Про политику.
Родился я в Москве после Отечественной войны. В детстве память цепкая, из политики прицепилось:
Чибирлен сидит в кадушке,
А мы ёво по макушке.
Или:
Завтра воскресенье
Сталину варенье
А Гитлеру кулак
Потому что он дурак.
Гениально и справедливо, а чуть позже:
Берия Берия
Вышел из доверия
А товарищ Маленков
Надавал ему пинков.
Вот тут непонятно, а главное,- неинтересно. В семь лет в школу, в девять - пионер. По школьной программе и идеологии - никаких вопросов. Страна пережила страшную войну, но жизнь улучшалась. Каждую весну родители с листком бумаги слушали и записывали, на сколько
процентов снизились цены на ту или иную группу товаров. Ежегодные снижения цен были ощутимыми.
После смерти Сталина началась какая-то непонятная возня. Я даже затрудняюсь это описать.
Технарское общество охватила тревога. Мы, уже большие дети, не понимая происходящего, чувствовали что-то неприятное, а взрослые, доселе далёкие от политики, каждый вечер во дворе и коридорах вели тихие, но очень напряжённые разговоры. А потом, раз - Молотов, Каганович, Маленков - плохие. Почему? Работали в войну и в международной политике, и в промышленности,
как же так? А потом по радио раз пятьдесят: "и примкнувший к ним Шепилов".
Пришёл Хрущёв. В технарях авторитет - не ахти; звали Никиткой. А дальше для всех, как гром среди ясного неба: Сталин плохой!? Впечатления от взрослых, но, разумеется, не из школы. Нам передавалось уважение к Молотову, народная любовь к Сталину, и мы понятия не имели, кто такой "примкнувший Шепилов" А вскоре и школу сориентировали в соответствии с новым компасом. Культ личности, в переводе на наш пацанский - много на себя брал.
ПАРТИЯ — вот единственное, мудрое, интеллектуальное, Ленинское, общенародное, ну и, понятное дело, справедливое. При этом, наши технари-коммунисты, — это были свои ребята, а партия, - она там, наверху. Во взрослой технарской среде висело: после Сталина идёт грызня. На наших глазах, тогдашних пацанов, произошли одновременно два коллективных прозрения.
Первое - плановое официальное, сопровождаемое обширным публичным переприсяганием гуманитаризованной верхушки и в прессе, и в учреждениях, и в школах. Второе - общенародное, выраженное в потере доверия к уважаемым доселе средствам массовой информации. Брехня, — вот распространённая народная характеристика услышанного и прочитанного про политику.
В комсомол я вступил в техникуме; ну вступил и вступил, - обычное дело; необычным было бы не вступить. Начиналась "оттепель"; новостройки, новые квартиры, поэты-трибуны... ну и всё такое.
Общеполитический процесс в промышленности мы, технари невеликие, начали осознавать постепенно и медленно. Нашими профессиональными учителями и наставниками были технари-зубры от высшего звена до рабочего. Эти мужики выковали победу и восстановили народное хозяйство; разумеется, их авторитет среди нас был непререкаем. Но вот начался процесс, когда высококлассные токари, фрезеровщики, слесари, то есть спецы 5-го и 6-го разрядов, стали явно и грубо уравниваться по зарплате с молодыми оболтусами из ПТУ, требующими себе присвоения сразу никак не ниже 4-го разряда. Началась искусственная уравниловка. Понятно, что молодёжь надо выдвигать, но в основе-то всё-таки должна стоять квалификация. На деле же, в производственной карьере стала расти политическая составляющая.
На моих глазах формировался особый подвид относительно молодых руководящих кадров. Я называю их (для себя, разумеется) "комсомольскими работниками". Как я сегодня понимаю, комсомольские работники, как категория, были всегда и будут всегда; комсомольская идеология здесь не при чём, да и была ли она вообще в данном контексте. Эти ребята могут быть технарями, врачами, артистами, ну и т. д. Я, разумеется, рассматриваю только технарей. Никаких эмоций – есть жулики и мерзавцы, но в большинстве своём - люди достойные и порядочные. Комсомольские работники сориентированы в пространстве и времени так, чтобы всегда оказываться неподалёку от мест, где осуществляется распределение должностей и, соответственно, - материальных благ. В этом тяготении я не вижу ничего дурного, но для дела неполезно их навязчивое стремление занять руководящие должности даже тогда, когда их внутренний ресурс не соответствует требуемому уровню. Образуются они из работников разных специальностей, студентов техникумов и вузов, которые не связывают карьеру с глубоким погружением в специальность, но стремятся продвинуться в политической иерархии, не теряя принадлежности к профессии. Мы, технари, какой-то период видели в этом даже своеобразный резон,- эти выдвиженцы неплохо разбирались в наших проблемах, понимая язык наших терминов.
Страна была на взлёте: космос - мы первые; авиация - наш ТУ-104 - лучший авиалайнер; наш атомный ледокол - единственный в мире; наша энергетика потрясает масштабами вводимых мощностей... Хрущёв сказал, что через двадцать лет мы придём к коммунизму. Гуманитарии изголялись, но фактическая ситуация была такова. Старая научно-производственная гвардия с 1920-го по 1950-й год раскочегарила нашу промышленность и экономику так что темпы роста были лучшими в мире. В 1960-м они, просто атифметически позволяли заключить: если мы и дальше будем работать так, то к 1980-му догоним США по всем основным показателям; никаких натяжек, - только цифры.
