Ух! Ну вот, кажется, уже обо всём нафарисействовался, пора потихоньку закругляться. Как прожил жизнь? Как смог, так и прожил. На моё счастье, Господь не посылал мне суровых
испытаний, что позволило мне остаться, в общем-то более или менее порядочным человеком.
Грехи? Вот этого хватало, хотя, если начистоту, за моё "многожёнство" я, почему-то, вины не чувствую. Я никому из них не изменял, никого не бросал, не обижал вроде бы. Любовь? Ну что я могу сказать, или поделать? Да ничего я не могу, ни сказать, ни поделать. Тут уж, у кого как: у
одних - у-ух гей люли!, у других - увы, никак, ну а у меня - вот так. Из друзей, вокруг меня остались такие же чудаки, навроде меня. Я иногда езжу к ним на дачи что-нибудь сгородить или починить.
А вечерами люблю сесть в оставленное мне по наследству огромное родительское кресло и перечитывать письма моей Шехерезады. Они рождают воспоминания, как будто я снова проживаю
уже прожитое.
Случилось же так, что в моей жизни образовалась Зухра. Можно говорить что угодно, но минувшие десятилетия дают нам право считать союз наших двух душ состоявшимся; союз, дать определение, которому мы никогда не пытались, полагая, что, скорее всего и определения-то такого в природе нету. Моё место в её жизни, даже, когда она была ещё ребёнком, никогда и никем не ассоциировалось с чем-либо, даже похожим на отцовство. Вокруг, после войны, были усыновления, но это совсем совсем другое. Велика была роль мамы. В нашем случае мамы не было, но непростительной ошибкой была бы недооценка женского начала в воспитании нашего ребёнка. А были там две ужасно строгие блюстительницы и национальной дисциплины, и национальной нравственности девочки: апа Эля (Эльнара) и апа Галя (Галия).
Доверие ко мне было безраздельным, абсолютным; если Зухра со мной, за неё были спокойны, так было всегда. Замечу между прочим, что весь "квартирный татарстан", как бы, несколько дистанцировался от моих жён, хотя внешне охотно демонстрировал им полное показушное дружелюбие. Тем не менее, и, я даже так скажу, - именно наличие у меня жён, позволило нашему союзу сделаться и надолго оставаться малозаметным, превратившись в глазах окружающих в одну из известных, пусть даже не часто встречающихся разновидностей участливого добрососедства, хотя, нет-нет, да и прилетало со стороны этих окружающих, то взгляд озорноватый, а то и невинный вопросец многосмысленного содержания.
А мы, как наш союз чувствовали мы? Зухра показала себя в данном вопросе личностью, - цельной и предельно честной. Всю жизнь эти прекрасные, чуть раскосые глаза, ни разу не отвели взор, словно говорили: да, вот такие у меня к тебе чувства, и зачем я должна их скрывать? Сама же она о них не сказала ни разу, - ни полусловом, ни намёком. А я? А я всё видел, и не придумал ничего умнее, кроме радушного дистанцирования, получая в ответ лишь исполненные скромности очаровательные улыбки всепонимания, да холодную строгость смиренного послушания. В первое десятилетие её жизни я был "дядей Серёжей", в течение же второго, "дядя" безвозвратно рудиментировался, а "Серёжа" в своём произношении приобрёл массу оттенков, в зависимости от настроений и намерений произносящей. Замечали ли всё это окружающие? В общем-то нет, люди погружены в свои проблемы и видят очевидное, а очевидной для всех была стопроцентная публичность и открытость нашего с ней сосуществования в пространстве и времени. Так случилось, что наши души всегда стремились друг к другу, однако нашим телесным субстанциям удалось
преодолеть стремления чувственного свойства.
В советское время наиболее удобным средством доверительного общения всё ещё оставались письма; мобильные средства связи появились позже. Как все дети, Зухра обезьяничала, и, глядя на меня, много писала, сначала про всякую девчачью ерунду, но, довольно скоро появилась и содержательность; из Казани мне летели милые добрые письма.
