мяу»! Добавление лапой по тапку со всей дури кое-как разрешает ситуацию:
- Ой, у тебя мисочка пустая! Сейчас, маленький!
Тьфу, короче… А, эти ваши претензии:
- Зачем мяукал, просил дверь открыть, если не входишь?
Зачем мне входить? Я разве говорил, что мне войти надо? Тут молодые из города нагрянули. Дед с бабкой на огороде, решили они уединиться, дверь в комнату закрыли. Я, понятное дело – «Мяу»! Внучка высовывается:
- Барсик, заходи уже! – И ждет, безмозглая. Потом морду, простите, личико недовольно морщит и дверь закрывает. Я снова – «Мяу»! Витька ее высовывается:
- Ты уже зайдешь, или нет? Давай, залетай! – И снова постоял и дверь закрыл. «Залетай»! Смотри, как бы твоя не залетела, живете-то не расписанные. Не, так-то Витька мужик неплохой, корм мне дорогой привозит. Но тут дело принципа! Мне не входить надо, мне надо, чтобы весь дом как на ладони был, мышей в каждом углу слышать… Кстати, Витек, твоя Наташка мышей чуть не с рождения не выносит. Смотри, выскочит какая, весь кайф вам обломает, а спасатель-то за дверью…
И как им это объяснить? Снова «Мяу», и лапой дверь царапаю. Оттуда уже матюги и снова дверь нараспашку:
- Ты будешь уже заходить?
Я лишь краем глаза успел комнату обозреть, как дверь перед носом снова – хлоп! Посидел, пришел в себя, снова лапой скребу. Но там уже, судя по звукам, самая движуха началась, не до меня им стало. Фыркнул и вылез в форточку, пошел деда с бабкой искать…
И чего вы, кожаные, каждый раз закрываетесь? Чего мы, коты, там не видели? Мы вон с Муркой третьего дня прямо на лежащем под окнами бревне во дворе Афанасьевны пристроились. Афанасьевна – это за два дома от нас, через улицу. Мурка, та еще в процессе поорать любит, да так противно, но хоть бы кто голову повернул в нашу сторону. Только Афанасьевна от скуки выглянула. Потом, правда, ее паскудный той-терьер гулять вывалил. Мы с подругой ходу…
Кстати, с подругой или с женой? У нее уже три помета от меня. Мда-с… А, у Пушинки четыре. Она мне тоже жена? А, Кузьке, это Петровых кот, она кто? Половина ее котят на Кузю похожа. Весьма предусмотрительно, что у нас ни паспортов, ни ЗАГСа, иначе сам черт тут ногу сломит. Нет, вру, у городских кошек паспорта бывают, сам видел. Но им не позавидуешь. Так что мы тут в деревне одна большая шведская семья. Откуда мне про «шведскую семью» известно? Привалюсь вечером деду к ногам и смотрим с ним телевизор, так окно в мир называется. Оттуда и вся моя мудрость. Есть еще одно окно в мир, Интернетом зовется, в это окно я смотрю, когда младший внук со своим ноутбуком приезжает.
Ну, про городских. Котов и кошек, в смысле… Сначала мы, деревенские, к ним с опаской относились. Да ладно, вру, за малым ухи им не поотгрызали, проходу не давали по всей деревне, хотя они все больше по домам отсиживались. Когда драться надоело – перезнакомились. Сидим как-то с Томасом, вислоухим шотландцем серого окраса у них в доме на подоконнике. Том меня сразу поправил, что окрас у него называется голубой, и в доказательство показал на свой паспорт, висевший в рамочке на стене. Верно, голубой. Я напрягся, хозяин мой, дед Тимофей, «голубых» очень не любил. Как в новостях сюжет какой про Европу и их ценности, так деда корежить начинает. А внук его, Сережа, который мне второе окно в мир показал, сразу деда подкалывает, мол отсталый он, дремучий. Дед Тимоша тут же орать начинает, чего это внук челку осветлил? Сережа усмехается загадочно. Дела-с…
Ладно, сидим мы как-то с Томом, по-нашему – Фомой, у нас перед забором на лавочке. Это когда он уже осмелел малость. Так, глядишь, и мышей гонять начнет. Крыс – точно не будет, тут с детства воспитание нужно. Эта, как ее, генетика, одним словом. Кошки деревенские на него заглядываться стали, Мурка моя от меня даже «леща» схлопотала. А что делать? Томас – кот видный (читай – толстый), плюшевый, ряха тож поперек себя шире. Стал я его подкалывать, мол че так грустно на кошек смотрит? С Муркой, само собой, ни-ни, с Пушинкой тоже, но вот на соседней улочке кошечки – сплошное загляденье.
