Глухой деревянный зеленый забор цвета хвои и осенней листвы встречает всех, кто осмеливается приехать на расстрельный полигон Коммунарка.
Сюда не так уж просто добраться. От метро нужно сесть на один из редких автобусов, идущих до остановки Хутор Лоза прямо на Калужском шоссе, а затем еще около километра идти по лесной опушке, вдоль дороги, по которой может проехать разве что один небольшой грузовик.
Ровно для них эту дорогу и построили. Никто не предполагал, что кто-то сюда может прийти пешком, да и убегать отсюда никто не пытался. Несмотря на всю секретность и глухой забор, это место поначалу не произвело на меня какого-то ужасного впечатления. Во всех этих скромных деревянных домиках на территории, кажется, было даже нечто знакомое из детства.
У входа я познакомилась с милой пожилой парой. Они недавно купили квартиру, переехали вместе со внуком в столицу и теперь радостно бегали по всем достопримечательностям, какие могли вспомнить.
– Мы все бегали по моим точкам, и я Сашу попросила выбрать, куда мы в этот раз пойдем. И вот мы тут. У него здесь дедушка где-то похоронен, - поделилась со мной женщина.
Я с сомнением покосилась на кресты, могилы и глухой деревянный забор с колючей проволокой и с облегчением подумала о том, что не мне одной свойственно выбирать подобные достопримечательности.
Дача Ягоды
До Революции на территории полигона располагалась старинная усадьба. Живописные холмы, фруктовые сады, березовые рощи и речка на территории имения делали это место поистине сказочным уголком далеко-далеко от Москвы.
Не зря ведь по соседству, в поселке Мосрентген, Салтычиха истязала крестьян в своем имении. Она была богатейшей женщиной эпохи, и знала толк в таких вопросах. Уединенное расположение вдали от городов и деревень, но при этом легкая транспортная доступность делали это место идеальным местом для тихих и уютных вечерних посиделок с розгами сильных мира сего.
Пожар Революции снес усадьбу к чертовой матери, но природный ландшафт сохранился в первозданном виде. И холмы, и речка, и прекрасные березовые рощи остались здесь стоять, как прежде.
В конце 1920-х годов эту территорию присвоил себе Генрих Ягода. На тот момент Генрих Ягода был первым замом главы ОГПУ Менжинского, а, по факту, возглавлял это учреждение.
Дача в Коммунарке ему понадобилась не для вечеров в кругу семьи, а для встреч с коллегами в укромном месте, без лишних глаз и ушей. У вождя народов на тот момент уже прогрессировала паранойя, и эту моду потихоньку перенимал весь его ближайший круг.
Кто такой Генрих Ягода?
Генрих Григорьевич Ягода был первым главой НКВД (до апгрейда эта структура называлась ЧК и ОГПУ) и первым архитектором Большого террора.
О нем написано немало книг. Одни авторы рисуют его монстром, другие – безвинной жертвой режима. На самом деле он просто делал свою работу, старался выжить и уберечь родных. На протяжении всей своей жизни.
Генрих Ягода родился в Рыбинске, в 1891 году, в бедной еврейской семье и без малейшего шанса на карьеру и будущее. И даже шанса побывать в Москве или Петербурге у него тоже не было, так как по причине своей национальности он должен был жить за чертой оседлости.
Правило это не распространялось на влиятельные и обеспеченные семьи, но чета Ягода не относилась ни к тем, ни к другим.
Когда у одаренных молодых людей отнимают шанс на будущее, они обычно радикализируются. Именно поэтому евреи и женщины в начале ХХ века стали вступать в разные радикальные политические группы, грабили банки и становились бомбистами.
Генрих примкнул к коммунистам, а в 1911 партия помогла ему добыть поддельные документы, чтобы переселиться в Москву и сдружиться с московской ячейкой для организации совместного ограбления банка вои имя революции, конечно.
Надолго в Москве ему задержаться не удалось. Генриха арестовали, осудили и отправили в Симбирск. Через год, правда, ему все же удалось выйти по амнистии и добиться разрешения поселиться в Санкт-Петербурге. Для этого нужно было принять православие. Как и полагалось революционеру, в Бога Ягода не верил, и не увидел никакой проблемы в том, чтобы согласиться принять какую-то там веру.