В двенадцатилетнем возрасте она писала: "Дорогой мой дядя Серёженька, ты говоришь, что я такой же продукт системы, как мои подруги Света и Люба. Но Света и Люба не любят читать и писать, и они не знают картин художников. Из музыки знают только то, что часто играют и поют
по телевизору, но они очень хорошие девочки и хорошо учатся. Я недавно поняла, что это ты научил меня читать и писать не как в школе, а по-взрослому. Ты приучил меня к прекрасному в музыке и в живописи."
Ну, по поводу читать и писать, - не скрою, - лестно. Но относительно живописи и музыки, - перебор.
Тут уж всецело заслуга мамы Игоря Анны Христофоровны. Ей, как оказалось, ужасно хотелось внучку; от сына не дождалась, зато Зухра быстро вошла в роль, сначала посредством гениальной детской непосредственности, но, постепенно преобразовав взаимные милые чувства в крепкий шептально-секретный женский союз. Кстати, впервые Шехерезадой Зухру назвала именно Анна Христофоровна. Она нередко "отбирала" у меня девочку и водила на детские, а иногда и просто развлекательные мероприятия. Помнится, их занесло на какую-то, типичную для того времени, парковую летнюю концертную веранду, где самые разножанровые артисты концертировали для праздношатающейся публики. Анна Христофоровна рассказывала: "Студенты консерватории давали струнные квартеты Бетховена, играли неплохо. Мы сели в последнем ряду, погода была чудная, я, пардон, как-бы даже слегка задремала. Кроха дожевала пирожок и поначалу сидела смирно, но вдруг, начала подпрыгивать и оживлённо хлопать в ладоши, громко объясняя соседям, что узнала русскую музыку. Те, снисходительно улыбаясь (ребёнок всё-таки), напомнили, не без иронии, что Людвиг Ван не только не состоит в Союзе композиторов СССР, но вроде-бы и в России-то не был. Ну, тут уж мне пришлось вмешаться и объяснить молодым людям, что ребёнок, по существу, прав, поскольку струнный квартет ми-минор написан Бетховеном как раз на русские темы, а девочка наслушалась величальных мелодий в русских операх, - ну вот и обрадовалась, что узнала нечто знакомое."
С постижением живописи тоже всё было непросто. Довольно долго Зухра, самым решительным образом, делила всех художников на тех, кто "здорово рисует", на тех, кто "рисует плохо", и на тех, кто "рисовать не умеет". К первой категории относились, разумеется, творившие в стиле реализма, ко второй - в стиле импрессионизма, к третьей - "разные там абстракционисты". В семействе Игоря традиционно, приобщение к культуре производилось неспешно и терпеливо, впрочем, порой,
Денис Георгиевич тихо бурчал, что, по поводу отдельных творцов, охотно поддержал бы данную ребёнком характеристику.
Перебираю письма её школьного периода, будоражу воспоминания, и нет-нет, да и похвалю себя, а то и поругаю и, пожалею, что не гуманитарий. Ведь это под моим влиянием и по моим советам она делает интересные наблюдения. Год от года растёт словарный запас, совершенствуется стиль обращений к первоисточникам, хотя, порой, и не без скачек по цитатам. Конечно, главная основа нашего гуманитарного самосовершенствования прописана по адресу Игоревых родителей, но ведь и мы с Игорем не пробежали мимо. Год от года её замечания и характеристики становятся всё более меткими, а анализ более глубоким; смех смехом, но я уже чувствую, как формируется будущий руководитель, умеющий мягко встроиться, а порой, кого надо и грамотно построить.