А вот дальше - началось! И снаружи, и изнутри! Ну, снаружи, - не наше технарское дело. А внутри, деды-технари ёрничали, - переутомилось де поди руководство-то наше высокое от трудов, забот да ответственности. ОТБОЯЛИСЬ! - висело в атмосфере. Экономика летит вверх. Весь архисложный многозвенный промхозмеханизм отлажен так мастерски, что самовоспроизводит и сырьё, и оборудование, и кадры, словом, - сам, шельма, работает. Хорошо-то как! Расслабилось партхозруководство, распрямилось, возвысилось; вот, мол, как мы страной руководим. А тут и про словечко вспомнили, элитой захотели называться. Руководство, - оно среднего рода, а элита - баба, и никуда тут не денешься. Некоторые, отдельные технари (я заранее с ними не согласен) считают, что именно женщины, через культурное обогащение, сильно способствовали пришествию демократии.
Так, или иначе, но элита, как она посчитала, - на то и элита, чтобы наконец-то устроить себе большой праздник жизни. А у нас, только наши бояре, а особливо боярыни с боярышнями захотят праздника, - запад - тут как тут.
Большие технари мешают, творчество у них, видите ли. Но время бежит, Туполевы с Королёвыми стареют, а замена уже готова,- из комсомольских работников; ребята классные, после Бауманского, авиационного, энергетического, уже поруководили; всё прекрасно, всё спокойно, хватит трудовых подвигов.
Хронологически, именно "оттепель" запустила во мне процесс "поиска истины", процесс далеко не активный, в полном соответствии с моей ленивой натурой, я бы даже сказал, что и не процесс вовсе, а так, эпизодические проблески политического любопытства, доселе мною не ощущаемого. Вдруг, откуда-то всплыло словосочетание "Сталинские репрессии". Из детства, в нашем сознании, что-то похожее выглядело примерно так: после революции и гражданской войны остались такие, кто был за белых; работники НКВД врагов народа расстреливали, а других сажали в исправительные трудовые лагеря на разные сроки. Вот и всё, впрочем... Из раннего детства, вдруг, всплыл "воронок"; нет, мы его не видели, он был раньше, до войны, но, по воспоминаниям родителей,- его все боялись.
В детском воображении рисовался большой чёрный автобус без окон и дверей, увозящий в никуда случайных людей. Почему случайных? А никто в переулке не понимал, за что забрали молодую девушку Стешу, которая работала машинисткой в какой-то конторе. Вспоминали, как её старая мать убивалась, ожидаючи доченьку, но не дождалась; Стешу выпустили через шесть лет. Всё это свидетельствовало о том, что есть в стране какие-то неведомые нам разнонаправленные силы.
И вдруг, мы услышали про "крыло"; поначалу испугались, не о "воронке" ли идёт речь, но быстро успокоились: "крыло" появилось в КПСС,- либерально-демократическое крыло, с которым лениво бодалось высшее партруководство, не сводя старческих глаз с "дорогого и любимого", а он, год от года,- как-то совсем уж не очень. Техникум, завод, насыщенная жизнь технаря; бежали годы, но в стране явно ощущался какой-то раскол, а мы толком не осознавали, между кем и кем. Наши заводские коммунисты для нас были, что называется, ребятами "своими в доску". Цеховые партийцы предложили и мне вступить, аргументируя, что одним своим порядочным мужиком в ячейке, да и в партии в целом, будет больше. Я не отказывался, хотя и не рвался, а вот в парткоме заюлили, объясняя, что рабочим - пожалуйста без ограничений, а для среднего звена есть дескать спецразнарядка и... «Не нужон я видать вашей партии», —сказал я моим ребятам и более активности не проявлял.
И тут откуда-то начали возникать какие-то люди полугуманитарного вида разных возрастов из бюрократической, культурной и торговой интеллигенции, которые очень не любили КПСС, включая даже пресловутое "крыло", и с каждым годом глаголили об этом смелее и яростней, продолжая стенать о цензуре. "Посмотрите, как живёт запад!" - говорили они; и всё, больше уже никто ничего не говорил, потому как, что тут скажешь?
А ещё - и вот это уже впервые в моей жизни - они стали мне, среднестатистическому, говорить, будто я, среднестатистический, способен всё понять самостоятельно, ну всё всё, из чего я, среднестатистический, ущучил, что меня куда-то тащут, вернее, перетаскивают, а это значит, - кончается нормальная жизнь и грядут перемены. Мы, среднестатистические, отчётливо видели, как "крыло", слегка подёргавшись, задрейфовало к демократии. Костяк же "истинных" всегда склонный к лозунговыдвижению типа "Народ и партия едины!" или "Слава КПСС!", тоже, видимо, заволновался и, как мы подозревали, не без провокационного влияния "крыла", начал производить шедевры, вроде, "Учение Маркса-Ленина всесильно, потому что оно верно!", или, "Экономика должна быть экономной!" Когда же все дружно договорились до "социализма с человеческим лицом", мы поняли: дело - труба!
А вокруг умноговорящие граждане указывали на кладезь кристально-чистой информации, - запретноплодовые радио, - западноевропейские и американское (не путать с армянским). Что же говорят? Мы вам факты, - вы нам ваше мнение. Лихо! Оглянулся по сторонам, - действует; Зухра клюнула, правда ненадолго. Изрядно выпивший Игорь встретил меня на улице, затащил к себе и пытался выговориться.
