Он сидел у окна, сквозь которое еле пробивался свет позднего осеннего утра. Седые волосы небрежно лежали на голове, неопрятные, как и все в его жизни за последние годы. Газета, развернутая перед ним, была лишь фоном для размышлений. Он читал её не для информации — скорее по привычке. В доме стояла тишина, только слышался слабый шум чайника, который еле-еле закипал на старой плите.
— Опять чайник свистит на весь дом, — раздался голос из кухни.
Она снова ворчала. Уже сколько лет он слышит одно и то же? Сначала это раздражало, потом стало привычным фоном, как старые обои, которые давно стоило бы сменить. Он молчал. Обижаться? На что? Ей почти восемьдесят, и она всегда была такой. Упрямой. Прямолинейной.
— Ты слышишь меня? — чуть громче повторила она, появляясь в дверном проеме с руками, запачканными мукой. Сколько лет она его так дергает?
— Слышу, — пробормотал он в ответ, не поднимая глаз.
— Ну и сделай уже что-нибудь, — буркнула она и скрылась обратно на кухне.
Он медленно встал и направился к чайнику. За все эти годы привычные мелочи стали как кандалы на ногах. Казалось бы, просто чайник — поставить его на плиту, вскипятить воду. Но каждый раз это вызывало внутри неприязнь, как будто их жизнь превратилась в набор таких вот микроскопических конфликтов.
Когда он вернулся с чашкой чая в свою облюбованную позу у окна, она уже что-то делала с тестом. Слышно было, как стучат её пальцы по кухонному столу. Пироги. Её пироги. Он никогда не любил их на вкус, но никогда и не говорил об этом. Зачем? Ей нравилось печь, и это был её способ выразить заботу. А ему этого хватало.
— Опять читаешь эту газету, — сказала она, не отрываясь от работы. — Там уже ничего нового не пишут.
Он промолчал. Ему не хотелось снова начинать этот разговор. Она всегда знала, что лучше для него. Лучше даже, чем он сам. Но иногда ему хотелось просто посидеть в тишине, в своей голове, чтобы не слышать ни её, ни её вечные претензии.
В какой-то момент она вышла из кухни и встала напротив него, сложив руки на груди. В её глазах была усталость — не от жизни, а от него. Он чувствовал это с каждым днем все сильнее.
— Ты когда со мной нормально поговоришь? — спросила она, не дождавшись ответа.
— А о чем? — он не поднял головы, но почувствовал, как внутри что-то оборвалось.
Она помолчала. Этот вопрос звучал так знакомо. Как много раз они уже задавали его друг другу, но так и не смогли найти ответа.
— О нас, например, — она сделала шаг ближе, словно собиралась схватить его за руку, но остановилась. — О том, что мы так не можем больше.
Он поднял глаза. На мгновение ему показалось, что они оба вернулись на тридцать лет назад. Он снова сидел перед этой женщиной, которая всегда смотрела на него с таким упрямством и решимостью, что ему становилось неловко. Но сейчас в её взгляде было что-то другое — не злоба, а, скорее, боль, которую она долго пыталась скрыть.
— Ты ведь никогда не говорил со мной по-настоящему, — продолжила она, и голос её дрогнул. — Всю жизнь... ты молчал.
Он хотел ответить, но не смог. Все, что всплыло в голове, было глухим эхом обид, которые давно закопаны глубоко внутри. Не то, чтобы он не хотел с ней говорить, просто каждый разговор всегда сводился к бессмысленным упрекам, к мелочам, которые будто бы разрывали их по кусочкам.
— О чем ты хочешь поговорить? — тихо повторил он, уже не сдерживая волну.
— О том, что мы как чужие, — её голос становился все тише. — Я готовлю для тебя, убираю, забочусь... Но я чувствую, что ты давно уже не со мной.
Он замолчал. Это был момент, которого он всегда боялся. Слишком много времени прошло, слишком много молчания. Но разве можно сейчас что-то изменить?
— Я не чужой, — наконец, сказал он. — Просто... я не знаю, как по-другому.
Она села на стул напротив него. Лицо её осунулось, руки дрожали. Она выглядела гораздо старше, чем он помнил её.
— В этом и проблема, — произнесла она. — Ты никогда не знал. Мы просто жили, как соседи. Как-то мимо друг друга.
Эти слова резанули его сильнее, чем он ожидал. Он пытался вспомнить те моменты, когда всё пошло не так. Когда его молчание стало барьером между ними. Возможно, еще тогда, когда они впервые поссорились из-за пустяков. Или когда он выбрал работу вместо времени с ней. А может, это случилось постепенно — как старые стены, которые разрушаются от ветра и времени.
— Я думал, что так легче, — выдавил он.
— Легче кому? — её голос был полон грусти. — Мне точно не было легче.
Они снова замолчали. Этот момент казался бесконечным, как будто все эти годы вернулись и застыли в воздухе. Он впервые за долгое время посмотрел на неё внимательно. Она все еще была той женщиной, с которой он провел всю свою жизнь. Но только сейчас он понял, насколько далек он был от неё все это время.
— Прости, — сказал он, не зная, что ещё добавить. Словно это могло исправить всё.
Она посмотрела на него с усталым, но мягким выражением.
— Я устала тебя ждать, — сказала она тихо.
Его сердце сжалось. Он не знал, что сказать. Как объяснить, что он тоже ждал? Только чего, он сам не понимал. Снова взялись за старое. Оба думали, что время всё само расставит на свои места, что где-то после очередной ссоры, очередного невыясненного спора, придет мир. Но он не пришел.
Они просидели в тишине, смотря друг на друга, но казалось, что впервые за долгое время между ними что-то изменилось. Эта тишина уже не была глухой, наполненной невысказанными обидами. Это была другая тишина — та, которая приходит после долгих лет ожидания и недопонимания.
— Пойду пироги вытаскивать, — сказала она наконец, медленно поднимаясь со стула. Но на этот раз в её голосе не было ни раздражения, ни усталости.
Он кивнул, но не встал. Ему показалось, что этот момент был важнее всего, что они сделали за последние годы. Может быть, это и было началом чего-то нового, несмотря на возраст, несмотря на прожитые годы.