Несколько месяцев он проработал на заводе, затем отправился на фронт и повоевал на Первой мировой, а дальше случилась революция, и пришла пора строить карьеру. В те дни он сблизился с богатым семейством Авербах, которое помогло ему оплатить учебу. Взамен он обещал присмотреть за Идочкой, дочкой владельца типографии и племянницей Якова Свердлова.
Ягода к тому моменту знал практически всех политических активистов, хорошо себя зарекомендовал, дружил с Максимом Горьким и его женой.
Ида Авербах отправилась в МГУ изучать юриспруденцию, а Ягода стал активно строить карьеру под руководством Феликса Дзержинского.
С Идой Авербах они в итоге поженились. Девушка стала следователем прокуратуры, а Генрих Ягода вовсю начал строить политическую карьеру. Тихий, исполнительный и надежный человек очень пригодился вождю народов в сложном деле расправы с конкурентами.
Ягода не задавал лишних вопросов, не тяготел к морализаторству и излишним мукам совести, предпочитая забывать о работе сразу же, как только переступал порог своего дома. К Иде Генрих относился, по воспоминаниям друзей, как к младшей сестренке: любил, обожал и оберегал. К ним частенько приходили гости. Особенно часто бывал у них Максим Горький с женой.
В конце 1920-х Дзержинский умер, а Менжинский тяжело заболел. Главой ОГПУ фактически стал Генрих Ягода. Именно тогда он и начал вовсю помогать обустраивать показательные процессы, занялся строительством Беломорканала и организацией деятельности ГУЛАГа.
Организаторские способности его ни у кого не вызывали сомнений, награды сыпались на Ягоду, как из рога изобилия. Чтобы оградить беременную Идочку от ненужных встреч, Ягода и принялся за обустройство дачи в Коммунарке.
Простой одноэтажный деревянный домик в чаще леса, за глухим забором, выкрашенный под цвет листвы деревьев, найти было не так-то просто. Он буквально растворялся в ландшафте. Увидеть его издалека здесь можно было только лишь по белым ставням.
В 1934-м ОГПУ был переименован в НКВД, и началось «веселье». Ягода привычно и с готовностью обустраивал процесс исполнения приговоров о высшей мере наказания, но с каждым днем и часом их становилось все больше. На даче в Коммунарке теперь проводились заседания чуть ли не каждый день.
Ида несколько раз предлагала мужу съездить вместе с ним на эту таинственную дачу, про которую дома все слышали, но никто никогда там не был. Генрих всегда оборачивал все в шутку и предлагал жене сходить с сыном в парк, раз уж выпал выходной.
Ида Авербах вела непримиримую борьбу с врагами режима, искренне веря в то, что только так можно в кратчайшие сроки построить процветающее общество. Брат Иды Леопольд Авербах, видный литературный критик, отслеживал тексты с неправильной моралью. Генрих Ягода занимался строительством лагерей и организацией расстрельных полигонов, а в свободное время предпочитал кутить на полную.
Он был ценителем хороших вин, не упускал из виду ни одной симпатичной девушки, хотя отношения у него были только с женой Максима Горького, которую все знакомые называли Тимошей.
В 1934-м Ягода уже понимал, что забрался слишком высоко, чтобы оставаться незаметным. Он помог вождю народов расправиться с Кировым, Зиновьевым, Каменевым, а затем и с Горьким. Легко и просто его друзья уходили из жизни, а он лишь успевал отбиваться от нападок и доносов. Генриха многие недолюбливали, в основном за незлобивость и отсутствие революционного задора при организации полигонов и лагерей.
Однажды его чуть не сместили, когда кто-то накопал, что он многое придумал в своей официальной биографии, но парочка подписанных приговоров помогли, дело удалось замять. В 1936-м тучи стали сгущаться, а Бутовский полигон уже не способен был принимать такое количество «посетителей».
Генрих Ягода все чаще говорил коллегам о том, что как-то слишком много врагов режима в последнее время, слишком все жестоко, что ли… Николай Ежов слушал это, но ничего не отвечал. Да и все остальные старались только кивать в такт словам начальства. Все понимали, что с такими речами он долго не протянет, а стоит согласиться с такими речами, и можно будет поехать вслед за ним.
Вскоре вождь народов сместил его с должности главы НКВД на радость Н. Ежова, а в 1937-м Генриха арестовали. Дачу в Коммунарке тут же передали человеку, сменившему Ягоду на посту, а тот превратил территорию в еще один расстрельный полигон.