"Когда, наконец, до них дурней дойдёт: технарь не политик, он не может быть политиком физиологически, а то и генетически. Тут недавно схлестнулся я с ними - экономист и историк – оба у Ельцина. Вы хоть знаете, что такое советский инженер? - спрашиваю я. Про высшую математику вам не понять, - не дано. Но у нас кроме неё два десятка дисциплин, по каждой из которых по увесистому учебнику да по задачнику. Это вам не ваши книжки пролистать. А тут ещё куча расчётов да чертежей. Учёбу в техническом вузе дружно приравнивали к пяти годам каторги. А после, железная конкретика да люди, - вот это ответственность, вам такая и не снилась.
Вы бы хоть Маркса почитали, а то раньше вы его превозносили, не читая, а сегодня низводите, не читая. Разве можно наши науки сравнить с вашими? Что, экономика что ли наука? Какая же это наука, если она у каждого своя? А история? Тоже у всех своя, просто песня. К тому же, всем известно, что она ничему не учит. Ну и получается, - поскольку вы, в сущности, мужики-то неглупые, да и энергии у вас, хоть отбавляй, а заняться вам нечем, — вот вы и по уши в политике, что вам ещё остаётся?" - "А они что?" - рассмеявшись, попытался я прервать его монолог. - "Что, что, - улыбались, снисходительно так, почти как ты." Игорь налил водки, мы выпили, но он не угомонился и продолжил.
"Я не понимаю, откуда в них берётся надменность, снобизм, самоуверенность? Многословие, корпоративная лексика, а культурный-то уровень, - не ахти. Я говорю им: и как только ваши отцы гуманитарные могли заподозрить технарей в организации "промпартии"? Нет, это же надо? Да мы технари навроде футболистов; они ребята и решительные, и не трусливые, да и поумнее многих из вас, но вот попробуйте представить себе партию футболистов. Впрочем, вы эти бредовые идеи ещё как практикуете; у вас по всему миру, что ни парламент, - то спортсмены с артистами. Вы их же промеж себя марионетками обзываете и, как всегда, ошибаетесь. Марионетки, скорее, - вы, а они, если и несут политчепуху, то вполне искренне, от всего грамотно сагитированного кем-то творческого сердца, а может и развлекаясь.
Коллективное прозрение вызвало парад корпоративных присяг. Вы ждали и от технарей, но мы исторически этим не занимались не по политсоображениям, а за ненадобностью, - сильные вожди в этом не нуждались. Понимать технарей им было не к чему, а грамотно задействовать, - так мы и сами завсегда горазды, не считаясь со временем. Интеллигенция, к которой я, несомненно, отношу и Владимира Ильича, несмотря на его демонстративно-пренебрежительное к ней отношение, в принципе не способна понять нормального технаря, который в субботу или воскресенье, вдруг, смотается от домашней бытовой скуки к себе на производство, где ждут его нормальные нужные дела. Я и сам такой, и других таких придурков (с вашей точки зрения) видел десятками. Мы никогда и никак не связывали эти наши чудачества ни с чувством великой ответственности, ни, тем более, с политикой. Гений же Ильича, как руководителя, проявился в мастерском использовании обычного технарского деяния, дабы превратить обычную починку паровоза в Великий почин, для политобоснования всех наших будущих субботников. Не исключаю, что со стороны Ильича, это был, в том числе, - пикантный каламбурец. Продемонстрировав уважение к технарям, вождь обозначил рубеж, начиная с которого, все добрые деяния и подвиги будут записаны в заслугу новой власти.
С древних времён рассуждали имненно так. Вернер фон Браун такой же патриот своей страны, как и Сергей Павлович Королёв своей, и политика ни там, ни здесь, не при чём, нравится это кому-то, или нет. Технарь - суть народ; пока народ терпит данную власть, именно она и есть его родная. Скоро, может быть, и вы станете родной.Только обидно: технари вам достались может даже и лучшие в мире, да вы не знаете, что с ними делать, с семидесятых не знаете, вот тихой сапой и демонтируете наше лучшее в мире образование, да и нас уже демонтировали,- половина классных конструкторов мирового уровня по дачам редиску растят, другая, вроде меня, - скоро сопьётся."
Игорь умолк. "Ну и чем же завершилась ваша беседа?" - спросил я, прерывая затянувшуюся паузу.
"Какая беседа? Беседы не было, был монолог, как у Чацкого, кстати и финал был тот же: глядь! А сцена пуста." Игорь снова налил водки. Мы выпили. Он хотел было ещё что-то сказать, но захмелел, и я его покинул.
Если попробовать обозвать происходящее вокруг, одним словом, у меня выходит, - дьявольщина.
Раньше были: семья, работа, литература, спорт, искусство, и ещё много чего другого. Теперь - политика, везде и во всём. Красивые тележурналисты, и особенно, красивые тележурналистки,
завалив нас с ног до головы очередной политдребеденью, настойчиво твердят: думайте, думайте!
Раньше никогда так не говорили, - зачем? И так всё ясно. Кеннеди, Никсон, Картер, - они совсем другие, очевидней некуда. А тут Рейган, Тэтчер, меняется запад-то; смотрю и никак не пойму.
