Глава 21
- Кто из посетителей у нас дальше по списку? – интересуюсь я у Ивана, почти насильно запирая в себе обращение «поручик». Это будет перебор – уже не смешно и даже не умно, а хочется – ему очень идет.
Он спокойно пожимает плечами. А я понимаю, что начинаю чувствовать к нему настоящее доверие. Наверное, потому, что узнала его за время нашего общего заточения лучше, чем за почти три предыдущих года. Он теперь, наверное, тоже вполне себе может относиться ко мне намного лучше, чем раньше – по этой же причине и ответить честно. Так почему бы и не попытаться?
- А что ты думаешь про это покушение?
Он отходит от окна – там его любимое место в нашей палате, и садится на скрипнувшую кровать. Внимательно смотрит на меня и неожиданно легко начинает:
- За тобой была замечена слежка… полтора года назад. В то время Дикеры как раз сдали очередной заказ. Что-то пошло не так, были перепутаны сопровождающие документы для двух образцов, точнее - пара отдельных листов, так же? Сам-Сам нервничал и говорил с тобой очень резко.
- Там было перепутано изначально - когда заполняли пошагово еще в мастерской и штамповали. Но я тоже виновата – меня для того и поставили на проверку, а я не стала смотреть парные скрепленные листы. Так что получила справедливо.
- Но он тогда наорал на тебя. Ты была расстроена…
- Было бы нелепо… - буркнула я.
- Ты была очень расстроена, и Страшный велел Андрею проследить за тобой и проехать за твоей машиной до самого дома – присмотреть. Но в тот день ты поехала не домой, а в банк. Тогда и обнаружился наблюдатель - далеко не профи, но там и не нужно было - ты не заметила бы и слона.
- И что? – не обратила я на его шпильку внимания.
- Он буквально прибежал туда, когда ты там появилась. Сидел и смотрел, чем ты занимаешься, ждал. Потом подошел к тому оператору, с которым ты работала, поговорил, вышел на улицу и кому-то позвонил, а потом ушел. Андрей проследил за ним и узнал, что он работает электриком в «Ленте».
- Там она рядом - «Лента», - шепчу я.
- Он и жил рядом, - согласно кивает Иван.
- Жил…?
- Да. Его больше нет – несчастный случай, вроде…, но Страшный не очень в это поверил - слишком уж вовремя и потому, можно сказать, глаз не спускал с тебя потом.
В целом, для меня мало что прояснилось, но говорить больше не хочется. Ясно, что если бы у них тогда получилось что-то выяснить у того мужчины или работницы банка, то сейчас аварии не случилось бы. И не сходится – полтора года назад мы с папой еще не лазили в интернете и не светились с разговорами о марке по телефону. Неужели за нашей семьей приглядывали с тех еще времен, а активизировались только после наших неосторожных действий? Трудно верится - траты на такое были бы неразумны, потому что речь идет о десятилетиях наблюдения. Может, все-таки мама проговорилась - если не коллекционеру тому, то своему новому мужу? Так нет - я верила ей, а она сказала, что никому ни-ни.
Но зато мне становится понятно, почему Георгий тогда буквально выдавил из меня признание о марке. Я не знаю, что думать обо всем этом. Но чувствую огромное, просто сумасшедшее облегчение от того, что мои подозрения в отношении него беспочвенны. Это немыслимая, распирающая изнутри радость! Это первая радость, связанная с ним за все время, не считая тех жалких минут. А тревоги от известия о чужой слежке нет, как нет – это мелочь и вообще фигня, потому что они приглядывают за мной – хранят. И пускай даже случилась эта авария… все равно знать, что обо мне вот так заботились – приятно. Я смотрю на Ваню с благодарностью, а он понимает мой взгляд, как просьбу продолжить рассказ.
- Теперь, когда ты ходишь в банк, за тобой всегда идет кто-нибудь из наших, а остальные ждут. И в машине твоей установили маячок, новые маршруты отслеживались, вчера мы не успели совсем немного – пробки, час «пик». А ты и правда - носишься, Катя. Ты на самом деле ездила на эту вашу дачу?