На меня уставились два печальных янтарных глаза, и поведал Фома свою трагическую историю. Не думал я, что двуногие, да еще и любящие хозяева на такое способны. Мир жесток. Нет, я понимаю, когда подобным образом поступают с поросятами. Мясо вонять не будет, да и вообще к чему им, свинья все равно больше года не живет. Но с котом так!!! Словом, не конкурент он нам был. Но я бы не променял такую жизнь на корм премиум класса и компьютеризированный лоток с защитой от запаха. Смешной парень оказался! Знаете же поговорку: «Хорошо быть кискою, хорошо собакою…»? Так вот, Томас свое «добро», когда приспичит, нес бывало через всю деревню до этого электронного чуда. Как мы, простецкие ребята, приседать на каждом углу был не приучен…
Но Том хоть издали был на кота похож. А то, что мы увидели спустя две недели после нашего знакомства, и на кота не походило, хотя его «причиндалы» и сверкали на ярком солнце. Звался он просто – Мурзик. Он сидел на лавочке во дворе соседского дома. На шлейке и с поводком. Хозяйка отлучилась в дом за мобилой, да там и зависла. Любила она потрепаться всласть, чего греха таить. Питомец грустно сидел на лавке, забытый нерадивой хозяйкой. Ладно, пусть будет кот. Свинкс. Канадский. Пишется правильно «сфинкс»? А чего он тогда на поросенка похож, такого розового и пятнистого?
Мы всей нашей большой шерстяной компанией подвалили к «красавцу». Тот зашипел, слабенько так, как проколотая велосипедная шина. Кузя ему сразу лапой пасть заткнул, сфинкс и затих. Сидим, смотрим. Потом спросили, с какого ты, нет, не района – континента? Москвич оказался. Ну, в Москве всякое бывает… Хозяйка на лето в деревню переехала, дочка нашей болтушки. С ней переехал большой мешок элитного корма и суперлоток космических форм. Его создатели вдохновились формами киношного звездолета. Какие вы, городские коты, все-таки скучные, нет у вас единения с природой, для вас мать – сыра земля это комкующийся наполнитель, вместо ароматной свежей мышки вам подсовывают гранулы непонятного происхождения.
Но и это полбеды. Сидит Мурзик и дрожит. В кофточке и шапочке! Братва наша сходу решила, что парень чокнутый. Не правы мы были, как выяснилось впоследствии, но пока нам продолжить знакомство не дали и шуганули с лавки.
Тут Васька подлетает и сходу нам:
- Пацаны, у Силантьевых посиделки сегодня! Уже стол под липами накрывают!
- Собак много? – Это Кузьма спросил, а сам аж подобрался, как для прыжка. О, эти вечно голодные шесть с половиной килограммов! Опять умничаете? Откуда мы его вес знаем? Отвечаю: в ветеринарку его возили, когда однажды на форточку запрыгнуть не смог. Взвесили дурака и диету прописали. В деревне – диету! Двуногие, одно слово. Но хозяйка Кузина покивала и все записала на листочке. Листочек по дороге домой потеряла, так и остался Кузя не леченый, а когда в дом зайти или выйти надо – в дверь скребет, чисто городской…
- Собак? Так… Рекс и Бобик – это наши местные «кабысдохи», вы их знаете.
- С ними проблем не будет. - Кивнул я.
- Дальше… Федька своего ротвейлера чокнутого привез, но он на цепи и в наморднике.
- Стерпим…
- Альт, это спаниель Наташки Ивановой. Дурной конечно, но его тоже часто на поводке держат, чтобы на стол не лазил.
- Так ему гаду! – Не сдержался я.
- И Адель до кучи. – Мы в ответ переглянулись. Адель – это такая маленькая собачка сучьего пола. Породы Чихуа-х… Извините, я кот приличный, и таких названий не выговариваю. Но, Адель – сука во всех смыслах и громкая к тому же. По счастью у нас был отработанный план, надежный как штурманский хронометр. Он уже сработал четыре раза без осечки, поскольку эта самка собаки еще и тупая.
Собралось нас одиннадцать хвостов, кликнули с собой Тома, чтоб, значит до дюжины, пришли к Силантьевым на двор и расселись чинно, кто на заборе, кто в листве яблонь спрятался или на крыше гаража затаился. Надо терпение иметь, дождаться, когда народ отвалит от стола и пойдет плясать, петь песни или… ну, вы люди взрослые, сами понимаете. У них в саду за домом потаенных уголков много, тут главное по-пьяни не перепутать, кому с кем можно, а то как в прошлый раз друг за другом с садовым инструментом бегать будут.
Альт с Аделью у крыльца крутятся, носы под хвост друг дружке суют. Манеры, однако… Но, на нас ноль внимания. «Кабысдохи» лежат рядом со столом, свесив языки, косятся на нас. Но понимают подлюки – нам еще жить в одной деревне. А мы терпеливо ждем. Не голодные, нет, просто хочется праздника, колбаски там, рыбки копченой. Что? Кошкам не полезно? Им и собаки не полезны, однако вы их разводите в больших количествах, так что, лучше не выступайте.
