Ожил Одоевский, и Хомяков ожил снова
В облике чутком Владимира Соловьёва.
Выразил дух он, издавна в России царящий,
В сложной системе с названием говорящим:
Это его метафизика всеединства,
Вся против Канта и «западного бесчинства».
Кант метафизике этой не угодил
Тем, что рассудок над мистикой утвердил;
Ну а «бесчинство» – свержение феодалов,
Худший из мыслимых в царской России скандалов!
Лично Владимир геройски стоял за свободу,
Ради того презирая любую невзгоду.
Он призывал не казнить террористов-народников,
Хоть сам далёк был от всяких народа угодников,
И хотя сам не любил он идей Чернышевского,
Негодовал против с ним обращения зверского.
Но вот система его говорит о другом –
Душам того воспитания дорогом.
Он к православной морали всем сердцем приник,
Как Достоевского искренний ученик;
Он (поразительно!) веровал свято в царя,
И с Римским папой мечтал примирить его зря.
Тут лишь идей торжество, а не личное торжество!
Но всеединство – всё те же соборность и тождество,
Прямо у Шеллинга термин почерпнут All-Eine,
/нем. всеединство/
Что для людей образованных не было втайне.
Лишь к концу жизни, в мышлении опытней став,
Сбросил Владимир славянофильский устав;
Умер же рано, в идеях разочарованным,
Словно бы в жизни самим же собой обворованным.
По Соловьёву, единство стоит надо всем,
А без него индивид может быть лишь ничем.
Духом должны все мы слиться в церковном соборе,
Нету де правды в особенности и в споре
(а вся она в хоре?..)
Общество, церковь и власть вижу вместе везде я –
Русская именно в этом, по Соловьёву, идея.
Да и в науке достигнуть заветного края
Можно де, мистику с разумом объединяя.
То, де, призыв от Софии – единства души мировой,
Определяющей мира и сердца божественный строй.
Были б, мол, Троицы лики друг другу чужие,
Если б единство меж ними не задавала София!
Также «Адам изначальный», еврейский Кадмон,
Из каббалы в христианство им перенесён.
Тут постарался Юркевич, неоплатоник,
Чьим молодой Соловьёв в МГУ был поклонник.
Славный борьбой с «Чернышевскими», этот Памфил
Много идей устарелых студентам вдолбил,
Хоть для профессора был он нимало не стар;
Для Соловьёва ж он главным учителем стал.
И для обоих Кадмон – абсолютный есть сверхчеловек,
С богом единый, душой убелённый как снег.
Но тут сказать христианская требует строгость:
Что за душа и Кадмон, когда дух выступает как Логос?
Бог-человек в оккультизме есть мира начало,
А христианство историю тем увенчало;
Чужд от начала всегда ему был оккультизм,
Где эманации действует механизм;
И к Оригену восходит софийная ересь,
Гностики ею по самую шею наелись;
А «всеединство», подумаешь если не простенько,
В сущности, новая своеобразная гностика.
Душу для мира придумал язычник Платон,
Только ведь много чего ещё было потом.
В католицизме влиянье Платона изжито,
Церковь поднялась в мышлении до Стагирита;
В протестантизме и далее в этом пошла,
Полное первенство Логосу отдала.
Наша же церковь мышлением старым живёт,
И непонятно, чего тут хорошего ждёт.
Как результат, православие мыслью отстало,
Близким, по нынешней мерке, к язычеству стало.
То усугубили русские мудрецы,
Церковью той же воспитанные творцы;
Лили они на словах христианский елей,
Только язычество лезло из сотен щелей.
Но клеветать на Владимира тоже нам нечего,
Он же возвысить старается человечество!
С богом в единстве слить должен себя человек,
Вот, мол, задача любому на весь его век.
Прежде де бог меж людьми был один лишь Христос,
Ныне пусть каждый имеет такой же запрос...
То, поясню, не пред бога величием свинство:
Так нас ведёт метафизика всеединства!
Свинство Владимир находит в физическом браке.