- Я же рассказывала Степановичу, что не совсем нашу - у бабушки есть знакомая. Она серьезно заболела и предложила пользоваться участком, засадить его. Ну, и присматривать, конечно. Я и моталась посмотреть – там маленький домик. Бабушка сказала что теперь откажемся, без машины не наездишься, - терпеливо объясняю я, так же терпеливо, как он только что говорил со мной. И несмело уточняю, чтобы знать причину такой неожиданной его откровенности: - А это, наверное, Страшный разрешил тебе рассказать про слежку?
Он кивает: - Да, и хорошо что ты спросила сама, а то я и не знал, как это все… начать говорить. Я был за то, чтобы сразу все тебе рассказать – еще тогда, он тоже вроде вначале собирался, но потом не стал. Сказал – ты воспримешь все очень серьезно и станешь трястись, как какой-то там хвостик, и смысл пугать тебя? С этим невозможно было бы нормально жить, а мы, как будто, делали все, чтобы обезопасить тебя. Да… еще звонки того мужика – их проверили, там зарегистрировано на старенькую пенсионерку. А оператор за деньги сообщала ему о твоем приходе. Ее уволили, слежки за тобой больше не было. Но мы все равно присматривали.
Я шумно выдыхаю…. тогда Георгий заставил меня рассказать о марке и сделал какие-то свои выводы. Но они не предотвратили того, что случилось - покушения. Значит, выводы были неправильными. В то, что кто-то увидел, как Андрей следит за электриком и сразу убил того, мне не верилось. Это было бы уже слишком. Скорее, он сам понял, что попался, перенервничал, может допустил в работе ошибку... Признали же его гибель несчастным случаем, разбирались люди... Но это сейчас не главное, я думаю о другом - вот почему они оказались рядом так быстро, они уже ехали на сигнал того маячка в моей машине. Вот почему! Облегчение и эйфория накатывают по новой и всей своей силой обрушиваются на Ваню:
- Вань, ты такое солнце! Если бы ты только знал!
***
Мама медленно покачала головой, потянулась и дотронулась до моих пальцев, погладила их и сразу же убрала руку. Я не дернулась и не отодвинулась на этот раз, просто в голову не пришло.
- Мне они зачем, Катя? К слову пришлось, разговор перевести на менее болезненную тему… У меня там новый круг знакомых и один из них заядлый коллекционер. Зашла как-то речь об этом, и я заинтересовалась, а еще вспомнились рассказы Дарьи Марковны и мамы: раньше были специальные магазины «Филателия» - для обмена марками и просто – их скупки. А на улицах стояли киоски Союзпечати и в них, кроме газет и журналов, продавались новые, только что выпущенные наборы марок. Помню - у нас дома тоже валялся старый альбом, и там куча их была - цветы, животные, знаменитые картины, бабочки, машины. Потом я этот альбом больше не видела, родители, наверное, отдали кому-то из мальчишек-соседей. Или просто затерялось, пропало все куда-то после их смерти. Но я помню, как это было – рядами под целлофаном, ярко, красиво... А если совсем уж честно, то после знакомства с ним мелькнула у меня мысль - тебе нужна квартира, Катюша. Мы тогда погорячились со своей... Ты же не возьмешь у меня деньги? Они так и лежат на счету - почти все. Вот видишь... А этот человек не то, чтобы богат, но коллекция у него значительная и он состоит в этом их обществе, а главное - он как будто неплохой мужик.
- Ты спрашивала его, рассказала о марке? – затаила я дыхание.
- С ума ты сошла? – удивилась она, - нет, конечно.
- Не говори никому, мы решили не трогать ее, временно оставить все, как есть. Даже из дома убрали от греха, как говорит бабушка.
- Хорошо, - легко согласилась она, - расскажи мне тогда о себе… пожалуйста. Я уже знаю, что ты работаешь по профессии в очень хорошем месте, а как у тебя с личной жизнью? Есть кто-нибудь? – улыбалась она и смотрела на меня, медленно обводя взглядом мое лицо, будто изучая его и запоминая.
- Есть. Я встречаюсь с сыном папиного друга. Это они выкупили его дело тогда, приехав с Урала.