Что-то, не то, чтобы родное, но как-то уж совсем до боли знакомое. Ба-а! Да они же - большевики, ну точь-в-точь. Пока наши демократы несли нам всякую чушь про западные свободы, расчётливый запад, устроив шумное проклятие большевизма, под барабанный треск про святость мнений и совестей, всеохотно (хотя, разумеется, негласно) приватизировал основной закон большевиков: кто не с нами, тот против нас!
Ну вот, - думал, думал, и получил первый в жизни вроде как собственный политический вывод, и что мне с ним делать? Думать дальше? И поехал я в деревню. Может быть, там узнаю, - кто у нас с кем воюет, и где правда. Мне всегда так советовали родители, они из деревни, - нижегородская (горьковская) область, - сердце России: "Поговори с людьми, что сами знают, что от стариков слышали; в книгах да газетах всего не напишешь." Деревня, умирающая, но ещё живая, - встретила меня спокойным равнодушием. Дедульки и бабульки охотно вспоминали своих дедулек и бабулек; постепенно рисовалась картина вроде бы и не новая, а всё-таки новая.
В четырнадцатом много мужиков на "немецкую" забрали (так они называли Первую Мировую), а к шестнадцатому начали возвращаться, кто с ранением да увечьем, кто с тифом. Страшный удар - царь батюшка бросил нас, отрёкся — вот именно так и говорили и думали. Во всём винили городских богатеев (без уточнений). Мужики говорили: скажи нам Государь хоть слово, - никакую власть не потерпим. Я вспоминал читанное мною про обстоятельства отречения-свержения, - словно иначе и быть не могло. Когда же слушал про конкретных Андреев, Клавдий, Фёдоров и Пелагей, в голове вертелось: а имел ли ты право, Государь, отрекаться от престола, отрекаться от них? Монархия устанавливалась на Руси мудрыми людьми. Любое твоё слово, даже твоё молчание, выражали величие. Может народ ждал от тебя подвига? Гуманитарии могли визжать и угрожать, но кто ты? и кто над тобой? Ну и как же мне, Государь, после услышанного здесь живьём, считать тебя мучеником? Ну да, как человек, как отец, - ты мученик, но такой, как тысячи, а ведь ты - помазаник Божий?
Интересная деталь: про Великую Октябрьскую Социалистическую Революцию (всё с больших букв) в деревне узнали только года через полтора, когда уже шла гражданская война, которая, к счастью, нашу деревню почти не затронула. Как водится, никто ничего не понимал, оружия было полно, а мужики "без царя". В наших деревнях не шалили - мужики фронтовики держались вместе - а у соседей с юга грабили и убивали. Новую власть встретили спокойно, может быть даже с некоторым чувством облегчения, - ну хоть какой-то порядок после тягостных лет кавардака. Я поинтересовался, что они слышали о кулаках-мироедах и помещиках. Оказалось, в ближайших пяти деревнях кулаков не было, а помещик был один - немец по фамилии Каргер. Когда-то он был зажиточным хозяином-земледельцем, в четырнадцатом отправил жену и дочерей в Германию, а сам остался крестьянствовать. В двадцатом за ним приезжали из Нижнего какие-то люди на машине, поговорили с мужиками и уехали, ему было за шестьдесят и его больше не трогали.
Они вспоминали и вспоминали, а я слушал и слушал: и про индустриализацию, когда проложили железнодорожную ветку, по которой "рабочий поезд" по утрам увозил мужиков на Сормовские предприятия, и про поволжский голод, и про чёрт знает откуда свалившуюся "свободную любовь", когда, вдруг, десятки девок, неумело скрывая беременность, прятались у родственников, а потом возвращались под перешёптывания соседок о тайных захоронениях младенцев. Я слушал, и нередко лезло в голову: не я здесь нужен, а Гоголь.
От нас в гражданскую забирали в "красные", а на юге - по-разному. Один из ужасов, когда соседи, после кровопролития, становились смертельными врагами. «Это вам не немцы, - говорили они, — немцы чужие, повоевали и разошлись, а мы-то куда друг от друга?» Мне было интересно, - как понимала деревня, - кто с кем воевал, и где правда? Интереснейшие философские размышления были предложены мне с неожиданной стороны - от сельской интеллигенции, от той самой, что веками занималась организацией на селе здравоохранения, образования, развитием ремёсел. Для меня, городские интеллигенты - понятие обобщённое, а местные сельские - известные и уважаемые.
Аннаний Фёдорович - сельский врач, практикует с 1900-го года, лечил моего деда от тифа.
Мария Алексеевна - учительница русского языка и литературы, преподаёт с 1907-го года, в 1920-м году организовала в деревне Народный Дом, где ставила, имеющие грандиозный успех у населения, спектакли деревенской самодеятельности, в которых моя мама играла разные роли.
Елизавета Кондратьевна - в деревне с 1902-го года, создала библиотеку, при большевиках - изба-читальня.
Диакон (не запомнил имени) - с незапамятных времён в Каменском храме, учёный-медик, к нему не раз приезжали по медицинским делам коллеги из Нижнего и до и после революции, венчал моих родителей перед НЭП-ом и подарил им книгу с целительными рецептами из трав, которую они по-молодости, потеряли. Батюшка во всей округе в своё время крестил всех будущих членов партячеек, а затем, уже через тётушек и матушек, всех их деток и внуков; когда же поинтересовался, не последует ли за это сверху нахлобучка, из верхов просочилось, что в руководящих партийных кадрах ситуация приблизительно аналогичная; при этом вызывало изумление нивесть откуда прилетевшее: «на всякий случай». По слухам, у мусульман всё было как-то похоже.