Вынужден к этому ныне из нас почти всякий,
Но лишь поскольку мужчины и женщины розно
В разных телах обитают. Однако не поздно
То де исправить; не женщины, не мужчины
Будут со временем жить, но одни андрогины.
Сами себя они будут спокойно оплодотворять,
Боголюдей из себя без помехи страстей сотворять.
Вы не подумайте, что это выдумки шизика:
Так всеединства нас дальше ведёт метафизика!
И мысли те – не от гадливости после притона,
А от усердного чтенья языческого Платона.
Сам Соловьёв, сколько мог, подавал тут пример:
Был бессемейный, бездомный визионер.
Трижды София являлась виденьем ему –
В церкви; в Британском музее; сквозь ночи египетской тьму.
Видимо, он платонически женщин любил,
Только до смерти сам девственником пробыл.
Ну, и другие тот дух воплощали по-своему,
Может, любя Соловьёва, а может, назло ему.
Блок, наш поэт гениальный, жену обездолил,
К богу поближе стремясь в сей житейской юдоли;
И Мережковский, «над пошлостью быта возвысясь»,
Не уделял своё семя жене своей Гиппиус.
Так поступал и Бердяев с любимой женой,
А из священников – духом своим неземной,
Всей «чёрной сотни» Кронштадтский отец Иоанн:
Тот вообще презирал всякий мягкий диван!
После, мы знаем, бездетным остался и Лосев,
Но ведь к монаху здесь, собственно, нет и вопросов.
«Вечное бабье» подспудно присутствует тут,
Das Ewig-Weibliche, так по-немецки зовут, –
Снова здесь чувствуем шеллингианский статут.
А этим статусом жёстко командует жизнь:
Если ты женщина, то под мужчину ложись,
Осеменять же других уж никак не стремись!
Шеллинг для этого в жизни был слишком остёр,
Русский же «правду» вовсю простодушно простёр.
Но вот поэт Вячеслав знаменитый Иванов
Не проходил просто так мимо женских диванов.
Он возродил в своей «башне» языческий культ Диониса,
Славя возвышенно шашни телесного низа;
Он проводил там сеансы хлыстовских радений,
И Люцифера он звал, всё из тех же «святых» убеждений:
Если действительно всё и повсюду едино –
С богом едины мы все и любая скотина;
И не докажете, будто одни лишь канальи
Могут ещё в наши дни учинять вакханалии!
Кажется, Ницшей запахло?.. Да, вы не ошиблись:
Крайности снова в горячих объятиях сшиблись!
Ницше Ивановым был чуть не с детства любим,
И почти каждый из наших сопоставлял себя с ним.
А Мережковские труд приложили гигантский,
Чтоб доказать: Ницше – мученик христианский,
Хоть он в «Атихристе» прямо отвергнул Христа:
Влёк ведь не Логос всегда его, а красота.
Наши, однако, старались язычество скрыть,
Вот и пытались ночной небосклон побелить!
XII.4. «Всеединство» на рубеже XIX–XX веков
Критиковали тогда Соловьёва не раз и не два.
Тот же Чичерин (он был на Москве голова,
И в философии голову тоже имел)
Прямо писал, что посредством насильственных мер
Хочет наш друг Соловьёв осчастливить людей,
И далеко всеединство от либеральных идей.
Но в своей нише Владимир был истый красавец!
Вместе с другими влюбился в него Лев Карсавин.
Он всеединство воспринял как просто совок,
Что всех подряд загребает, и жить он не мог
Без государственной общей идеократии –
Чтоб обо всём одинаково думали братии.
Вновь всеединство доводит до неприличности:
Лев идеал симфонической выдвинул личности!
В том, по нему, заключается эта симфония,
Что в коллективе обязан исчезнуть на фоне я;
Высшая личность есть самый большой коллектив!..
Мы и от Гитлера слышали тот же мотив,
Но ещё раньше родной наш Козьма Прутков
Строил проекты таких для ума оков.
/«проект» К.П. «О введении единомыслия в России»/.