- Земляки? – казалось, она совсем не расстроилась из-за упоминания того времени – развода, дележки… Невозможная женщина.
- Как бы я хотела посмотреть на твоего парня… может, у тебя есть его фотки? Обязательно должны быть фотки в телефоне.
Я покраснела от непонятной неловкости – фото Сергея у меня не было. А вот мои у него были…
- Мы часто видимся, зачем мне это? – неловко пробормотала я и набросилась на салат.
- Катюша…, - помолчав, печально сказала она, - не очень спеши замуж, ты еще совсем молоденькая. Ты любишь свою работу, так же? Только начала жить… ищи дольше, но лучше. Если ты не совсем уверена…
- Я уверена. Ты не считаешь, что как раз тебе не стоит… - оборвала я себя и отвернулась – я не хотела говорить ничего подобного. Но она не обиделась, а тихонько засмеялась.
- Ты такая хорошенькая, когда розовеешь - мигом слетает налет этого вашего семейного аристократизма. И появляется моя маленькая девочка. Разреши мне сделать фото? Ты же не против, что тебе стоит?
Она сфотографировала меня раз десять. И непонятно чему радовалась при этом – тому, что я красная? А потом предложила:
- Я хочу сделать тебе подарок на память о своем приезде, ты разрешишь?
- Вы будто сговорились. Папа с покаянными подарками…
- Папа подарил тебе…? – мягко поинтересовалась она.
- Машину, на которой я сейчас приехала – «Жука».
- Тебе нравится, ты довольна?
- Само собой, раз я сама выбирала.
- А свой покаянный подарок я выберу сама, договорились?
- Ладно, только доешь то, что на тарелке, - поставила я условие, потому что не знала, что еще можно сказать. Я не могла отказать ей, только не сейчас, когда узнала такое и еще не определилась – что об этом думать.
- У меня плохо с аппетитом, Катюша, совсем не хочется. Наверное, все же переволновалась. Сейчас платишь ты или я? – подтянула она ближе свою сумочку, - не люблю споров на эту тему.
- Тогда я, ты же в гостях в нашем городе.
- В гостях, - радостно согласилась она, легко разрешая мне оплатить заказ. А я никак не могла понять – что не так? Почему появилось ощущение, словно я отстаю на шаг в нашем разговоре, в общении? А еще говорю не то и не так. Но ее, похоже, все устраивало – что бы я ни сказала. И я постаралась отвлечься от непонятного душевного стеснения и не надумывать себе того чего нет.
Глава 22
Мама уехала через три дня. И как раз на эти дни выпало время самых сильных морозов – к десятому декабря температура упала даже ниже двадцати градусов. Солнце было таким ослепительным что, отражаясь от снега, било по глазам и пришлось доставать темные очки. На улице было очень красиво, но не очень комфортно – морозно, скользко, слепяще ярко! Но мы все равно встречались с ней каждый день – в ее номере или в кафе при гостинице, где она остановилась. А потом гуляли, если это можно так назвать. Скорее – передвигались перебежками между магазинами. Почему магазинами? Не знаю, но так было проще ей и мне. Что еще может объединить двух женщин безо всяких условий и условностей?
Конечно же, оно никуда не делось и оставалось между нами – все то, что случилось до этого. Но были и разговоры о тряпках и духах, смех и примерки, перекусы в кафе при торговых центрах, уставшие от каблуков ноги, нейтральные разговоры о погоде, которая достала морозами, срочная необходимость купить меховые перчатки и теплые ботинки на низком ходу и другие совершенно необходимые на этот момент вещи. Но самым удивительным было то, что количество покупок, которое должно было стать запредельным, учитывая время, проведенное в магазинах, на самом деле оказалось очень скромным.
Засыпая дома в очередной раз, я вдруг поняла, что мы с мамой нашли хорошую причину быть рядом просто потому, что нам обеим хотелось этого. А еще то, что когда бушевали страсти в нашей семье, у меня не возникло ненависти ни к нему, ни к ней. Было какое-то странно отстраненное отношение ко всему, хотелось одного только спокойствия без потрясений, и еще чтобы все это закончилось скорее - хоть как-то, и уже все равно – как. Я только потом поняла, что такая отстраненность - это неправильно. Я просто не могла остаться безразличной к происходящему, ведь это была и моя жизнь, но сработала какая-то внутренняя защита. Мое подсознание применило какой-то милосердный психологический приемчик, максимально отгородившись и защитившись ото всего, что могло грозить мне страшными постстрессовыми последствиями – как у бабушки. А я просто погрузилась с головой в учебу - вот и все.