Все идет своим чередом. Тосты, болтовня застольная, собакам куски под стол летят. Народ по интересам кучкуется. Молодые – к молодым. Вижу, хлюст городской Нинку Силантьеву обхаживает. То в бокальчик подольет, то смешное что расскажет. Нинка его и сама из-под длинных ресниц глазами обшаривает, но, вижу, девка – кремень, не в этот раз точно… Ладно, потерпит. Вон, уже и в четверг пообещал заскочить.
Напились, наелись, включая собак и котов, и разошлись-разъехались пристойно, на этот раз без драк. Адель в пятый раз свалилась в яму, оставленную газовщиками на повороте, куда мы ее снова заманили. Благо, между штакетинами забора она просачивалась легче любого кота. Пришел сытый и завалился на диван между дедом и бабкой. Опять тупой сериал, где бабы ревут не когда у них все медным тазом накрывается, а когда счастье на пороге. Вон и Нинка проводила нового знакомца с видом: «Я не такая, я жду трамвая», а потом распустила сопли и долго сидела на лавочке у бабкиного дома, вытирая глаза платочком. Надо выспаться, завтра внук Сережа приедет. В Интернет полезем, а то от телека тошнить начинает.
Сережа приехал и привез самокат. Электрический. Дед Тимофей выглянул из-за капота своей «Гранты», в которой любил копаться, и помрачнел лицом. В его суровых глазах самокат был плохим признаком. Теперь, чтобы реабилитировать себя, внуку потребуется две недели вкалывать без остановки под палящим солнцем, и то… Родители Сережи загрузили свой загнанный «Камри» деревенской жратвой, перецеловали всех, включая меня и умотали обратно в город. Сережа, подмигнув мне, проследовал в дом, и всем стало видно, что одна из прядей белой челки стала фиолетовой. Бабка обняла внука и со слезами перекрестилась, не отрывая взор от его буйной головы. Дед сначала сжал кулаки, покачиваясь с носков на пятки, затем дрожащей рукой достал мятую сигарету. Пять сигарет заменили ему получасовую медитацию, после чего он снова занялся любимой машиной.
Через день на нашу семью свалилась новая напасть. Сережа уже второй день успешно рассекал деревенский воздух на своем адском агрегате, ловко объезжая колдобины. Признаться, в нашей деревне он был такой не один, и здешние женщины научились уворачиваться от этих бесшумных комет не хуже, чем жители мегаполисов. Споры были лишь о том, кто быстрее попадет под машину – вечно пьяный Лешка Антипов на своем ржавом велике или «энти». Но в этот день бабка послала Серегу в магазин, всего лишь за хлебом. Дед Тимоша мирно курил на лавочке перед забором.
Обратно внучек возвращался не один. Он лихо затормозил свой самокат пред дедом. На руле болтался пакет с батонами и бутылкой кваса. Сзади к нему крепко прижимался другой паренек, в одной руке державший бутыль с молоком литра так на три, второй рукой он крепко обнимал Серегу. Довершали образ рюкзачок яркой окраски и такая же челка, только бело-зеленая. Не спрашивайте меня, что значат эти цвета, мы, коты, не красимся и вам не советуем. На лице парня, прилипшего к Сереже, блуждала блаженная улыбка.
- Дед, возьми пакет! Я сейчас Сашу отвезу.
Дед молча поднялся. Вместо того, чтобы взять пакет, он, кряхтя, нагнулся за булыжником, так некстати валявшимся рядом. Подняв его на уровень плеча и почти изготовившись для метания, он вдруг крякнул что-то невнятное и рухнул обратно на лавку. Мы ж, коты, соображаем быстрее всех, поэтому я метнулся за бабкой. Скорая и два дня в больнице. Обошлось…
Вечером я спрятался за диваном, чтобы не попасть под раздачу.
- Ба, ну ты че!!! Я не такой!!! Ну, подвез человека!!!
Бабка лупила внука тряпкой. Народ стоял, прижавшись к забору и ловил каждый звук, доносившийся из дому. По телевизору шли новости.
- Ты скоро таким же станешь! Господи, только бы не дожить до сраму вселенского! – Баба Галя рухнула на диван. Я выглянул из-за угла. По телеку шел репортаж из Германии. Парад. Танков и ракет, правда, не увидел. Но мужики были в портупеях и фуражках, некоторые даже в сапогах. Почему-то почти голые. Зачем на них ремни, я так и не понял. Почти как шлейка на нашем свинксе, в смысле, на Мурзике. У того тоже ремни черные, как и жилетка. Да, с этим котиком надо бы потолковать. Канадский сфинкс, а погоняло такое лоховское.