Спустя год после ареста, 15 марта 1938-го Генриха Ягоду вывели во двор внутренней тюрьмы, где уже стояли грузовики ГАЗ-АА с надписью «Хлеб» на фургонах. Конвоиры вывели во двор уже достаточно много заключенных. Перепуганные люди с жадностью глотали обжигающе-холодный весенний воздух, понимая, что дышать им осталось недолго. Ягода удивленно вглядывался в лица людей во дворе. Почти все здесь ему были знакомы. В основном это были его сотрудники, но встретились и пара людей, с которыми он пересекался в московских гостиных знаменитого Дома Правительства.
Бывшего главу НКВД вместе с еще сотней осужденных погрузили в грузовики. В тюрьме ходили слухи о том, что люди в этих машинах просто падают замертво, не доживая до конца путешествия. Мол, туда внутрь пускают газ и выкачивают кислород.
Ничего из этого не случилось. Все добрались до пункта назначения живыми. Выйдя, Генрих Ягода увидел знакомые очертания маленького, одноэтажного домика темно-зеленого цвета и ухмыляющееся лицо Николая Ежова. По воспоминаниям, в тот день Генриха заставили наблюдать за всем процессом до самого последнего человека. Шеренги людей выводили на улицу и заставляли встать перед узкими наспех вырытыми траншеями. Раз за разом, пока барак не опустел.
Напоследок Ежов потребовал, чтобы Израиль Дагин избил в назидание бывшего главу НКВД. Так и случилось. В конце концов, Генрих нашел свой последний приют на собственной даче. Всех его родственников тут же расстреляли и отправили по лагерям, а с Идой расправились «в особом порядке».
Коммунарка официально превратилась в полигон, на котором осуществлялись казни провинившихся сотрудников НКВД. А через пару лет, в 1940-м будет приговорен к высшей мере и Дагин, избивший Ягоду в последний день жизни.
Расстрельный полигон. Секреты искусства палачей
Спецобъект Коммунарка плохо был приспособлен для массовых… мероприятий. Холмы, ручьи и березовые рощи настраивали на философский лад, позволяли в тишине и с комфортом обсуждать насущные вопросы, но вот ни трактор, ни экскаватор сюда проехать не мог, а вырубать леса никто не хотел. Поэтому траншеи для захоронений тут пришлось копать вручную.
В конце 1930-х сюда раз в неделю приезжали могильщики с Донского кладбища, которые выкапывали яму, а затем шли в барак и напивались до беспамятства. Тех, кто пить отказывался, сюда не приглашали. В отличие от Бутовского полигона, про Коммунарку по соседству никто особенно не знал, и эту секретность тут страстно охраняли. Корпоративные ценности, как ни крути.
Изначально бывшую дачу Ягоды решили сделать расстрельным полигоном исключительно для сотрудников НКВД. После того, как Ягоду сменил Николай Ежов, в этой структуре начались глобальные чистки. Достаточно было одного доноса, чтобы отправить человека на полигон.
В том же 1937-м «воронки» стали приезжать за жителями знаменитого Дома правительства, или, с легкой руки Трифонова, Дома на Набережной. Потрясающий памятник сталинской архитектуры был специально построен для чиновников высокого ранга напротив стен Кремля. Служебные квартиры выдавали чиновникам вместе с приказом о назначении на тот или иной пост. Чем выше этаж, чем лучше секция, тем больше жилплощадь и больше прослушивающих устройств. В дни Большого террора сюда каждую ночь приезжали за кем-то из жильцов, а все другие жители квартиры должны были покинуть жилплощадь в 24 часа. Жены обычно отправлялись в Акмолинский лагерь жен изменников Родины (АЛЖИР). Через пару дней в освободившуюся квартиру въезжали новые жильцы. И так до следующего ареста.
Высокие чиновники, актеры, писатели и поэты находили свой последний приют на спецобъекте Коммунарка. Впрочем, больше всего тут все же чекистов.
Никаких тракторов, душегубок и конвейера. Исключительно индивидуальный подход. Во всем остальном процедура не отличалась от той, что была заведена на Бутовском полигоне. Людей приводили в барак, устраивалась сверка данных, затем узников вели к узко траншее возле реки. Раздавались выстрелы. Сотрудникам полигона обязательно полагался спирт. Употребление алкоголя не только не запрещалось, но и приветствовалось, так как он увеличивал срок службы сотрудников.