И то, что случилось в то время, до сих пор было будто затянуто милосердной какой-то дымкой, сгладилось и замылось в моей памяти – весь тот тихий, изматывающий ужас, от которого я сбежала из родной квартиры в бабушкин дом, а потом в институт. Вина за все это лежала на маме, я отлично понимала это, но ненавидеть ее не могла ни тогда, ни после. Мой спокойный флегматичный темперамент? Или до этих самых пор прикрывающая мистическая дымка-броня, так и не снятые с моей психики защитные латы? Недостаточно полное осознание сделанного мамой? Я не знала… не знала…
Я легко простила папу за все эти годы молчания и отстраненности, так же легко простила и ее. Почему-то не готова была ни мстить, ни отказываться от них. В конце концов, они не оставили меня в беспомощном состоянии или в опасности где-нибудь в чистом поле - голодной и босой. Они сделали все, чтобы обеспечить мое будущее и знали, что рядом со мной бабушка, а она могла вытянуть на себе целый детдом – своей надежностью, внутренней силой, заботой и душевным теплом. Я не хотела отказываться ни от одного из них, если только они не отказываются от меня. А уж узнав то, что узнала!
Мы все-таки поговорили обо мне – когда я осталась ночевать в гостиничном номере перед самым ее отъездом домой. Перед этим отпросившись у бабушки, само собой. Она все эти дни знала, где и с кем я провожу время, но вслух не осуждала меня и не отговаривала от встреч со своей бывшей невесткой, только потребовала, чтобы духу ее в нашем доме не было.
За все эти дни вместе, когда мы с мамой были заняты исключительно женскими глупостями, я, наверное, заново привыкла к ее присутствию рядом, к голосу, смеху, вниманию ко мне, одобрительным взглядам. И часто ловила себя на том, что рот уже открывается, чтобы вывалить на нее все свои переживания и проблемы, но как-то вовремя останавливалась. А потребность выговориться нарастала, нагнетая непонятное внутреннее напряжение.
В тот вечер уже в номере, умывшись и переодевшись ко сну, мы достали из холодильника вино и виноград, и удобно устроились в креслах. Я – укутавшись в гостиничный халат, а она – в новую меховую шаль. И я сделала то, в чем чувствовала необходимость все эти дни, да и до этого тоже – рассказала ей о наших отношениях с Сергеем и даже о Георгии рассказала. Она тогда казалась самым подходящим слушателем, а может с ней у меня случилось что-то похожее на эффект попутчика. Потому что не с кем было поговорить о своих чувствах, а накипело порядком. Я рассказывала, старалась не углубляться в подробности, просто отстраненно излагая факты, но даже это будто снижало степень давления или градус кипения наболевших переживаний.
А она внимательно слушала, затаив дыхание, не уточняя и не переспрашивая, сплетая свои тонкие пальцы в замок в особо тяжкие для меня моменты, необыкновенным образом понимая и угадывая их. Это сопереживание было в выражении ее лица, во взгляде, а потом и в слезах, которые я, на удивление, восприняла совершенно нормально, совсем не так, как бабушкины тогда. Почему? Мне некогда было углубляться в анализ – слишком многое, кроме этого, предстояло обдумать после ее отъезда.
Что мне нужно было от нее, чего я ждала в тишине, когда мой рассказ был окончен? Сама не знаю - советы не были мне нужны, я была абсолютно уверена, что поступала и до сих пор поступаю единственно правильно. Но стало легче уже от того, что я просто выговорилась. А мама ничего и не стала советовать, объяснив это тем, что не имеет на это права и высказавшись только в общих чертах:
- Как я жалею, Катюша, что не увидела их – обоих твоих мужчин, как же сильно я жалею… Уверена, что смогла бы понять очень многое, да-да… многое – по взглядам, манере держаться, говорить, даже молчать с тобой рядом. Часто сам человек бывает, как слепой, не понимая, что происходит вокруг него, и только сторонний взгляд в силах обнаружить истинное положение вещей. Но это говорит мое любопытство и тревога за тебя, а решать-то все равно тебе?
