Зажмурившись от подступивших слез, я уткнулась головой в дверной косяк.
За кухонной стеной к подвесным часам приклеены соединенные друг с другом квадратные иконки Христа, Богородицы и Николая Чудотворца – остались из проданной недавно машины. К ним бы подойти и повыть, но нет, примостилась за стеночкой в коридоре.
Я мысленно комментирую свои действия. Потому что я - персонаж, а персонаж вроде как не я. От этой мысли становится немного легче.
Плачу я от того, что наступило утро выходного дня.
Второго из трех. Три выходных в честь 8 марта. Настя улетела с мужем в Сочи, Марика отвезли к бабушке. Одинокая Ленка все выходные напролет питается едой из «Азбуки вкуса», размокая перед телевизором, отходя таким образом от корпоративного стресса. Светка с мужем болеют. Моя мама живет в Самаре, а я – здесь. В Москве.
На выходные мы снова остаемся вдвоем. Я и Серафим. Мой Серафимка.
- Мам, ты если хочешь иди погуляй, я дома останусь! - кричит мне Серафимка из соседней комнаты. Я вытираю слезы и улыбаюсь. Мой персонаж улыбается.
- Сынок, тебе пять лет. Ты пока не можешь оставаться дома один.
-Ну ма-ам… я хочу вырезать улитку из картона!
Вот так – совсем самостоятельный становится, скоро и пойти гулять будет не с кем.
Через час мы топчемся под подъездным козырьком. Я – в коричневом твидовом пальто и зеленом берете. Серафимка – недовольный, со съехавшей набок шапкой с драконьим гребнем, держит в руке вырезанную улитку – у нее рожки и умильная улыбка.
Я оглядываю пустынную улицу. Солнца нет, машин мало, людей тоже. Вчера все гуляли, отмечали 8 марта, сегодня спят. Мусорные контейнеры стоят переполненные.
В палисадниках и на обочинах еще лежит снег. Грязный, серый прошлогодний снег. Кто-то ночью слепил снеговичка размером с куклу, ткнул ему в предполагаемый рот сигаретный окурок и бросил рядом пустую бутылку из-под виски мини-барного размера.
- Пойдем в Спару, - хитро щурится Серафимка будто ему слепит глаза.
- А что там? Я ничего сладкого покупать не буду.
- Ну ладно… просто погуляем, посмотрим, что есть. Хочешь так?
Маленький хитрюга – знает, что все равно выпросит Киндер или пакетик мармеладок. Я не хочу покупать сыну сладкое, но мы идем в «Спар». Все равно больше идти некуда. Детские площадки мокрые, на набережной ветер и сырость. А так, пока идем в магазин и обратно, получится прогулка.
Мы выходим на Садовое кольцо.
Уши наполняет шум автомобильных колес, наматывающих на себя дорожную слякоть. В стеклянной витрине «Рандеву» бежевые ботильоны с острым носом – мне такие были нужны.
- Представляешь, никто в садике не плачет, один Владик плачет! - сквозь машинный гул рассказывает мне сын, явно подражая интонациям воспитательницы.
- А почему он плачет? – спрашиваю я.
- Не знаю, может его пчела ужалила, - выдумывает на ходу Серафимка.
Шпиль МИДа упирается во вздутое облако. По широким полосам, отражаясь в витринах, летят в водной пыли злые грязные автомобили. Драконий гребень на шапке подпрыгивает на ходу.
Я приклеилась взглядом к яркой глянцевой клетке «Рив Гош» - новехонький пакет лежит на расчищенной от снега брусчатке перед Смоленским пассажем и еще сохраняет форму упакованного в него предмета. Кто-то достал подарок, а пакет выкинул, или просто оставил, чтобы освободить руки для объятий.
Я резко дергаю сына за плечо - из переулка выскакивает круглоглазый терминатор, отливающий фиолетом. Мне страшно смотреть на белесую тетку с хвостом на затылке, управлявшую Гелентвагином, орущую на кого-то в мобильник и даже не заметившую, что мы переходим дорогу.
«Сдалась тебе эта Москва! Как жить одной с ребенком? Возвращайся домой – в Самару!», - тут же отозвался в голове раздражающий мамин голос.
В «Спар» тоже вяло и пусто.
Продукты на полках стоят плотными рядами, без провалов. Пышная зелень влажно блестит от циклического орошения.
У сырного отдела бабуля с рюкзаком за спиной, учит подростка жить. Надев наушники и закрыв глаза, подросток молча кивает.
Мне снова показалось странным, что рядом со мной шагает Серафика. За пять лет так и не смогла привыкнуть.
У моего персонажа детей нет, а будни похожи на «Cеkc в большом городе». Тогда как в реальности есть только большой город. Без cеkcа. Без вечеринок. Без платьев с пайетками. Пять лет на паузе.
- А мы Киндер возьмем? – приступает к делу Серафимка, запихивая в карман картонную улитку.
- Нет.
- А Чоко пай?
- Нет, все это вредно, - отбиваюсь я, хотя знаю, что на чем-нибудь все равно сдамся.
Мы проходим мимо цветочного отдела. Утомленная ажиотажем праздника продавщица подрезает едко пахнущие стебли, чтобы не купленные вчера цветы подольше сохраняли товарный вид.
- У вас тюльпаны есть? – спрашиваю я, расстегивая пальто, заглядывая за высокие вазы с розами и хризантемами?
- Белые остались, - отвечает продавщица и, отложив гигантские ножницы, направляется к холодильнику с цветами.
А я как раз люблю белые!
- Мам, ну пойдем, - Серафимка переминается ноги на ногу. Тут ему не интересно.
- Подожди, купим маме цветы.
Серафимка едва заметно вздыхает, глядя вдаль на стеллажи с конфетами и леденцами.
«Она взяла белые цветы и пошла мимо сухофруктов и семечек…»
- Ну ладно, тогда купим только Чупа Чупс. Хочешь так? – смотрит на меня у кассы Серафимка – учится договариваться. Так договариваться, чтобы у меня создавалось впечатление, будто мы пришли к обоюдовыгодному решению.
- Разрешаю фруктовое пюре, - говорю я. Голыми руками меня не возьмешь!
- Ну мам, я не хочу пюре! Тогда уж лучше Фрутеллу!
Молча киваю, и Серафимчик уходит из магазина довольный, жуя на ходу желейных червячков.
Останавливаемся у раздвижных стеклянных дверей перед тем, как окунуться в гул машин. Поднеся к лицу тюльпаны, я вдыхаю их горько-лучезарную струю и ощущаю неожиданный поцелуй в живот.
- Так тебя люблю, - мимоходом, по-хозяйски чмокнув липкими губами в юбку, сообщает мне сын. Достав бледно-желтого червячка из пакетика, заталкивает себе в рот.
Блондинка в голубом пальто, с серьгами, украшенными крупными каменьями проходит мимо. Она улыбается мне, и я ей тоже. От нее пахнет вином. Я смотрю на себя ее глазами.
- Иди ко мне…
Сажусь на корточки и обнимаю сына.
Запах мармелада из его сладкого рта смешивается с тюльпанами, прохладой слякоти под ногами, венозной голубизной чужого пальто – так пахнет наша пятая весна.
И я опять не могу ею надышаться. Не могу вместить изобилие. Не могу поверить в свое счастье.