И, вместе с тем..., да какое там "вместе с тем"?- ведь в общем-то, оно и есть самое главное: вдруг, раз,- и я чувствую, как живёт в каждой строке, в каждой фразе,- пусть, где-то ещё недоучка, где-то ещё наивная, где-то взбалмошная, а где-то трогательная, где-то капризная, а где-то растерянная, но везде, в сущности своей и в потенциале,- уже стопроцентная женщина. Я перестал удивляться, когда посередине какого-нибудь вольно-литературного экскурса, неожиданно, - бац, и возникало чувственно-лирическое отступление. Вот, пожалуй,- один из примеров: "Вообще-то, в "Горе от ума", наиболее адекватным, да пожалуй и толковым персонажем, я всегда считала Молчалина, и мне до сих пор непонятно, почему его фразу "в мои лета не должно сметь своё суждение иметь", некий суд гуманитариев, предлагает нам считать признаком недалёкости и выражением мелкого угодничества, с чем я совершенно не согласна; но при всём при том, этот же самый суд, выражаясь словами Чехова, "старается убедить меня во что бы то ни стало, что Чацкий, разговаривающий много с дураками и любящий дуру, очень умный человек." А странные, однако, у вас с Игорем Денисовичем жёны. Ты уж прости меня, "дорогую мусульманочку" (я порой называл её так в моих письмах), но у нас всё-таки дело обстоит иначе, хотя, конечно и у нас случается всякое.
Я ещё понимаю - женские хитрости - они, в общем-то, почти интернациональны, но у вас всё, - будто понарошку, словно вы все вместе черновичок какой пишете, позабыв, что от сокрытий
настоящих чувств, они ведь поотмирают. Вот и ты, знаешь ли, чего ты со своими жёнами больше, - нашёл или потерял? В детстве я сокрушалась, что редко болею; когда я болела, ты больше времени был рядом. А не в том ли главное счастье, когда самый родной, близкий и дорогой тебе человек рядом?
Я, наверное, тоже когда-нибудь выйду замуж, так устроена жизнь. Но я не буду строить её на черновичке или понарошку. Хотя я чётко понимаю, что женой твоей мне, наверное, не быть, однако и Бунинская Велга, — это всё-таки тоже не для меня."
А вот у меня письма перестроечного периода. Ну тут "крыша поехала" у нас у всех и Зухра не была исключением. Помнится, она приходила ко мне на завод перед очередным отъездом в Казань, и я говорил ей о необходимости привлечения западных технологий и специалистов, о моральной и физической изношенности нашего станочного парка. Недели через две получаю послание, в котором она, не разобравшись в сути, набросилась на меня совершенно не по делу, но письмо вышло забавным. В частности, мне понравилось следующее. "Как же так получается, что выводить тебя из трёх сосен, в которых ты заблудился, милый ты мой русский полуинтеллигент, должна я, твоя "дорогая мусульманочка"? Ты ведь сам читал мне Толстого, войну 1812-го года не следует считать лишь французским нашествием. Сам Наполеон признавал, что из шестисот тысяч войска лишь сто сорок говорили по-французски, а в романе прямо сказано: " 12 июня силы Западной Европы перешли границы России, и началась война". А сегодня собрались уже фронтовые товарищи моего отца, который получил первое ранение при подвозке снарядов под Сталинград, и уже они рассказывали, сколько сотен тысяч венгров, чехов, румын, и прочей западноевропейской сволочи было там. 24 августа 41 года, Иван Бунин, читая западные газеты, пишет в своём дневнике:
"С неделю тому назад немцы объясняли невероятно ожесточённое сопротивление русских тем, что в России война идёт с дикарями, не дорожащими жизнью, бесчувственными к смерти. Румыны вчера объяснили иначе - тем, что "красные" идут на смерть "под револьверами жидов-комиссаров."
И вот с ними мы, русские технари, собираемся иметь дело? Неужели не понятно, - они те же, нет, - хуже тех." Дальше было в том же духе, а местами и покрепче, правда, дня через два получаю уже
совсем другое и совсем про другое, где в частности: "прости, прости ты меня, дуру непропетую; ведь сколько раз говорил мне, что политика - не задача для технарей. И что меня понесло?
Признаюсь, что выпила тогда водки с фронтовыми друзьями отца, ну и накатала под впечатлением..."