Были и другие, про них тоже рассказывали много интересного, был, разумеется, и Каргер в их компании. Они много общались, ездили в Питер, в Москву, на юг. Мне так представляется, что знали они русский народ так, как никто из вас, уважаемые политологи, обществоведы, и прочие
-ологи и -веды. К концу ХХ-го века их след на селе был и заметен, и уважаем.
Далее, постараюсь передать их видение и восприятие некоторых моментов нашей ближней
истории, разумеется, в моём понимании и изложении.
Городская интеллигенция никогда не понимала село, эту громадную деревенскую страну; может быть, именно поэтому и произошло то, что произошло. Они всегда тянулись к западу, охотно ездили туда, а возвратившись, нахваливали неездившим. Запад привечал нашу интеллигенцию, которая любила запад и возила туда деньги; он, как бы ненавязчиво, но методично потчевал наших гуманитариев революционными идеями.
Читая русскую классику, получаешь полную картину, чтобы прочувствовать нерв взаимоотношений в русском крестьянском мире, и чтобы не сильно удивляться, - почему столь великая смута произошла именно в России. А уж когда она произошла, когда начался невиданный внутренний раздрай, - тут уж не до конкурса намерений, идей, традиций и справедливостей. Тут побеждает сильнейший, - хоть субъективно, хоть объективно. Большевики оказались сильнее, — вот и всё, и хватит демагогии, - это есть факт.
Уважаемые городские интеллигенты, хватит "бы"- кать, это наконец по-детски глупо. Нам здесь виднее и понятнее. Не любили здесь ни "белых", ни "красных", хотя некоторые фронтовики не возражали бы против сильной военной власти, будь то Деникин, Врангель, а хоть адмирал Колчак.
Никакая идеология в деревне не приживалась; в девятнадцатом году "всё висело на волоске", но всевозможные растиражированные обвинения большевиков в разгуле в стране "тёмной массы",- для запада нормально, но для вас-то, мыслители,- для вас, простите, элементарно пошло. К вопросу о терминологии: в деревне я услышал много новых слов, например, вместо "влажный" говорили "волглый", вместо "очень горячий" - "огленный".
"Тёмной массой" (иногда "чёрной массой") собеседники мои именовали скопление полупьяной, полукриминальной, полуграмотной, полубезумной, полунесчастной, полуобозлённой толпы, шумно заводимой "лихими ребятами". "Лихими ребятами" они называли готовую к любым зверствам, ожесточённую, трусливую и весёлую сволочь, которая, как они утверждали, есть в любом народе; от них дистанцируется даже уважающий себя криминальный мир. Без тёмной массы с лихими ребятами не обходится ни одна заваруха, ни межгосударственная, ни внутренняя. На селе их боялись, но к нам они почти не заглядывали, а на юге безобразили; в Нижнем пошалили, но сормовские рабочие быстро навели порядок. Совершенно естественно, - побеждённая сторона будет факты мерзопакостных деяний тёмной массы опубликовывать, победившая, - скрывать.
Поражаешься, - сколько же было кровавых акций, а сколько храмов наших подверглись разорению и надругательству. Да - тёмная масса - а мы? А там, где мы пасовали, - они куражились; но там, где мы вставали на их пути, - они отступали, - и акции не состоялись, и храмы целы. Выходит, - всё дело в нас? Конечно, других на Руси нет; вот только и мы-то такие разные: и храбрые, и трусливые, и озлобленные, и добросердечные, и счастливые, и униженные и оскорблённые, и с Господом в
сердце, и с дьяволом.
Сельские интеллигенты, они ведь знали и тех, кто был за "белых", и тех, кто был за "красных", и кто просто был, и, вдруг, был вынужден уехать на запад; а сами они не присягали никому, однако, при всём том, что свершалось у них на глазах, винить в этой великой русской трагедии одних только большевиков они не соглашались. Я пробовал представить себя на их месте, и мои поиски правды вызывали лишь новые вопросы. Отсюда, из русских глубин, вообще всё видится иначе, и вся история наша, и все реформаторы наши. Главное - все за народ! А между прочим, всё поступало сюда из города (откуда же ещё?), - и указания, и идеи, и окрики, - ну всё. Вам-то, городским интеллигентам лафа; у вас кругом связи, знакомства; чуть что не так, раз, - и за границу; а оттуда вещать нам правду, только правду, - от Ленинской до нео демократической.
Интересное дело, в городе лучше знают, - что хорошо и что плохо для села, - причём, с незапамятных времён. То одни портреты привезут-развесят, то другие; народ спрашивает, - нельзя ли те-то, старые в хозяйство? Ругаются, дураками обзывают. Уж сколько мы тут этих портретов посжигали. А кинофильмы советские были хорошие, и песни про жизнь и про любовь, а песни про вождей и героев тоже были хорошие, но их тоже зачем-то меняли. Недавно приезжали аж из Москвы, и как по телевизору, - про "коррупцию", а после сказали, что через рынок освободят колхозника от колхоза и снова дадут землю крестьянам. На этот раз не поверили ни единому слову.
