Герой чуть сощурился на закатный свет, прорезающий густую сеть облаков. Его лицо – каменное, как у резчика с многолетней выучкой. Пальцы сжимаются, выскальзывая из сцепленных рук с пустой решимостью.
Была поздняя осень, и из местных дорог только одна могла называться асфальтом – остальное тонуло в грязи, как олово в литейном котле. Михаил двигался к станции пешком, подолгу застревая взглядом в слякотных лужах. В голове его крутился монолог, который вот уже двадцать минут не находил логического завершения. Он перемалывал слова, отыскивая для себя правду, как ворочаешь камни, ища под ними огниво.
"Всё случайности... Всё одно", – крутилось у него в мыслях. Но как будто он и сам чувствовал: слова эти – мишура, пыль, которой он намеренно обсыпал себя, чтобы не глядеть в сердце. Не верил он уже в случайности, от которых задыхаются мальчишки и воробьи в гнёздах.
В этот момент, как будто из воздуха, рядом оказался Глеб – странный человек, однажды появившийся в его жизни, и с тех пор навязавшийся, как древняя привычка. От него пахло дешевым табаком, а в глазах плескался этот странный, привычный азарт, словно он жил на планете, где солнце останавливается каждый день на пять минут позже.
– А ну, колись, что у тебя за мысль? – взял с места в карьер Глеб, не из тех, кто церемонился с разглядыванием своих ходов, как того требовала игра.
Михаил хмыкнул. "Кто знает", подумал он, "может, я тоже отдамся глупости". И он рассказал. О случайностях, которые пробовали ломать его душу, как ломают доску на строительном ряду. О событиях, которые, по какому-то странному недоразумению, вызывали боль, будто просто упрямились.
Глеб слушал его, потом, в своей манере резко прервал:
– Слышь, у тебя была училка в школе, которая носила кофту с зелёной брошью? Ну, такая… глаза её не забудешь – в них ты как в омуте, а?
Михаил улыбнулся. Конечно, была. И ведь она учила его не просто словам, она не давала его судьбе осесть осадком. Глеб знал, куда копать.
– Так вот, – продолжал тот, бросая на Михаила жёсткий взгляд, – ты тогда учился потому, что мать с бабкой кричали о каких-то там амбициях? Хочешь я скажу, что тебя заставило стараться?
– Давай, раз уж так знаешь, – Михаил вдруг почувствовал, что остро хочет этого.
– Ты умирал от ужаса, что не оправдаешь её. Ты учился для неё, – Глеб будто закурил воздух, не отрываясь от Михаила, – Но она-то что, сказала когда-то, что ты не молодец? Ты сам вывел эту сентенцию, как приговор себе, да и поверил.
Михаил молчал, потому что Глеб имел обыкновение как раз на это и рассчитывать. Он знал все те закоулки души, в которые Михаил давно спрятал пыльные дары своей юности. "Те, кто в нас учителя, – у него вдруг вспыхнула мысль, – они нас почти и не знают. И не должны знать".
Эти дни были полны дождя. Мир был серым, а под ногами хлюпала тонкая грязь. Они стояли на берегу, где давно затопленные лодки торчали из воды мрачными обломками, как шрамы на теле старика. Молча, оба переглянулись. Михаил понял: будет другой путь.