Она практически ничего не писала про своё замужество, но про учёбу, а чуть позже про работу, продолжала делиться, как мне показалось, с удвоенной обстоятельностью. Вся её эмоциональная жизнь сосредоточилась в этот период на дочке. Маленькая Тахира вскоре была достойно представлена в письмах и фотографиях. Уже в раннем детстве у неё открылись музыкальные способности, а потому, одновременно с общеобразовательной школой, её приняли в музыкальную.
В девяностые Зухра довольно часто привозила её в Москву к родителям Рината; бабушка с дедушкой души не чаяли в красавице внучке.
Тут неожиданно и внезапно подкрался новый век. Зухра Каримовна, из небольшой начальницы небольшого участка (около двадцати подчинённых), стала большой начальницей большого участка (более ста подчинённых). Я ей тогда сказал (как в воду глядел): если так дело пойдёт, ты ведь, поди и до меня доберёшься. Первое, осторожное касательство этой темы с её стороны, влетело ко мне пробным камешком ещё в самом конце века прошлого. Она, как обычно, долго ругала Москву, и фарисействовала, что уж у них-то в Казани для высококлассного технаря (навроде меня, понятно), всегда найдётся достойное место.
Хорошо зная Зухру, я не исключал повторного обращения к вопросу. Оно состоялось уже в начале нового века. От неё приехал молодой инженер проконсультироваться о прокладке тельферных и других транспортных, внутри-, и межцеховых коммуникаций. Предварительные расчёты сделала
сама Зухра. Она так намудрила, что замахнулась на премудрости теории упругости, лихо прыгнув через сопромат. Я же, простой советский техник, по законам старой школы, произвёл разбиение её грандиозной схемы на участки, и по "Василию Ивановичу" элементарно дал расчёт по каждому.
Восхитившегося казанского посланника просветил: "Василий Иванович" - справочник конструктора под редакцией В.И. Анурьева (моменты инерции и сопротиления, а также варианты нагружений и опор балок даны на стр. 63 - 83). В Казани руководство оценило простоту и дешевизну данного
предложения.
Я понимал, что близка неизбежность принятия решения. Мне - скоро шестьдесят. Моя жизнь стабильна, пусть даже на таком уровне, и ехать к лучшей в мире женщине в непонятном качестве, - явно не мой путь. У меня, к счастью, нет никаких комплексов; я понимаю, что многое могу в созидательной системе, а вот тут - тут уж ничего не поделаешь.
Далее, последовали два письма, которые всё и решили. Начала Зухра с выражения полного понимания, что сам я, по объективной совокупности обстоятельств, и по субъективному отношению к действительности, в принципе, не могу и не буду предпринимать никаких действий и поступков, направленных на изменение сложившегося вокруг меня порядка (или беспорядка), следовательно, "командовать парадом" придётся ей. Она сообщила, что монтажное управление планирует перевести производство балочных каркасов и других габаритных изделий за черту города. Этот вариант реорганизации два года назад предложил Зухре я, и вот теперь руководство поддержало это предложение и считает целесообразным продолжить сотрудничество. А ещё Зухра напомнила, что Тахира уже год, как студентка Гнесинки, и успешно учится в Москве, нежно опекаемая бабушкой и дедушкой. Заканчивалось письмо приглашением приехать на любой приемлемый для меня срок, чтобы осмотреться и ознакомиться с ситуацией на месте. И подпись:"Всё ещё считаю, что я тебе дорога. Твоя верная Зухра."
Ну что, всё ясно? - спросил я себя. Яснее некуда - ответил я себе, - прощай столица. Последнее письмо Зухры содержало решающую информацию. Она сообщала, что подписаны все бумаги, и через две недели, она - главный инженер монтажного управления. Но это ещё не всё. На всех уровнях решён вопрос о моём назначении на должность начальника каркасно-заготовительного участка с весьма достойным жалованьем. Она писала, что эти два организационных решения устраняют все формальные препятствия нашего окончательного воссоединения, и она больше не хочет говорить ни о каких пустяках.