Я снова поглядел на экран. Фуражки на немецких солдатах были знакомые. Я такие у фашистов видел, когда мы смотрели фильм про наших разведчиков. Ну, почти такие же, черные. Участники парада гордо, с достоинством, вышагивали по площади, как немецкие генералы при вступлении в Париж. В руках они несли незнакомые флажки. Флаг Германии был мне известен – черный, красный, желтый. А этот какой-то шестицветный. Некоторые и вовсе были в ярких перьях на голове и, простите, на заднице. Так себе камуфляж, даже коту понятно. Что же это за армия? Чья?
- Ба! Ну я правда не такой! – Раздалось из угла.
- Деда довел, паразит! – Баба Галя снова взялась за тряпку. Я опять уполз за диван.
День спустя мы с Пушинкой спрятались в силантьевской бане. Чтобы собаки не мешали. Почему не с Муркой? А Мурка уже… Три месяца занята будет. Дело сделали, разлеглись блаженно, отдыхаем. Тут дверь скрипит, и входит Нинка, как колдунья какая, оглядывается и дверь затворила. Коробку на стол поставила, сняла с себя все, в зеркальце глядится. В смартфон. Понятно, хахаль перспективный на подходе, тут соответствовать надо. Мы с подругой дышать боимся, заметит – прогонит. А ведь интересно, что она затеяла.
Тут Нинка «киску» свою разглядывать начала, потом коробку открыла. Почему это киской называют, я так и не понял. Не похожа ведь ни разу, хоть с моей Пушинкой сравните. У Нинки скорее на мочалку похоже будет. Серега, когда мы с ним в Интернет пялились, объяснил, что так энту красоту за границей называют. А почему – так и не сказал.
Ну ладно. Достала она банку из коробки, на ней надпись: «Сахарная паста». Да, я и английский понимаю. Низко вы котов ставите… Лакомкой оказалась. Я только не всек, чего она взаперти и голая жрать собралась. Ан нет… Намазала она половину своей, простите, «киски», дождалась, пока все засохнет, перекрестилась, выдохнула… Потом еще перекрестилась, еще раз выдохнула. Глаза зажмурила и как дернет! Кошки громких звуков не любят, поэтому отходили мы от ее вопля минут пять. А она и того дольше, но все же очухалась помаленьку.
Бабка Силантьева уже в дверь ломится:
- Нинуля, внученька, что такое? Открой!
- Дай, бабушка наплакаться вдоволь. – Отвечает Нинка со слезами на глазах и улыбкой на лице. Получилось ведь!
Бабка еще минуту ломилась, потом ушла. Нинка уже вторую половину мажет. Геройская девка или любовь зла! Чем не название для фильма? Вот только уши нам с Пушинкой затыкать нечем. «Шугаринг» эта пытка называется. В средние века с Нинкой обошлись бы не в пример строже, в Интернете картинок на эту тему просто море. Насмотрелись мы с Серегой. Хотя, знали бы наши деревенские, на что бабы сахар переводят… Пошла бы и Нинка на костер.
Ну, короче, стала ее киска гладкой, ну как Мурзик, к примеру… Мурзик? Мурзик!!! Мы с подругой вдруг поняли, откуда берутся сфинксы. Мы так хотели ошибиться!!! Неужели люди так жестоки??? Нет. Я до сих пор не верю!!! Не могу поверить!!!
Проходя мимо его дома, я снова узрел беднягу, перетянутого своими черными ремнями и привязанного к лавке. Он меланхолично окинул меня взглядом, оживился и ласково пригласил посидеть рядом. На мою подругу он даже не обернулся. Я, повинуясь инстинкту, рванул через забор как ракета. Когда Пушинка догнала меня домов за пять от того злополучного места, она сказала:
- Он родился нормальным. Не забывай, что он пережил.
Дома новое приключение – сгорел Серегин самокат, поставленный на зарядку. Дедову «Гранту» и гараж удалось спасти. Снова скорая, снова дед два дня в больнице. Снова обошлось… Внук пересел на старый дедушкин велосипед и прикрыл свою челку бейсболкой. Страсти в нашей дружной семье слегка поутихли.
Опять поедим колбаски с рыбкой – народ собирается на годовщину Петровича из 78-го дома. Год, как преставился недруг наш. Кошек не выносил, собак тоже. Чуть какого зверя заметит, и летит туда камень, палка или что еще под руку подвернется. От своего двора всех отвадил. А. природа что? Пустоты она не терпит – крысы там расплодились. Корм птичий жрут, с кролями в клетках ночуют.
А жил грешно и умер смешно. Ехидные вы, людишки, иногда прям не в бровь, а в глаз поговорки ваши. Надорвался Петрович, когда с фермы с мешком комбикорма уходил. Уходил ног не чуя, в смысле – бежал до своего мотоцикла с коляской. А за ним два ЧОПовца. И ушел бы – старая гвардия это вам не нынешние, как дед Тимоша выражался. Но сердечко «кряк» сказало… Двор и постройки его наша шерстяная кодла в два месяца от крыс зачистила. Вот где пир горой был, не то что на ферме!
