130 лет со дня рождения русского поэта Георгия Иванова (1894-1958).
«В нём было что-то особенное, не поддающееся определению, почти таинственное, что-то от четвёртого измерения. Мне казалось, что мы живём на пороге в иной мир, в который Георгий иногда приоткрывает дверь». (Ирина Одоевцева)
Один из наиболее прославленных поэтов первой волны русской эмиграции начала прошлого века - Георгий Иванов. Небожитель, «вечный кадет», «опасный Жоржик», свой среди целой плеяды гениев Серебряного века. Его знали и признавали Блок, Брюсов, Гумилёв, Ахматова, Мандельштам, Цветаева, Северянин. Естественно - Ива́нов, не простецкий Ивано́в, поскольку все предки поэта и по отцовской и материнской линии произошли из известных дворянских фамилий.
Мать - баронесса Бир-Брау-Браурер фон Берштейн — из древнего голландского рода, отец — потомственный военный, ветеран русско-турецкой войны, владелец собственного имения Студёнки под Минском. Безоблачное счастливое детство Георгия закончилось со смертью отца, попытавшегося спасти семью от разорения - в отчаянии он симулировал несчастный случай, выбросившись из поезда, в расчёте, что родные получат крупную страховую выплату.
Впечатлительный подросток, без памяти любивший отца, решил уйти из жизни вслед за ним - холодной мартовской ночью он просидел раздетым перед открытым окном и заболел тяжелейшей пневмонией. Но он выжил… Несколько дней в беспамятстве сделали своё дело: к мальчику пришло страшное озарение, что он — совсем новый Георгий, а прежний действительно умер. «Знаешь, — говорил много лет спустя Георгий Иванов жене Ирине Одоевцевой, — я уверен, что если бы у меня не было воспаления легких, я бы не перенес смерть отца. Я бы зачах от горя, от тоски по нем».
Для поддержания семейной традиции Георгия определили в кадетский корпус, который он так и не окончил - по складу своего характера для военной службы юноша никак не годился, да и сам он не горел желанием стать кадровым офицером. Зато в 1910 году в журнале «Все новости литературы, искусства, техники и промышленности» вышло его первое стихотворение «Осенний брат»:
Он — инок. Он — Божий. И буквы устава
Все мысли, все чувства, все сказки связали.
В душе его травы, осенние травы,
Печальные лики увядших азалий.
Он изредка грезит о днях, что уплыли.
Но грезит устало, уже не жалея,
Не видя сквозь золото ангельских крылий,
Как в танце любви замерла Саломея.
И стынет луна в бледно-синей эмали,
Немеют души умирающей струны…
А буквы устава все чувства связали,-
И блекнет он, Божий, и вянет он, юный.
Георгию Иванову всего пятнадцать лет, что не мешает ему писать весьма зрелые критические статьи о творчестве известнейших литературных гениев - Зинаиды Гиппиус, Иннокентия Аннненского, Максимилиана Волошина. Но прежде всего он поэт: первый сборник Георгия Иванова «Отплытие на остров Цитеру», вышедший в 1912 году, был отмечен рецензиями Брюсова, Лозинского, Гумилева. Кстати, все стихи этого сборника были написаны Ивановым ещё в шестом и седьмом классе кадетского корпуса.
По рекомендации Николая Гумилёва юного стихотворца приняли в Цех поэтов – лучшую школу художественного мастерства и творческого артистизма, его стихи появляются на страницах популярнейших журналов «Аполлон», «Нива», «Сатирикон» и «Современник».
Революция и Гражданская война произвели на поэта потрясающее впечатление, хотя внешне в его жизни мало что изменилось: он продолжал работать на литературном поприще, переводил иностранных авторов для издательства «Всемирная литература», являлся секретарем Союза поэтов.
В 1921 году Георгий Иванов был как никогда близок к трагическому завершению своей жизни, беда прошла мимо благодаря Николаю Гумилёву.
