Письмо генерал-адъютанта графа Григория Ивановича Ностица к барону Генриху Жомини 12 июля 1831 года (в разгар польской кампании)
Год тому назад, ваше превосходительство, в Петергофе, беседовали со мной о кавалерии. Нам хорошо известно всё, что касается этого рода оружия, и вы любите о нем говорить с ясностью, проистекающей из глубокой учёности и делающий предмет доступным каждому.
С тех пор и пор я, по встретившимся обстоятельствам, хотя и более внимательно присматривался к предмету нашего тогдашнего разговора, но пользы из этого вынес немного: потому что, по моему разумению, кавалерийскому офицеру практика и сила воли нужнее науки.
В кавалерии, научная сторона, сводится к некоторым основным принципам, столь несложным, столь удобопонятным, что следует удивляться, что их так часто забывают.
Заботиться, прежде всего, о конном составе, - вот главный принцип и, если вы прониклись этой истиной, то должны согласиться, что:
- Кавалерия подвержена быстрому расстройству.
- Что надо беречь ее силы, потому что два месяца отдыха не исправляют семидневного переутомления.
- Что плохая лошадь превращает своего всадника в труса.
- Что изнуренная конница может быть употреблена только в массе, причем соображения главнокомандующего, глазомер и отвага прямого начальника могут иногда заменить неудовлетворительность её состояния.
Никто, конечно, не будет оспаривать истины этих принципов, от которых, увы, постоянно отклоняются: во-первых, - из-за неизбежных последствий недостаточно хорошо составленного плана кампании, затем, вследствие нерешительных и случайных действий, зависящих от непредвиденных обстоятельств или вызванных действиями противника.
Последствием этих порывистых движений является то, что они своим неопределенным характером и противоречиями быстро изнуряют кавалерию. Первой жертвой становится легкая кавалерия, обязанность которой "всё охранять и всё разведывать", но по изнуренности ни того, ни другого она не в силах исполнить.
Аванпосты, расположенные в 10 верстах впереди войск и разъезды, высланные на 20 вёрст далее, являются тогда необходимыми; но эти разъезды можно уподобить "ткани паутины", и начальники успокаивают себя кажущейся безопасностью, потому что такие дальние разъезды собирают только неясные сведения, зачастую неверные, основанные на слухах, сообщённых жителями.
К тому же, часть кавалерии, выдвинутая слишком вперед, не имеет силы разведать неприятеля, когда он стоит на месте, или атаковать его на походе; а по сему, вследствие чрезмерных требований или переутомления, наша легкая кавалерия не в состоянии удовлетворять своему самому главному назначению:
Во-первых, вцепиться в противника с тем, чтобы заставить его раскрыть свои силы и, затем быстро отступить, разведав всё, что было нужно.
Все эти действия требуют свежих лошадей, освобожденных от всякой бесполезной тяжести, и отважных людей, а без этих условий самый лучший и распорядительный офицер ничего не сделает.
Я не отрицаю, что начальнику никогда не представится необходимость узнать что происходит на расстоянии 10 или более верст впереди его линии. Но в таком случае высылают разведчиков или отдельные партии; но желание иметь постоянные сведения обо всем, что происходит в таком отдаленном районе, приводит только к утомлению и рассеиванию легкой кавалерии, которую следовало бы беречь, чтобы дать вздохнуть казакам, коими еще более злоупотребляют, забывая, что эти молодцы "ведь не из железа сделаны".
К этим общим соображениям я прибавлю, что часто жалуются "на недостаток в кавалерийских генералах", и действительно где их взять?
По достижению генерал-лейтенантского чина кавалеристы обыкновенно причисляются к разряду пехотных генералов. Их назначают отрядными начальниками или даже командирами пехотных корпусов.
К этой чести кавалерийские генералы, конечно, не остаются равнодушными, потому что за исключением совершенно особенного призвания к своему роду оружия и запаса молодости и здоровья, выше обыкновенного уровня, гораздо приятнее командовать отрядом из трех родов оружия или пехотным корпусом, чем оставаться во главе кавалерии, которая вследствие нашей системы "разбрасывать конницу", обыкновенно обращается в бригаду.
Я не желаю, конечно, лишить кавалерийских генералов чести достигать высших назначений в армии, но, тем не менее, я полагаю: что следовало бы удержать в коннице тех из ее начальников, которые любят её и проникнуты её духом.
Обязанности кавалерийского генерала слишком отличаются от обязанностей пехотного начальника для того, чтобы они произвольно были соединяемы в одном и том же лице.