Но, пора и рассаживаться. Люди за столы, собаки под столы, а мы, лучшие творения природы, опять по заборам и деревьям. Поминают покойника – ну чисто ангел был! Дают слово местной знаменитости, Максиму Федоровичу. Он в деревне поэтом числится, а живет поденными работами. И то верно, сытый поэт – плохой поэт. Ничего, сейчас на неделю наестся и напьется. Мы со всех своих «насестов» дружно внимаем ему, жаль похлопать нечем. Хороший мужик, кошек любит…
Встает Максим Федорович, неторопливо и с достоинством стакан полный поднимает. Гомон за столом утих.
- Был ты, Василий Петрович, любим всеми, и строки, которые я тебе посвящаю из самых глубин моего сердца, дойдут до небес, где нашла приют твоя мятущаяся душа.
Бабы в слезы, дети надулись от гордости, не у каждого батю настоящий поэт отпевает. А насчет мятущейся души Федорыч не соврал – я сам видел, как Петрович метался зигзагом, уходя с мешком от охраны.
Благородство твоея души
Вместе с нами, Василий Петрович!
Хоть уйти ты от нас поспешил
К нам любовь твоя - лучшая помощь.
В жизни был ты для нас маяком,
И по смерти – звезда путеводная.
О тебе, нашем друге, таком дорогом,
Сохраняется память народная.
И в делах, и в досуге своем,
Добродетель твою вспоминая,
Я твой ангельский лик, вот за этим столом,
Со стаканом в руке прославляю.
Кузька от такой проникновенной эпитафии рухнул с поленницы. Года полтора назад он с трудом увернулся от обломка кирпича, пущенного «благородным ангелом». Но народ, уже подзабывший демонский характер покойника, дружно одобрил поэта. Кстати уж, специально для тех, кто считает, что мы, коты, способны видеть всякую чертовщину: Так вот, мы ничего не видим, ни домовых, ни прочих сущностей из народного фольклора. Зато мы загривком чувствуем то дерьмо, которым переполнены ваши души. И успеваем спрятаться. Не всегда успеваем.
Между тем местная знаменитость уже затмила покойника. Известно, что наш народ после пятой рюмки забывает, зачем, собственно, собрались. И вот, Максим Федорович снова встает под восторженные крики дам и раскланивается.
Почему мне снится дедова избушка?
Надо мною снова плачет мать-старушка,
Я в похмелье жестком, лежа на кровати,
От икоты мучаюсь – не хочу вставати!
Брошу пить я, мама, ты мне верь, родная,
Виршами прославлю я даль родного края,
Наплодим мы внуков с школьною подругой,
Будешь лучшей бабкой ты во всей округе.
Школьная подруга сидела здесь же и скептически улыбалась. Ей за сорок, как и самому поэту, вдохновенно трясущему своей шевелюрой. Матушка его утирала слезы краем головного платка, похоже насчет похмелья и икоты была чистая правда, а вот насчет внуков… Если разобраться – я и сам может уже дед, и даже прадед, но мы, коты, такими категориями не мыслим.
А, сейчас, мамуля, дай мне похмелиться,
Что-бы не увидел я знакомых лица,
А точнее морды у чертей лохматых,
Пауков не стряхивал бы с плеч своих покатых.
Пью ведь я не с горя, только кто поверит,
Что стихи и песни разорвут мой череп.
Пусть я не Есенин, даже и не Пушкин,
Будешь мной гордиться, ты, моя старушка.
Воспою я в виршах вас, односельчане,
Вся моя любовь к вам в этом вот стакане,
Земляки, за вас я печень не жалею,
Будьте же здоровы! Пью и не пьянею!
Запрокинута буйная головушка, зашевелился щетинистый кадык, пошла беленькая внутрь. Односельчане поддержали рифмоплета и тоже опорожнили свою посуду. Поэт продолжал стоять, держа пустую стакашку в костлявой ладошке.
Если ж моя муза бросит меня грешного,
В старом пиджачишке, горького, потешного,
Выйду за околицу, утоплюсь я в омуте,
Но и тут уверен я – вы меня запомните.
Снова соберетесь, как сейчас под липами,
Помянуть поэта водкою и рифмами,
А, откуда рифмы? У меня спросите.
Подрастут поэты новые в России.
Гордость нашей деревни выдохнул и сел. Послышались дружные аплодисменты.
- От же ж, Федорыч! Жгет глаголом, аж бабы ревут!
Разошлись поздно, но наевшиеся от пуза. Дома дед Тимофей и баба Галя «втыкали» в телевизор. Мы еще не знали, что нашу семью ждет новое приключение. Я пошел к Сереге и завис в интернете.
На следующий день деда с бабкой ждало новое испытание. И ничто беды не предвещало. Позвонили родители Сереги и сказали, что привезут их младшую, Маринку. Маринку я любил, на руках у нее вырос. Но, мы коты, взрослеем быстрее людей.