По твёрдому крестьянскому убеждению, городские интеллигенты всегда были и есть одни и те же; они на какой-то период делятся на тех и этих, но ненадолго и, даже, порой, меняются местами, и разумеется, - жалованье получают в одной кассе. От такого откровения сельчан у меня от сердца отлегло, а они продолжали моё воспитание. О том, что городские интеллигенты могут нести чушь несусветную, они знали всегда; понятно, - ребята работают по заказу; то у них капиталистическая экономика загнивает, то советский человек разбогател и жрёт за троих, почему и колбаса пропала. Много всего насочиняли, но хватало ума и совести войн наших отечественных не касаться. Заказ заказом, а это уж как-то совсем погано.
Господа, мы здесь лучше вас знаем, как не любили крепостные господ (в том числе господ офицеров). Большевики это тоже понимали; они, как и вы, не прочь были повольничать с историей (кто только из политиков с ней не вольничал), однако, по отношению к
господам офицерам, возглавлявшим русские войска в Отечественной войне 1812-го года, установка была: не трожь, - это святое! В 1941-м из наших сёл и деревень позабирали столько мужиков, только старые кино правду и показывают. Подвиг народа народу и так понятен и близок, когда же о нём начинают слишком громко талдычить интеллигенты,- это что-то подозрительно.
Но вот, наконец-то, господа демократы доупражнялись до самого невиданного с сотворения мира открытия: оказывается, огромное, очень огромное войско может собраться, обмундироваться, накормиться, вооружиться откуда-то взявшимся мощным вооружением, подразделиться на фронты, дивизии, роты, и победить в жуткой войне жуткого врага, движимое исключительно самоорганизацией с неких средних уровней, героически преодолевая вредоносность политруководителей, тупость и жестокость своих полководцев и военачальников, и действуя каждый день и час вопреки своему главнокомандующему.
Ух ты! - сказали мужички фронтовички колхознички - ишь, как нас демократы-то хвалят; оказывается, мы это всё сами. Но только, если так рассуждать, - продолжали они (любят полялякать, хлебом не корми), то выходит, что большевикам, - с народом, то есть с нами значит, - очень крупно повезло; добротный, выходит, народ им достался; мы тут сами без них всё забацали, - и науки, и искусства, ну и всё другое. А вот у демократов облом, - сами видите, - что у них за народ; с таким народом разве можно с западом тягаться? А демократы говорят: драли, дескать, вас большевики нещадно, потому вы и в космос первыми вышли. Ну это преувеличение, хотя оно, конечно, не без того, только народ, он порядок любит, а то ведь, не ровен час, опять тёмная масса объявится, и опять "за народ" да "за народ". Сегодня у вас, что ни кино,- везде НКВД сволочите, аж смотреть противно; а ведь без этой службы ни одна страна не выстоит; да и вообще - странные какие-то сейчас кинофильмы,- гадости в них много, блуда много, а любви настоящей в них нет, не умеете вы о ней говорить, будто её теперь и нет совсем, а вместо неё так, канитель всякая.
Уезжал я из деревни успокоенный и даже просветлённый. Город встретил своей философией, городской. Артист Марсов, как обычно, скучал на лавочке возле подъезда. "Ну что, охотник, какие записки привёз на этот раз из деревни?" - спросил он. Я протянул ему пачку исписанных мною листов. Он неспешно перебирал их, "пробегая" мои "письмена", и вдруг остановился. "Вот это сказал очень мудрый человек." - произнёс он, указав на листок, на котором я записал по воспоминаниям слова российского помещика немца Каргера: Зря русские господа на запад смотрят, не любит запад ни царя русского, ни народ русский, а уж господ русских и подавно.
Мы сидели и дышали ясным московским вечером, а Марсов тихо философствовал. "Я слышал, ты чуть было в коммунисты не угодил, или коммунистам не угодил; я, был грех, чуть было в дессиденты не заделался, а вот теперь сидим тут, да в башках монологи про правду сочиняем, а ведь у каждого из них она своя, да и у нас, у каждого своя; а на деле выходит, что демократию строит такой же большевик, что и социализм строил, а я, грешным делом думаю,- уж не один ли и тот же? А после шоковой терапии Гайдара уж и не знаю, - какой из них круче. Как ты думаешь, а?
По-моему - оба хороши."
Про деньги.
Деньги – это самое главное в жизни! Есть деньги – хорошо, нету – плохо! Улыбаетесь? Ну-ну! Справедливость? О-оо!
Слово есть – эквивалент. Билет в кино эквивалентен пачке пломбира
(1950 г.). В 1980 г билет в метро 5 коп., зарплата (так себе) – 100 руб., то есть за зарплату «так себе» катайся в метро 2000 раз.
Сегодня билет в метро 50 руб, чтобы прокатиться в метро 2000 раз надо иметь зарплату 100 000 руб., а это уже совсем даже не «так себе».
А ещё была денежная реформа (1961 год): вчера было 10 руб., сегодня уже 1 руб., и так во всём. Я тогда спрашивал: что, везде так? И в Америке так? Всё, что мне тогда объясняли, я и тогда не понимал, а теперь и подавно, из чего я сделал единственно правильный вывод: деньги – это не моё.
Понимать про деньги и иметь их, как я понял, это две большие разницы. Один из великих американских банкиров изрёк очень приблизительно и очень гениально следующее: если вы поняли, что я сказал, значит я неудачно выразился.