Они попадали в эмоциональный ступор, в котором могли проработать безо всяких срывов довольно долго. Ну а многим работа нравилась. Петр Магго начал работать палачом в 1919-м, а закончил – в 1940-м. Умер от профессиональной болезни, развившейся на фоне ухода на пенсию, - от цирроза печени. В наследство коллегам оставил подробные рекомендации, как работать и не запачкаться.
Василий Блохин, абсолютный рекордсмен по части казней, легендарный палач и генерал, на счету которого больше 20 тысяч жизней, как водится, любил свою работу и приходил туда в субботу. В течение всей своей карьеры один из архитекторов репрессий любил лично приводить в исполнение приговор о высшей мере социальной ответственности. Он даже разработал спецодежду для такой работы: повсюду старался ходить в кожаном плаще и кожаных сапогах. Рекомендовал использовать в качестве рабочей одежды кожаные вещи коричневого цвета: на них не заметны пятна, они легко отстирываются. Ему же приписывают и разработку уникального метода казни, который предполагал минимальное количество грязи и пятен. Человек он был собранный, с армейской выправкой и железной волей. Алкоголь перед работой не употреблял, предпочитал настраиваться с помощью травяного чая и просмотра альбомов по коневодству.
Как говорят, именно из-за того, что Блохин никогда не отлынивал от исполнения «черновой работы», проявлял волю и выправку, ему и удалось избежать репрессий.
А что потом?
В 1960-х годах довольно многих репрессированных реабилитировали. В 1990-х все узнали о массовых репрессиях. Родственники жертв стали массово добиваться реабилитации. Среди них было очень много родственников сотрудников НКВД, захороненных на полигоне. К примеру, родственники Генриха Ягоды очень долго добивались реабилитации и установки памятника. Аргументация была вполне понятной: они ведь просто делали свою работу…
Сегодня на полигоне установлены памятные таблички с известными именами жертв репрессий. Впрочем, по большей части, никто не знает, кто здесь обрел свой последний приют. На одном из деревьев гвоздем прибиты бумажки с именами чекистов, участвовавших в репрессиях, которых также приговорили к высшей мере и отправили на спецобъект Коммунарка в грузовике.
В 2000-х полигон передали в ведение РПЦ. Здесь построили небольшую церковь. Темно-зеленый, одноэтажный дом с белыми ставнями, принадлежавший когда-то Генриху Ягоде, отдали сотрудникам РПЦ. Внутри его теперь полностью перестроили. Посетителей тут практически нет. На территории живет лишь настоятель церкви с семьей.
Сотрудница церкви с радостью согласилась открыть специально для троих посетителей информационный павильон, который тут построил музей ГУЛАГа, а затем пригласила посетить церковь. Я атеистка. Пожилая пара, с которой я познакомилась у входа, как оказалось, тоже. Мужчина сразу запротестовал, а его жена вдруг поддалась на уговоры сотрудницы церкви и потащила мужа за собой.
– У нас сын недавно погиб, мы вот компенсацию получили и с внуком переехали, теперь вот только по достопримечательностям и бегаем. Наверное, не помешает свечку поставить? – спросила она у меня, уже поднимаясь по лестнице. Я пожала плечами.
Я посмотрела на то, как пара заходит в церковь и побрела к выходу, к глухому забору, выкрашенному все той же ядовито-зеленой краской. У самых ворот я вдруг вспомнила, почему этот цвет мне кажется таким уютным и знакомым. Наша дача.
Маленький бревенчатый дом, выкрашенный этой же самой краской и с такими же белыми рамами на окнах. Он стоял в глубине участка, окруженный деревянным забором, который тоже был выкрашен этой же краской. Его никогда не перекрашивали.
Расположенный в низине, на самом краю деревни, с липами и березами по периметру. Я всегда ненавидела эту дачу. Никто не любил туда ездить, но каждое лето меня туда ссылали на пару недель, больше бабушка с дедушкой на этой даче никогда не оставались.
Уже став взрослее, я однажды задумалась, почему у прадедушки, генерала НКВД-КГБ была такая непримечательная дача?.. И почему никто на ней не любил бывать?..