Пехотный начальник заранее располагает свои войска, выбирает пункт атаки, строит боевой порядок и ведет бой, подвигаясь, шаг за шагом. Он издали распоряжается и наступает методически, за исключением непредвиденного сопротивления или внезапного нападения.
В кавалерии наоборот, все делается "под впечатлением минуты" и во всем господствует личность начальника, а чтобы командовать этим родом оружия и вести его в огонь, надо всё видеть, быстро решаться и в одно и то же время суметь уловить минуту для атаки, выбрать предмет действия и увлечь подчинённых.
Каким же образом соединить в одном лице такие различные требования? Кавалерийские и пехотные генералы, поэтому не могут и не должны походить друг на друга.
У нас имеются и те, и другие, но начальники, доказавшие свои способности в кавалерии, должны бы в ней и оставаться, и не следует умалять действительные специальные познания и способности, желая сделать их общими.
Мы нуждаемся в генералах исключительно кавалерийских, способных поддержать честь своего оружие перед неприятелем, отстаивать интересы кавалерии перед высшим начальством, и следует их выбирать из числа тех генералов, которые имеют призвание к своему делу и многолетнюю практику, доказавшие эти качества с саблею наголо.
Отстранив мелочное самолюбие, они должны добровольно, отказаться от выдающихся назначений, довольствуясь кажущейся пассивностью, чтобы появиться в решительную минуту сражения, когда один блестящий подвиг выкупает неблагодарные труды целой кампании.
Кавалерийский генерал перед тем, чтобы вступить в бой, должен дать командирами бригад и полков общее понятие о плане, согласно которому он располагает свои силы так, чтобы они могли быстро повторять удары и поддерживать друг друга.
Если он намеревается броситься в атаку, то должен иметь под рукой все свои силы, чтобы внезапно привести в исполнение свое решение в колоннах или в развёрнутом строе, но во всяком случае это движение должно быть исполнено быстро, чтобы не дать противнику времени опомниться.
Я ничего подобного не видел в польской кавалерии и думаю, что в массе, она выказывает больше метода, чем инициативы. В письме вашего превосходительства, которое я только что получил, нахожу несколько строк, где вы хвалите Польскую армию.
Я не противоречу, но позволю себе заметить, что военные заслуги наших противников, слишком преувеличиваются. Энергия, выказываемая поляками в их обороне, сначала поражает тех, которые не верили их долгому сопротивлению, но мы очень часто действовали в их интересах, а они умели этим пользоваться.
Затем только, через известное время, можно справиться с людьми, в которых надо переделать их образ мыслей, их привязанности, их ненависть и все их существование.
Я не могу говорить обо всей войне, потому что с моей гвардейской дивизией я не принимал участия во всей кампании, но то, что я видел в их кавалерии, меня не удивило. Правда, поляки не лишены пыла в маленьких стычках, но в массе у них нет ни порыва, ни глазомера.
Я видел, как они несколько раз, пропускали удобную минуту, и там, где они должны были атаковать в колоннах, они внезапно останавливались, чтобы развернуться и даже после этого оставались в нерешительности, а посему наблюдения, сделанные мною, утверждают меня в мысли, что у поляков только хорошие полковники, по нет ни одного кавалерийского генерала.
Хотя их главные движения обыкновенно рассчитаны на особенной заботе о флангах и на наступательном движении линий, хотя они никогда не грешат против основных принципов маневров и выказывают иногда много хитрости, но я все же утверждаю, что у них нет ни энергии, ни быстроты, ни вдохновения.
В письме вашем вы изъявили также удивление по поводу медленного ведения наших военных действий, это тоже поражает меня, потому что мы стоим сложа руки в каком-то томительном выжидании, а посему необходимо, наконец, попытаться сделать решительное движение, так как храбрость, даже граничащая с безумием, лучше чем состояние застоя в котором мы прозябаем.
Неприятель пользуется этим, как последним пальятивом, чтобы избежать своего истребления, замедлению которого мы удивляемся.
Центр оппозиции поляков находится в массе офицеров, высшее начальство армии и нижние чины начинают колебаться, а потому следует идти вперед, переправиться через Вислу, разбить неприятельские отряды один за другим, дать сражение, даже дать второе если надо, и сложить оружие только в Варшаве.
Я убеждён, что тогда все попытки возмущения прекратятся сами собой и партизанская борьба в Польше будет непродолжительная, а посему не следует обращать внимания на разглагольствования демагогов и фанатиков, которые за неимением убежища хотели бы продолжить войну.
"Carthago delenda est!" (Да погибнет Карфаген!): вот мой лозунг в настоящее время.