Про деньги приходится говорить, а что, и главное, как, - и говорить не приходится. Вот, например: если должен я, - это мои проблемы; если должны мне, - их. Ну да, для одних это так, но для других-то, совсем наоборот.
При социализме частенько бубнили что-то про «шкалу справедливости», однако в денежной сфере всё было гениально просто или просто гениально: от каждого «по» и каждому «по».
От всей души хочу быть серьёзным, но чем дольше я в теме, тем труднее мне это даётся, а пожалуй, и вовсе не удаётся. Тут, казалось бы, привычное становится неожиданным, и приземлённое загадочным. К примеру, у нас, проходя мимо женского туалета, что рядом с кабинетом Главбухини, явно чувствуются проблемы в области канализации, поэтому, когда мне сказали, что наша финфея общается в кабинете со специалистом созвучной профессии и просили обождать, я посчитал, что понимаю происходящее, притих и не удивился. А удивился я, когда от неё вышел красавец средних лет в шикарном костюме с дорогим кейсом, ну ни с какой стороны не похожий ни на одного сантехника, даже самого-самого западного (про наших я уже не говорю). Финфея, отозвавшись о посетителе, как о крупном банковском специалисте по канализированию финансовых потоков, пыталась мне что-то объяснить, однако, встретив мой придурковатый взгляд, живо перешла с делового тона на жизнеубаюкивающий, которым и разрешила мой мелкий вопрос.
А я, опять-таки задумался: банковский специалист и деньги!
Нет, я про настоящие деньги, про те, которые сам специалист считает деньгами, у него-то как с ними? Костюмчик с кейсом, - оно конечно, но… А тут радиоканал слушаю на работе, - такой демократический- демократический, - ну и само собой – про деньги: как сохранить и приумножить нажитое непосильным трудом? У них сейчас, - деньги должны работать, чтобы те, у кого они есть, их зарабатывали, - о! А как всё это проворачивать, приглашают научить на семинаре, который ведёт эксперт по «бабкам» (во, думаю, должностёнка). И опять же интересно: а у самих-то экспертов по «бабкам», как с ними дела? Что-то мне кажется, не так ли, как во всём на Руси: сапожник без сапог, а? Эти, как их, - ну самые -самые что ни на есть разбогатые в мире, - по-моему, никакие семинары по «бабкам» они не ведут.
И что? Да ничего, богатые должны богатеть, а бедные… тоже.
А государство? Государству что делать? Не-ет, мы это плохо представляем, то есть, мы вообще не представляем, сколько же у нас государственного народу! «Я волком бы выгрыз бюрократизм.» - сказал поэт. У нас на Руси всё дело в «бы», с волками проблем нет.
Зухра в письме картинку нарисовала: «Заседает у нас региональная энергетическая комиссия (РЭК, — вот уж собачье названье); сидят здоровые мужики, голосуют по повышению тарифов за ЖКХ, раньше, настоящие мужики строили, развивали и энергетику, и это самое ЖКХ, а эти паразиты, - тоска глядеть на них». Зухра у нас женщина несдержанная, про паразитов я с ней категорически не согласен. Паразиты – это или насекомые какие, или вот растения – убийцы, а тут ведь люди.
Я человек миролюбивый, застенчивый и где-то даже лирический, а потому всё это представляю себе совсем-совсем иначе.
Представим себе огромное золотое хлебное поле, где, то тут, то там проглядывают прелестные голубые васильки. Ну кто и когда называл их паразитами? И даже если рядом полполя этих васильков, всё равно они лишь васильки, - растения, выросшие в строгом соответствии с законами природы. Вот у Игоря в их институте – в лабораториях трудятся, ну пусть не великие созидатели, но в общем,- трудящиеся, и сокращения идут; зато в административном корпусе – никаких тебе сокращений, а васильков…
Помогал я недавно нашим девчонкам какие-то тяжеленные папки с какой-то мутной отчётностью куда-то отвозить. Огромный высоченный дом с лифтами, а по этажам красивые такие коридоры с коврами и комнаты, тоже очень красивые с красивыми столами, а вокруг (и в лифтах, и в коридорах, и за столами) повсюду васильки, васильки, васильки. Но ведь у каждого из васильков дома васильчата и васильчадцы, и все хотят кушать. Не права Зухра, - нельзя так с рыночной экономикой, не говоря уже о человеческом достоинстве; и с ним так нельзя, даже (или тем более), если оно в человеческом сообществе выражается (и замечу, совершенно справедливо) в соответствии с курсом и достоинством купюр, лежащих в кармане.
Ну это у нас карманы, купюры, а у НИХ, (я при этом закатываю глаза и смотрю в небеса сквозь этажи и крыши, правда ничего не вижу), я даже не знаю, есть ли у НИХ карманы (зачем они ИМ?) У них, говорят, всё особое, всё-всё, и это правильно. Правильно от слова править, и кому ж править миром, как не ТЕМ, у кого есть деньги. А как им править? Вот ведь задача. Спервоначала ОНИ решают, - кому из нас какую науку и культуру давать следует, а кому какую нет. И опять же, это правильно, потому как, ежели много разных мудростей в головы всем подряд, то, что же это будет? Катаклизм будет! Безобразия, войны разные. Мы в них побеждаем с разрушенными городами, сожжёнными деревушками и безбрежными кладбищами, а ОНИ их выигрывают, чтобы иметь больше денег. Зачем? Чтобы иметь больше власти. Зачем? Чтобы иметь ещё больше денег.