После карсавинской мысли мороза крещенского
Кажется тёплым учение Павла Флоренского;
Но не спешите в чуланы запрятывать шубы,
Вы тут ещё и Борея услышите трубы.
Павел – и физик, и лирик, и яркий философ,
Он и священником стал, и в технических тоже вопросах
Мог хорошо разбираться, природный универсал.
Необычайную книгу он смолоду написал,
«Столп, – называется, – и утверждение Истины».
Слиты в ней знания поиски и откровения искорки,
Символы мысли и проявленья художества:
Стиль всеединства должно показать это множество!
Есть там наука, и церковь, и красота;
Только вот места почти не нашлось для Христа.
Для метафизики этой такое не ново,
То же найдём ещё круче у Соловьёва:
Он на словах христианские чувства будил,
Сам же и в церковь почти никогда не ходил.
И для обоих, поскольку одна тут идея,
Кант и рассудок – вот два величайших злодея!
А от Софии к софистике путь недалёк,
Если внушает вам мысли не ум, а Восток.
Павел считал, что не следует правду доказывать,
Но – лишь чутьём уловлять и наглядно показывать.
Он не стремился в познаньи к основе логической.
Общая мысль быть должна, он считал, органической,
Пусть даже в чём-то нестройной и антиномической:
Противоречия жизни тем самым она отражает,
И не рассудком – любовью и верою их побеждает.
Впрочем, романтики все антиномий поклонники,
Шлегель с Новалисом тут над Флоренским полковники!
В жизни культуры Флоренский знал две лишь эпохи:
Средневековье, в котором порядки неплохи,
И Возрождение – «хаоса тёмный исток».
Запад пониже, повыше, конечно, Восток,
А выше всех, разумеется, православие,
Ибо порядок оно ещё старый оставило.
Он не признал возрожденческой правды Коперника,
В нём Птолемея системе не видел соперника!
Это вам странным покажется до невозможности,
Коль не учтёте России ментальные сложности.
А в христианстве держался он внешнего культа,
В Троице связи не видел, и мыслил оккультно:
Снова София, и снова еврейский Кадмон.
И к имяславию тоже причастен был он:
Имя как символ есть, будто бы, главное в боге!
Мягко сказать, для священника мысли нестроги.
Именно Павла, в церковном антагонизме,
Запад всегда упрекает в язычестве (паганизме).
Он же на полном серьёзе пытался создать
Средства мышлением нашим извне управлять.
И чёрной сотни наш Павел совсем не чурался,
И с революцией тоже свободно братался:
С Троцким он друг был! И я посейчас не уверен,
За «колдовство» иль за Троцкого был он расстрелян.
–––
Мощную поросль ещё всеединство дало:
Русский космизм. Он, рассудку опять же назло,
Видит людей в неразрывном единстве с природой,
Пренебрегая дарованной духом свободой.
Дескать, затем человеку завещано жить,
Чтобы прогрессу природы всем сердцем служить!
Здесь имена есть великие в естествознании,
Хоть в философском неопытные познании:
Здесь Циолковский, Чижевский, Владимир Вернадский…
Вовсе бы мне не хотелось над ними смеяться!
Только желанье такое вылазит опять само,
Если читаешь, что люди живут ради атомов,
Чтобы им всем обеспечить комфортную жизнь, –
так Циолковский учил…
Что, не верится в атомов жизнь?
Это цветочки, а дальше – покрепче держись!
Жил на Москве обладатель высоких души даров,
Звать Николай, князь-Гагарина сын, но фамилия – Фёдоров.
Книг был великий знаток и бессребреник,
жизнь вёл примерную!
Он и придумал для всех нас задачу единственно верную
(хоть неприятели думают, что эфемерную):
Это его «Философия общего дела».
Надо, учил он, отцов наших каждое тело
Поатомарно собрать и затем оживить,
И на планетах других этот сонм расселить.
Правда, учёные с этим не соглашаются,
И приступить к воскрешению не решаются.
Недоучёл ведь наш гений, что все существа
Жизнь совершают через обмен вещества:
Между телами частицы кочуют всегда,
Вновь собирать их – нелепость и ерунда!