Только в 1952 году поэт признался:
«Я был участником несчастного и дурацкого Таганцевского заговора, из-за которого Гумилев погиб. Если меня не арестовали, то только потому, что я был в "десятке" Гумилева, а он, в отличие от большинства других, в частности, самого Таганцева, не назвал ни одного имени».
В том же году вышел из печати его лучший сборник стихов петербургского периода - знаменитые «Сады».
Декадентские строки, вошедшие в сборник, нарочито отстранены от действительности, вырваны из бурного потока современной жизни. Александр Блок написал тогда, что, слушая такие стихи, «...можно вдруг заплакать – не о стихах, не об авторе их, а о нашем бессилии, о том, что есть такие страшные стихи ни о чем, не обделенные ничем – ни талантом, ни умом, ни вкусом, и вместе с тем – как будто нет этих стихов, они обделены всем...».
Тяжелые дубы, и камни, и вода,
Старинных мастеров суровые виденья,
Вы мной владеете. Дарите мне всегда
Все те же смутные, глухие наслажденья!
Я, словно в сумерки, из дома выхожу,
И ветер, злобствуя, срывает плащ дорожный,
И пена бьет в лицо. Но зорко я гляжу
На море, на закат, багровый и тревожный.
О, ветер старины, я слышу голос твой,
Взволнован, как матрос, надеждою и болью,
И знаю, там, в огне, над зыбью роковой,
Трепещут паруса, пропитанные солью.
Осенью 1922 года Георгий Иванов отбыл в командировку в Германию, откуда назад уже не вернулся. Жизнь раскололась на две половины…
Я, что когда-то с Россией простился
(Ночью навстречу полярной заре),
Не оглянулся, не перекрестился
И не заметил, как вдруг очутился
В этой глухой европейской дыре.
О существовании Георгия Иванова за границей известно не так много. Берлин, затем Париж, где они с женой Ириной Одоевцевой, любимой ученицей Гумилева, прожили почти весь отмерянный им Богом остаток жизни.
Первые годы эмиграции он почти не писал стихов, только девять лет спустя выходит сборник его стихов «Розы», вызвавший настоящую бурю эмоций у читателей - Георгия Иванова стали называть легендой и первым поэтом русской эмиграции. О своей новой книге сам поэт с некоторой гордостью говорил, что она отражает «самое ядро моей поэзии».
Над закатами и розами —
Остальное всё равно —
Над торжественными звёздами
Наше счастье зажжено.
Счастье мучить или мучиться,
Ревновать и забывать.
Счастье нам от Бога данное,
Счастье наше долгожданное,
И другому не бывать.
В годы эмиграции Иванов создает и прозаические произведения: мемуары «Петербургские зимы» (1928), незаконченный роман «Третий Рим» (1929), и своё любимое произведение - поэму в прозе «Распад атома» (1938) - хронику разложения европейской цивилизации и человеческой сущности.
Трагическая музыка заката прекраснейшей из эпох Серебряного века, притягательная и одновременно вызывающая «ядовито-коктейльная смесь романтики и цинизма». Владислав Ходасевич однажды написал об Иванове: «...поэтом он станет вряд ли. Разве только случится с ним какая-нибудь большая житейская катастрофа, добрая встряска, вроде большого и настоящего горя». Утрата родины и стала тем настоящим горем, открывшим для нас ясные и живописные строки певца безвременья Георгия Иванова.
Друг друга отражают зеркала
Друг друга отражают зеркала,
Взаимно искажая отраженья.
Я верю не в непобедимость зла,
А только в неизбежность пораженья.
Не в музыку, что жизнь мою сожгла,
А в пепел, что остался от сожженья.
Игра судьбы. Игра добра и зла.
Игра ума. Игра воображенья.
«Друг друга отражают зеркала,
Взаимно искажая отраженья…»
Мне говорят — ты выиграл игру!
Но все равно. Я больше не играю.
Допустим, как поэт я не умру,
Зато как человек я умираю.