- Только, мама! Мы задерживаться не будем! Марину высадим и помчимся! Спешим! – Громко раздавался в «трубке» голос бабы Галиной дочери.
Подкатил знакомый вам «Камри». Родители так спешили, что помахали бабе Гале и деду Тимоше прямо из открытых окон. Затем распахнулась задняя дверь, и на свет божий показалось странное существо, передвигавшееся на карачках. По запаху – точно Маринка. Может, укачало? Я на всякий случай отошел, чтобы не попасть под струю.
Дед с бабкой недоуменно посмотрели друг на друга. Внучка протянула ногу назад и захлопнула свою дверь, после чего ее родители стартовали с пробуксовкой. Их сокровище осталось стоять на четвереньках, затем она подошла, также на четырех лапах, и лизнула бабушке Гале руку. Та, с ужасом на лице, отдернула кисть и схватилась за сердце. Дед закрыл глаза, но хотя бы падать не спешил.
Верхнюю часть Маринкиной физиономии закрывала маска бульдога, к джинсам был прицеплен короткий хвостик. На кроссовки и руки было надето что-то вроде носков и перчаток, похожих на лапы собаки. Из человеческого – только неслабых размеров рюкзак за спиной, да одежда. На шее был кожаный ошейник с шипами и пристегнутым к нему поводком, волочащимся по земле. И как только его дверью машины не зажало? Я аж вздрогнул. Подруга детства повернула ко мне свою морду и сказала:
- Гав! Гав!
Прозвучало это лениво и не убедительно, после чего она открыла лбом калитку и почапала к дому. Дед с бабкой проследовали за ней рука об руку, как в молодости, чтобы не упасть. Лакированный ошейник сверкал на солнце, и я готов был поклясться, что знаю, в каком магазине его приобрели. Нет, не зоомагазин, туда Серега не «заходит». В том магазине еще кляпы и наручники продаются. И еще много чего… Нет, ссылку не дам, обойдетесь…
Дома внучка без лишнего лая подошла к моей миске, зачерпнула ртом горсть корма, прожевала и улеглась на коврике перед дверью, свернувшись калачиком.
Через полчаса дед уже шел из деревенского магазина, трезвый, но кидало его от одного забора к другому. В руке его блестела чекушка. Дома бабка, по заветам врачей, отобрала дедов пузырек и уложила благоверного в кровать. Затем достала себе рюмку из буфета, с треском открутила пробку и налила до краев. Дед с тоской наблюдал, как она опростала ее залпом.
- Вот, Тимоша! Помнишь в шестьдесят шестом за Машкой Курыжовой ухлестывал? А ить уже женатый был! Не простил тебе Господь!
- А ты с Витькой, агрономом тогда, в семидесятом… - Слабо отбрехивался дед.
- За грехи наши, Господи… Прости, Ты, нас! – Баба Галя налила вторую, но мужу так и не предложила. Внучка тихо поскуливала на коврике.
Утром я поразился перемене в Маринкином облике. Нет, она также жрала мой корм и пила из миски, хлебая воду через бортик – лакать она не умела. Пробовала, но только забрызгала пол. Дело в другом. На ней уже был новый хвост и кошачья маска.
Не знаю, как называется психическое расстройство, когда Homo sapiens мнит себя другим видом. Но когда ты то кошка, то собака, коту ясно – это шиза, подруга!
- Барсик! Пойдем гулять! – Маринка потерлась маской об мою морду.
Пошли. Я вел ее через половину деревни, готовый провалиться от стыда. Черт с ними, с двуногими, коты бы не увидели! Васька навстречу, как назло. Увидел наше чудо – спина дугой, шерсть дыбом. Я ему знак подал: «Все под контролем». Васька мимо на полусогнутых, потом как рванет. Свернули к реке. Тут Адель, знакомая вам, паразитка, сквозь забор просочилась. Увидела Маринку и присела на задние, трясет ее, как вибратор. Ой! Как отбойный молоток…
Маринка также присела на корточки и руками спереди о землю оперлась. Сказала:
- Мяу!
Под Аделью от страха натекла лужа. Я ждал, опустив морду, когда такая же лужа появится под Маринкой, но она видно решила, что в мокрых портках гулять несподручно. Адель наконец очухалась и переключилась на меня.
Дальше все по старой схеме. Лапой шавке по роже, и бегом в сторону перекрестка. У водопроводной колонки доворот тридцать влево, с разбега на насыпь, прыжок на другой край «знаменитой» ямы…
- Ав! Ав! А-я-я-яй!
Сиди там, дура! Уже в шестой раз! Жди хозяйку, тупица! Маринка наконец-то добежала до нас, маска кошачья, а язык набок, как у овчарки. Отдышалась, и я повел ее дальше к речке.
У реки сидели в рядок человек пять. Я запрыгнул на камень.
- Пока тихо, Барсик. Жди! – Маринку, стоящую на четырех лапах, они заметили не сразу. Та подошла и потерлась мордой об их спины, сказала:
- Мур!
