Здравствуйте, уважаемые гости!
На этом канале я публикую воспоминания моего отца о годах его службы в Военной прокуратуре СССР, пришедшейся на 60-е-90-е годы прошлого столетия.
Все рассказы о самых запомнившихся случаях из прокурорской практики публикуются от имени моего папы – Юрия Петровича.
Дело было летом 1976 года. Мне повезло, так как руководство согласовало отпуск в летнее время, что было редкостью, и я готовился к долгожданному отдыху. Даже отпустил не уставную шевелюру. Тогда в моде были длинные прически. (Это обстоятельство тоже имеет отношение к этому рассказу).
В то время я служил в должности прокурора-криминалиста и в мои обязанности входили выезды с оперативно-следственной группой на особо тяжкие преступления для руководства группой и фиксации доказательств.
Как всегда к концу рабочего дня последовал вызов к прокурору гарнизона. Вместе со мной туда ещё были вызваны два старших следователя. Я понял, что мое убытие в отпуск находится под угрозой и заранее этому огорчился, хотя и надеялся на лучшее.
Прокурор сообщил, что в Н-ском гарнизоне на территории военного аэродрома сгорели два бомбардировщика ТУ-16 и два истребителя МИГ-23.
Выехали незамедлительно и к утру были на месте.
Прибыли в штаб искомой воинской части, где обратили внимание, что вокруг штаба находится оцепление, и на входе несколько офицеров с повязками патрулей.
Я представился и предложил провести меня к командиру части.
Возникла заминка. Офицеры переглянулись и пониженными голосами сообщили, что туда нельзя - там «большой» начальник из Москвы маршал авиации Пстыго Иван Иванович - заместитель командующего ВВС.
Пришлось потребовать вызвать дежурного по части, которому я сообщил о цели прибытия – расследования происшествия и разъяснил, что в соответствии с требованием устава я должен представиться командиру части.
Дежурный, посомневавшись, решился на такие действия, предложив членам группы подождать.
Он меня сопроводил в штаб к кабинету командира части, возле входа в который тоже находился офицер с повязкой патруля.
Это могло бы меня взволновать, но я уже был в хорошем звании и имел немалый опыт общения с начальниками разного ранга. Поэтому я вошел в кабинет командира части без особой робости и увидел, что в там во главе стола, в окружении офицеров, сидит «большой» человек в маршальском звании, с грозным выражением лица.
В званиях я разбирался и представился, на всякий случай завысив звание на одну ступень: «Товарищ Маршал Советского Союза! Старший оперативно-следственной группы капитан Паникар прибыл для расследования происшествия».
Маршал авиации благосклонно принял мою ошибку в воинском звании и, даже пожав руку, предложил сесть.
А сам продолжал разбирательство. Докладывал офицер - старший лейтенант, который во время происшествия был дежурным по военному аэродрому. Из его сбивчивого и робкого доклада, прерываемого энергичными возгласами маршала, я узнал, что на стоянку самолётов был допущен механик производителя самолетов МИГ-23, которые испытатели перегоняли к месту их доставки и его целю было устранить, обнаруженную ранее, течь топлива.
Поработав некоторое время, механик запустил двигатель на малом режиме, а затем включил режим «форсаж», и самолет начал движение. Механик выпрыгнул из кабины, а самолет продолжал двигаться, ударив соседний МИГ. А затем и два, рядом стоящих, ТУ-16, возле которых находился на колесных платформах боезапас авиационных бомб для их погрузки в случае необходимости. Как я понял из пояснений, присутствовавших на совещании офицеров, в то время по инструкции бомбы допускали длительное хранение под открытым небом под брезентом, требуя при этом лишь консервации пушечной смазкой частей подвесной и запальных систем.
Все самолеты воспламенились и боезапас начал взрываться.
Каким-то чудом не были повреждены другие самолеты и личный состав. Дело было в вечернее время и людей на аэродроме было мало.
На вопрос маршала «На … (зачем!) он включил форсаж?» офицер ответил - «Не могу знать».
Один из присутствовавших пояснил, что механик решил проверить устранение течи на режиме форсаж, на что маршал вскричал «... … … (крайняя степень возмущения!), так это же взлетный режим!»
Последовала «немая сцена», после чего маршал задал офицеру вопрос «На … (зачем!) ты его допустил?»
Ответа не последовало.
Маршал скомандовал офицеру «Кру – гом!». Тот выполнил команду и стало видно, что прическа у офицера явно, мягко говоря, неуставная, а его шевелюру венчала фуражка с ослабленным обручем (для лихости).
Маршал воскликнул: «Теперь мне все понятно. Суди их прокурор!» Я ответил «Есть!» и поспешил выйти, пока внимание маршала не привлекла и моя предотпускная прическа.
Следственная группа приступила к расследованию и через несколько дней работы установила, что механики, сопровождавшие самолеты, в конце рабочего дня пошли попить пивка, после чего механику пришла мысль «погонять» двигатель для проверки устранения течи, что он и сделал. А форсаж, кнопка которого находилась под красным колпаком «защита от дурака», включил, не зная, что после этого начинается движение самолета.
По окончании неотложных следственных действий мы отбыли в расположение своей гарнизонной прокуратуры, а дело было передано по подследственности, вначале в окружную военную прокуратуру, а потом и в Главную военную прокуратуру. Чем оно (дело) закончилось я не знаю, поскольку убыл в отпуск, а после отпуска меня перевели в военную прокуратуру округа ЗабВО на вышестоящую должность.
Думаю, что ничем хорошим для виновников.