Ночь светла, и небо в ярких звёздах
Ночь светла, и небо в ярких звёздах.
Я совсем один в пустынном зале;
В нем пропитан и отравлен воздух
Ароматом вянущих азалий.
Я тоской неясною измучен
Обо всем, что быть уже не может.
Темный зал — о, как он сер и скучен!-
Шепчет мне, что лучший сон мой прожит.
Сколько тайн и нежных сказок помнят,
Никому поведать не умея,
Анфилады опустелых комнат
И портреты в старой галерее.
Если б был их говор мне понятен!
Но увы — мечта моя бессильна.
Режут взор мой брызги лунных пятен
На портьере выцветшей и пыльной.
И былого нежная поэма
Молчаливей тайн иероглифа.
Все бесстрастно, сумрачно и немо.
О мечты — бесплодный труд Сизифа!
То, что было, и то, чего не было
То, что было, и то, чего не было,
То, что ждали мы, то, что не ждем,
Просияло в весеннее небо,
Прошумело коротким дождем.
Это все. Ничего не случилось.
Жизнь, как прежде, идет не спеша.
И напрасно в сиянье просилась
В эти четверть минуты душа.
Только всего
Только всего — простодушный напев,
Только всего — умирающий звук,
Только свеча, нагорев, догорев…
Только. И падает скрипка из рук.
Падает песня в предвечную тьму,
Падает мертвая скрипка за ней…
И, неподвластна уже никому,
В тысячу раз тяжелей и нежней,
Слаще и горестней в тысячу раз,
Тысячью звезд, что на небе горит,
Тысячью слез из растерянных глаз —
Чудное эхо ее повторит.
Не о любви прошу, не о весне пою
Не о любви прошу, не о весне пою,
Но только ты одна послушай песнь мою. И разве мог бы я, о, посуди сама,
Взглянуть на этот снег и не сойти с ума. Обыкновенный день, обыкновенный сад,
Но почему кругом колокола звонят, И соловьи поют, и на снегу цветы.
О, почему, ответь, или не знаешь ты? И разве мог бы я, о посуди сама,
В твои глаза взглянуть и не сойти с ума? Не говорю "поверь", не говорю "услышь",
Но знаю: ты сейчас на тот же снег глядишь, И за плечом твоим глядит любовь моя
На этот снежный рай, в котором ты и я.
Я не любим никем
Я не любим никем! Пустая осень!
Нагие ветки средь лимонной мглы;
А за киотом дряхлые колосья
Висят, пропылены и тяжелы.
Я ненавижу полумглу сырую
Осенних чувств и бред гоню, как сон.
Я щеточкою ногти полирую
И слушаю старинный полифон.
Фальшивит нежно музыка глухая
О счастии несбыточных людей
У озера, где, вод не колыхая,
Скользят стада бездушных лебедей.
Приближается звездная вечность
Приближается звёздная вечность,
Рассыпается пылью гранит,
Бесконечность, одна бесконечность
В леденеющем мире звенит.
Это музыка миру прощает
То, что жизнь никогда не простит.
Это музыка путь освещает,
И погибшее счастье летит.
Нет в России даже дорогих могил
Нет в России даже дорогих могил,
Может быть и были — только я забыл.
Нету Петербурга, Киева, Москвы —
Может быть и были, да забыл, увы. Ни границ не знаю, ни морей, ни рек,
Знаю — там остался русский человек. Русский он по сердцу, русский по уму,
Если я с ним встречусь, я его пойму.
Сразу, с полуслова… И тогда начну
Различать в тумане и его страну.
В ветвях олеандровых трель соловья
В ветвях олеандровых трель соловья.
Калитка захлопнулась с жалобным стуком.
Луна закатилась за тучи. А я
Кончаю земное хожденье по мукам,
Хожденье по мукам, что видел во сне —
С изгнаньем, любовью к тебе и грехами.
Но я не забыл, что обещано мне
Воскреснуть. Вернуться в Россию — стихами.