- Барсик! Че с Маринкой-то? – Спросили рыбаки, придя в себя после увиденного. Мне захотелось утопиться. Ситуацию спас наш деревенский поэт, пришедший вдохновиться матушкой-природой. Поздоровавшись, сев на бревно и достав блокнот, Максим Федорович стал ждать, когда легкий ветерок навеет ему стихи. На Маринку он глянул с опаской.
Тут мне прилетела первая густера. Рыбаки оживились и уперлись взглядами в свои поплавки. Я уже раскрыл свою голодную пасть, когда моя спутница метнулась как молния и схватила рыбу ртом. Послышался легкий стук девичьих зубов об камень, но, обошлось. Довольно урча, она стрескала добычу вместе с костями. Поэт выкатил свои глаза на лоб. Маринка потерлась о его ногу и свернулась рядом калачиком.
Глаза Федорыча вернулись на исходную и радостно заблестели. Не иначе, прилетела муза, с крыльями и арфою, и, простите, топлесс. Он склонился над блокнотом. Потом забормотал под нос:
В теле человеческом ты родилась кошкою,
Жрать тебе приходится вилкою и ложкою.
Матушка природа звать тебя устала –
И на четвереньках сука заскакала.
- Гм… Нет. Сука – это собака. Нет, не удачно… - Максим Федорович решительно зачеркнул последнюю строку. Я и раньше слышал стихи, но сейчас впервые наблюдал «муки творчества». Поэт устремил свой взор в наши российские дали – кусты на том берегу.
- О! «И на четвереньках ты мышей погнала!» - Глаза его победно сверкнули. Мужики с удочками тихо посмеивались, то ли над стихами, толи над Маринкой-дурой. То ли над своим убогим уловом – клев сегодня не задался. Прилетела под мои лапы еще одна тощая густера. Опять Маринка бросилась и схватила ее зубами. Пожамкала и выплюнула ее в камыши. Снова свернулась калачиком.
- Застудишь там себе все – как котят рожать будешь? – Заинтересованно спросил дед, которого именовали Лукичем. Маринка мурлыкнула.
В теле человеческом ты родилась кошкою,
Жрать тебе приходится вилкою и ложкою.
Матушка природа звать тебя устала –
И на четвереньках ты мышей погнала!
Хоть не обросла ты шкурою мохнатою,
Нет хвоста из задницы…
- Гм… Так… «Нет хвоста из задницы…» - Бормотал поэт, склонившись над блокнотом. Хвост у внучки был, но торчал не из тощей задницы, а был прикреплен к джинсам. Хвост лисий, отвечаю, но что вы, городские, понимаете в хвостах? А лисы к нам по зиме регулярно наведываются.
- О! Да! Молодец, Барсик! – Поэт уставился на меня с восторгом! Что там такое?
Хоть не обросла ты шкурою мохнатою,
Нет хвоста из задницы серо-полосатого,
Но в душе пантера ты нежная и кроткая,
Взор твой обольстительный тянет прямо в омут.
Так он моим хвостом вдохновился! Кстати, осторожнее, Федорыч, ей еще шестнадцать не стукнуло!
- Нет, нет, последняя строчка – никуда не годится! – Бормотал поэт, снова что-то черкая в блокноте. Он прав – это не рифма. Наконец он снова что-то родил и потребовал внимания.
- Исторгай! – Отозвался Лукич. Маринка положила подбородок на руки, подняла свою тощую попу и попыталась покрутить хвостом. Зад она раскрутила как вертолетный винт, а хвост лишь пару раз перекинулся из стороны в сторону. Анатомия, она такая, как и физика – беспощадная. О! У меня идея! Сейчас техника на таком уровне, что роботизированный хвост, управляемый импульсами мозга, сделать не проблема. Дарю идею! Или я уже опоздал? Да ладно, все равно мне патент не оформят. Поэт, между тем, встал с бревна и отодвинут подальше от себя руку с блокнотом.
В теле человеческом ты родилась кошкою,
Жрать тебе приходится вилкою и ложкою.
Матушка природа звать тебя устала –
И на четвереньках ты мышей погнала!
Хоть не обросла ты шкурою мохнатою,
Нет хвоста из задницы серо-полосатого,
Но в душе пантера ты нежная и кроткая,
А глаза зеленые – как река глубокая!
Птиц ты ловишь ловко ноготками черными,
И лоток с опилками стал тебе уборною.
Есть сырую рыбу научилась ты,
Только б не замучили кошечку глисты!
Выведет их бабушка внученьке пропащей,
В уголок поставит ей миску с манной кашей.
Окропит слезами кошечкину трапезу,
Вызовет ей доктора, только для диагноза.
Не позволит бабушка, что б ее кололи,
Заперли в палате. Кошке надо волю!
А схомячит мышку, сдохшую от яда, что ж –
Почешет внучка прямиком «на радугу».