Конец письма, да, наверное, и всей нашей истории, - прекрасен. "А может, это письмо последнее? - писала она - Кто знает? Ну я уж напишу напоследок, сегодня уж писем не пишут – заключение что ли. Не умею я тебе этого объяснить, уж так я "сконструирована", что мне, никто кроме тебя, не нужен, не был нужен, и не будет нужен. Откуда-то словечко долетало: Пигмалион. Ну нет же, зачем? А только ведь я не хочу забывать, что давно- давно, в московской коммуналке появилась маленькая татарская девочка - круглая сирота; твои слова про чудодейственность советской системы слышала, только всё равно, сколько раз я с содроганием думала: а вдруг тогда там не было бы тебя. Как бы сложилась моя жизнь?
Вот ты расфарисействовался вокруг вопросов про наше будущее. Замечательное будет будущее, хотя женщине великой мусульманской культуры, задавать подобные вопросы не принято. Тут давай условимся: ты - грешник православный, я - грешница мусульманка, и наша общая задача - поменьше грешить.
Сегодня я и та же, и другая, чувствую в себе огромные жизненные силы, жду твоего приезда, а
больше уже ничего ждать не хочу, и вообще, - я собираюсь родить тебе сына. Может быть я
поглупела, а?
Твоя Зухра."
Заключение.
Вот он - рубеж - подступал, подступал, и наступил. Смотрю вокруг,- и узнаю, и нет.
Не знаю, где как, но в Москве - это я могу констатировать, как профессиональный русский технарь - технологическое своеобразие довольно быстро взлетело на невиданный доселе, достойный столицы уровень, и продолжает методически совершенствоваться, а потому, таким, как я, тут делать нечего.
Наш Русланчик прямо сказал: "Дорогой ты наш, незаменимый! Скоро меняем объект и расстаёмся. Как мы теперь без тебя?"
Грустно? Да нисколько, даже занятно.
Зухра говорит, что Москва стала чужой. Может это мы стали ей чужими. Скорее всего, так оно и есть. Москва стоит уже давно, кого только в ней не обитало; одни сменяли других, теперь вот
другие сменяют нас; вон сколько всего для них понастроено.
Я всё реже встречаю в Москве технарей; похоже, что нас зачислили в наспех сляпанную категорию
ретропомех грядущему бурному процветанию.
Для нового курса, как оказалось,- квалифицированные рабочие не нужны, что позволяет новым начальникам, вместо ленивых русских технарей, за недорого набирать толпы приезжих трудоголических горцев.
Вообще-то, ничего нового, всё это на Руси уже было, и не раз. Происходящее называется либерализм. Слово это заграничное, следовательно, правильное, а потому и красивое.
Я ещё полон сил, здоров и свободен от уныния.
В конце концов, когда зовёт такая женщина...
Вполне мажорный финал...
В сущности, всё решено, - еду.
Ну что же,- к Зухре?
Ух! Ну вот, кажется, уже обо всём нафарисействовался, пора потихоньку закругляться. Как прожил жизнь? Как смог, так и прожил. На моё счастье, Господь не посылал мне суровых
испытаний, что позволило мне остаться, в общем-то более или менее порядочным человеком.
Грехи? Вот этого хватало, хотя, если начистоту, за моё "многожёнство" я, почему-то, вины не чувствую. Я никому из них не изменял, никого не бросал, не обижал вроде бы. Любовь? Ну что я могу сказать, или поделать? Да ничего я не могу, ни сказать, ни поделать. Тут уж, у кого как: у
одних - у-ух гей люли!, у других - увы, никак, ну а у меня - вот так. Из друзей, вокруг меня остались такие же чудаки, навроде меня. Я иногда езжу к ним на дачи что-нибудь сгородить или починить.
А вечерами люблю сесть в оставленное мне по наследству огромное родительское кресло и перечитывать письма моей Шехерезады. Они рождают воспоминания, как будто я снова проживаю
уже прожитое.
Случилось же так, что в моей жизни образовалась Зухра. Можно говор