Атомы в нас существуют порой только дни,
И все сменяются за год примерно они;
Атом, к тому же, он квантовый в сути объект,
Для отражения личности в нём и возможностей нет!
И хоть наследуем мы генетический код,
Но организм-то всегда возникает не тот:
Даже клонируя, тело получим не то же,
А уже к личностям это вообще непригоже.
Значит, вся эта «высокая патрофикация» –
Даже не трудное дело, а явная профанация,
Что в просторечии вздором зовётся и сказкой.
Только сам Фёдоров это назвал «Новой Пасхой»!
Мол, если правда из мёртвых воскрес Христос,
То мы для всех разрешим этот важный вопрос:
Сделаем чудо, уже не обычное культовое –
Чудо искусственное, как бы научно-оккультное.
Не усмотри здесь пред бога величием свинства:
Это всё та ж метафизика всеединства,
Хоть у теории этой другое название,
И появилась она даже несколько ранее.
Думал Чижевский, что всюду царит электрон!
Тут заблуждался совместно со многими он,
Что не мешало его достиженьям конкретным,
Но и не стало явлением мысли заметным.
Ну а Вернадский твердил, что живое де есть вещество,
Сам понимая прекрасно, что нету его,
Так как молекул строение всюду одно!
Только уж очень хотел он, чтоб было оно:
Думать любил, будто жизнь во Вселенной извечна,
А доказать это не удавалось, конечно.
Разные, он полагал, есть для разных вещей времена;
Я уж писал: философия эта странна!
Творчество духа в космизме весьма изобильное,
Но без рассудка, как будто бы инфантильное.
В целом же, сей простодушный российский космизм
Воспроизводит забытый, уж было, гилозоизм,
Разоблачая неразвитой мысли комизм.
–––
За Соловьёвым шли также персоналисты,
Эти особенно были остры и речисты.
Лев Исаакович Шварцман (Шестов) впереди.
Персоналисты считают: мы духом, что в нашей груди,
Так же участвуем в мира твореньи, как бог.
Экхарт, напомню, придти к тем воззрениям смог
Раньше намного; и мистиком тоже был Майстер –
Тут уж они с ним вполне одинаковой масти.
Шварцман, скользивший за Ницше на склоне покатом,
Сделался явным убийства и зла адвокатом.
Видел в рассудке угрозу, и первым из всех почти
Требовал прямо «Апофеоза беспочвенности»,
Гнал он Афины, любил лишь Иерусалим.
Более чинно, но следовал всё же за ним
Бывший марксист Николай Александрыч Бердяев,
Гений для многих, но и для многих «Бредяев».
Он ничего аргументами не доказывал,
А свои взгляды обильною речью навязывал.
В речи его нередки бриллианты прозрения,
Но празднословие есть и к рассудку презрение.
Хоть большевизм в целом принял он порицательно,
Много в нём правды увидел он проницательно.
В личной судьбе пережив русской жизни трагизм,
Он уж, по сути, открыл экзистенциализм.
Но полагал: от рассудка все мира болезни,
Мистика, дескать, и здоровей, и полезней;
Суть же свободы – не утверждать себя злей,
А пред Христом отказаться от воли своей.
Всё же, к свободе талантливой мыслью влеком,
Он в глазах церкви остался еретиком.
Шварцман уже показал, что бывают евреи
И в философии русской всех русских русее;
Франк же Семён так развил всеединства систему,
Что остальным уже незачем лезть в эту тему.
Тонкость большую явил он и виртуозность,
Но у читателей – боль в голове и нервозность:
Столько уж там оказалось заумных проблем,
Что их решить невозможно в науке ничем,
И лишь одно удаётся постичь без нажима:
Что де реальность заведомо непостижима!
Продолжение (окончание курса) следует.
Этот рифмованный систематический курс публикуется на Дзен повторно с некоторыми доработками. Все его части в текущей редакции можно найти на канале автора.
Кому интересно категориальное мышление, ставьте лайки, комментируйте и подписывайтесь. Щедрые – шлите донаты (ссылка «Поддержать»).