Аплодисментов на этот раз не было. У меня – лапы, у мужиков в лапах удочки, Маринка глазами хлопает из-под кошачьей маски. Максим Федорович переписал стихи красивым почерком на чистый листок, вырвал его и подал непутевой. Та взяла его зубами. Поскольку рот у нее был «занят стихами», следующая плотвица прилетела мне, мне же и досталась. Поев, я махнул подруге детства хвостом и поплелся в деревню. Маринка – следом. На полпути у нее заболела поясница, и она пошла на задних лапах, как кот из «Мастера и Маргариты».
Я с большим трудом донес до Сереги, что его сестренка ела сырую рыбу. Серега со вздохом отвлекся от картинок, где тетки… Да, неважно… Он открыл новое окно, где в строке поиска набрал: «Паразиты в сырой речной рыбе». Мы долго втыкали в красочные фото с подробнейшими описаниями. Сзади подошла Маринка:
- Ой, мальчики!
Серега сказал ей пару ласковых и набрал в строке: «Препараты против глистов». Вывалились списком сайты интернет-аптек. Бабку с дедом мы твердо решили не беспокоить. Серега читал аннотацию очередного лекарства:
- Взрослым и детям до…
- Я же кошечка! – Капризно запричитала Маринка, держась за поясницу.
- Ладно! – Зловеще произнес братец и встал. Мы всей толпой направились к холодильнику, где на дверце стояли остатки моего «Празитела». Шприц, который я облизал и оплевал (редкостная дрянь этот препарат) был тут же в коробке. Серега, прочтя инструкцию, огорчился:
- Тут мало. Написано – один кубик на килограмм живого веса. Сколько в тебе живого веса, ты, пещера червей?
- Что значит живого? – Спросила сеструха совсем уже упавшим голосом.
- Без дерьма и тупых мыслей!
- Сорок пять. – Проблеяла Маринка.
- Ща метнусь. – Серега вскочил на дедов велик и помчался в соседнее село, где был зоомагазин. Вернулся он минут через сорок. Марина уже со страху держалась за живот.
Я злорадно наблюдал за всем этим, сидя на холодильнике. Серега набрал шприц и выдавил ей на язык. Сеструха побледнела. В общем, удалось закачать в нее кубов двадцать пять, после чего она стала зеленой. При виде очередного шприца она зажала рот руками, выпучила свои «зеленые», а на самом деле серые глаза и рванула в будку, стоящую в углу двора. Я помчался следом, чтобы поглядеть, как она расстанется с паразитами. Простите за натурализм, но вышли они одним сплошным потоком, после туда же в яму упала и кошачья маска.
Затем Маринка с потерянным видом вернулась в дом и вместо коврика завалилась на диван. Вернулись с огорода дед и бабка, помыли руки и сказали «кошечке»:
- Брысь!
Кошечка, вместо того, чтобы зашипеть, ответила:
- Ой, не могу! Бабуля, дай водички!
- А вон, у Барсика миска!
- Ба! Люди из чашек пьют!
Бабка отвернулась, пустила слезу и осенила себя крестом. Дед с трудом подавил желание накатить рюмашку за чудесное выздоровление.
Утром выхожу за калитку, так, просто размяться. Навстречу поэт:
- Какие люди! Барсик!
Ну, это из него вечерний хмель еще не вышел. Ладно, побудем людями, мы не обидчивые. Федорыч на лавку возле нашего забора плюхается и рядом - хлоп, присядь мол.
- Слушай, Барсик! – И блокнот из кармана извлекает. Накатило видать под утро. Пришлось внимать.
В чем смысл жизни, спрошу у кота,
Серым утречком хмурым.
В том, чтобы в жизни была красота –
Сыто глаза он щурит.
Чтоб научилась твоя душа
Счастье видеть в невзгодах,
И чтобы радость к тебе пришла,
Даже в плохую погоду.
Нету плохой погоды, кот,
Слышал такую песню?
Где говорил я про бурю и лед,
Мне самому интересно? -
Муркнул в ответ мне пушистый друг,
Жизни моей отрада:
Злоба, обида, предательство бьют
Нас посильнее града.
Так что учись видеть солнце во тьме! –
Вскочив с лежанки нежданно,
Кот усмехнулся и прыгнул ко мне –
Сон мой прервался странный.
Запомнил я этот сон навсегда,
И если кота я вижу,
В душе моей теперь без труда
Я песни ангелов слышу.
Мы и сами ангелы, Максим Федорович. Не каждому дано понять, что мы поем, от того и называют наше пение дурными воплями. Но это им демоны нашептывают, в смысле, собаки. Меньше их слушайте.
Зануды спросят, как я надиктовал все это. Никак. Я же писал, что умею только мяукать. Серега оставил на своем ноуте открытым Word, и я набрал лапами этот текст. Было сложно, но я смог. Спасибо, что прочитали!