Когда я задумываюсь о глобальном сверхкапитале, то сразу вспоминаю про мою третью жену. Помнится, нёс я ей какую-то околесицу про звериную сущность политики неодемократов, пытаясь объяснить очередную задержку зарплаты, когда она, откинув назад копну золотых волос с победно-ехидным прищуром произнесла: «Если ты такой умный, почему ты такой бедный?».
Я это где-то уже слышал, что совершенно естественно, потому как мне и в голову не пришло бы заподозрить «мою радость» в авторстве столь глубокого философского шедевра, посредством которого она видимо решила меня подзадорить, что, надо признаться, у неё хорошо получалось, поскольку в эти редкие минуты возвращалось к ней нечто чертовски притягательное, за что по-видимому я на ней в своё время и женился.
«Солнце моё», - говорю я ей, - ну про меня ты всегда права, а что же подруга твоя Лелечка, тоже ведь на бедность жалуется, хотя Жорик у неё бизнесмен великий, не мне чета?» - «Всё в мире относительно, как говорил великий Эйнштейн» - лихо отпарировала она. И опять же ты права, но вот ты старика Эйнштейна вспомнила, как большого умника, а как ты думаешь, кто умнее Сорос или Эйнштейн? Поди ведь, если судить по «бабкам», твой умник по теориям относительностей вместе со своей Нобелевской Соросу и в подмётки не годится, - нищеброд твой Эйнштейн в сравнении с Соросом. Да и сам-то Сорос, ежели уж по совсем, совсем большому счёту,-…. Ну это уж страшно высоко… аж жуть…
И тут меня осенило: а что, если взять, да и опубликовать финансово-имущественное состояние всех известных умных и талантливых, например в «зелёном эквиваленте». Тогда поди и нам бесталанным станет не так обидно. Вот, например, хнычет чья-то литературная работница про бедность жизни, а он ей: не грусти, любимая, и заглянув в реестр, та-ак, ты у меня стоишь где-то три, даже, пожалуй, три с половиной Цветаевых, да и я, пожалуй, не ахти конечно, но уж полтора-то Кулибиных стою; паршивенький, но всё же аргумент.
Ну, в низшей точке, конечно-же Диоген, вернее один из Диогенов, про которого другой скажет, что у того окромя бочки ни шиша нет, а потому непонятно даже как её оценивать. Тут любой наш бомжик по праву может сказать: а что?.. Вообще-то среди них встречаются философы, - что твой Диоген.
Про Диогена я специально, чтобы показать, что для каждого из нас, даже самого что ни на есть неудачника, всегда найдётся великий и талантливый, и скорее всего не один, сравнение с которым способно возвысить нас по части самого главного, - материально-финансового, разумеется.
Тут для сравнений – поле непочатое. Положение неизвестного поэта, например, можно представить в Есениных, а композитора – в Мацартах; если хотим подостойнее, - лучше всего конечно в Шубертах.
А если совсем серьёзно, таким как Сорос хочется, очень хочется сказать, подойдя в кожанке с маузером: что вы сотворили? Что вы творите? Деньги, деньги, деньги, - в рекламе, в телевизоре, в институте, уже в школе и даже в детском садике (про ясли пока не слышал, врать не буду).
Понимаете ли вы, что, всё больше наполняя планету нашу бабкоозабоченным народонаселением, давно уже неспособным родить Пушкина и Моцарта, вы, в сущности, почти её погубили?
А Сорос смотрит на меня с грустной улыбкой и говорит: «А вот скажи-ка ты мне, фарисеюшко,- что первично, а что вторично,- спрос, или предложение? Раньше ведь дворянство: какое-никакое, а воспитание; какая-никакая, а культура; какая-никакая, а честь; какая-никакая, а всё-таки забота про народ свой грешный непутёвый. А потом элиты; ведь не было же их вот таких в прошлые столетия-тысячелетия; откуда же они взялись, а? А всё больше и больше пустых и злых простолюдинов стали взывать к своему богу (с маленькой буквы): вот, мол, дал ты учёным, художникам, артистам, инженерам, архитекторам… ум, способности, трудолюбие, талант; у нас же ни ума, ни таланта, ни способностей нет; так будь же ты, боже (с маленькой буквы), и к нам справедлив,- дай ты нам взамен хотя бы много много много денег! Мольбы и дикие стенания, исторгаемые из самых чёрных глубин их естества, были столь сильны и настойчивы, что проникли туда, куда они посылались. Так вот, оттуда меня и таких, как я прислали с нашими фондами и грантами исключительно для тех, кого там выбрали в качестве получателей. И хватит творить из нас первопричину,- на себя посмотрите,- а ведь нравятся же народонаселению наши «игрушки»; сколь охотно упражняетесь вы в бабкодобыче без трудов,- лотереи, капитал-шоу, рекламоиндустрия, скоро будут бонусы, кешбэки и прочие штучки. Разве ты не видишь, как изувечили некогда предобрый глагол зарабатывать? Разве ты не видишь, что никакая не любовь, но ваша примитивная алчность, кстати, на мой профессиональный взгляд, довольно дешёвая, правит вашим мирком, так что,- прикуси язык, фарисеюшко, и нечего на меня сверкать своим маузером…»
Я вдруг проснулся (или очнулся) и начал вспоминать, - когда же я задремал? Так и не вспомнил, - старею, наверное.
________________________________________________________________