Что бы сейчас ни сказала я, что бы ни советовали тебе папа и бабушка, ты не станешь слушать и сделаешь все по-своему и это всегда так – как обязательная закономерность. Все, к сожалению, стремятся набивать собственные шишки, не принимая чужих советов, продиктованных опытом или пониманием происходящего. Ты тогда обмолвилась… и да, я согласна – я могу научить тебя только тому, как нельзя жить – свою семью я не смогла сохранить, так что и советы придержу. Разве что ты сама попросишь когда-нибудь… потом, - она кивнула на гроздь темного винограда и опять наполнила бокалы.
- Ешь витаминку. Вино очень легкое, мы ужинали, но на нашу с тобой массу, боюсь…
Я провожала ее утром в аэропорт в новой короткой шубке из рыси, что она купила для меня, в пушистом свитере и брюках-дудочках молочного цвета с байковым начесом внутри, и белых меховых ботинках. А на водительское и переднее пассажирское сиденья моего «Жука» были натянуты меховые чехлы из овчины – незаменимая штука в холода.
Этот мамин приезд залатал одну из черных дыр в моем сознании – вместилище негатива по отношению к родному человеку. Теперь мне стало легче, но только немножко – я решила провести собственное расследование и выяснить все, что касалось этой самой Наденьки и ее сына. В конце концов, если у меня есть младший брат, я имею полное право узнать его.
Проводив маму, я плюхнулась на теплую шкурку в салоне Букашки, с удовольствием повозилась на ней попой, пощупала и погладила, а потом позвонила Сергею:
- Сереж, я только что проводила маму, сейчас совершенно свободна и у меня есть к тебе серьезный разговор.
- Ты даже не представляешь себе, как много разговоров есть у меня для тебя, - казалось, заурчал он, а у меня по затылку стадами пробежали мурашки, как от его прикосновений.
- А я…
- …сейчас едешь ко мне, Катя… я страшно соскучился. Ты же скоро уезжаешь?
- Нет, у меня появились серьезные дела, я пока никуда не еду.
А я соскучилась по нему? Задумалась об этом и честно призналась себе, что пока мы гуляли с мамой, даже вспоминала не часто. Но это только пока, мне необходимо было какое-то время. Я уже привыкала к нему, мне хорошо было с ним и может так случиться, что скоро все станет очень даже серьезно – серьезнее некуда. Так почему бы и не поехать сейчас и не… поговорить? Ничто во мне не противилось этому. И да… после разговора с ним я поняла, что соскучилась… сильно.
Глава 23
«… шла по этому лесу – медленно, нога за ногу… сил почти не оставалось. Шла, раздвигая истерзанным телом влажный сумрак – сучковатые деревья смыкались, отсекая лунный свет и образуя глухой свод распростертыми над головой тяжелыми мохнатыми лапами. Под ногами путались нехоженые травы, а меж ними виднелись старые, даже древние камни, поросшие плотными мхами. Она спотыкалась о некоторые из них – что особенно сильно вросли в землю, и даже падала но, с трудом поднявшись, брела дальше, будто ее вело что-то... Вокруг было темно, мрачно и глухо, и только на небольшой поляне ее отрешенный взгляд скользнул по загадочному рисунку лунного ковра…»
- Катя! Мы вернулись! – раздалось из прихожей. Я вздрогнула и очнулась. Продолжая держать книжку в руках, пошла на голос и остановилась посреди комнаты – по коридору навстречу мне шел Сергей и нес на руках Одетту. Та уткнулась лицом ему в плечо и молчала. Ее правые ступня и лодыжка, зафиксированные лангетой, сразу бросались в глаза. Он донес ее до дивана и осторожно сгрузил на него.
Она зашевелилась, устраиваясь удобнее, а Сергей потянул вниз замок молнии ее спортивного костюма. Заботливо снял куртку и заглянул в глаза девушке:
- Ну, как ты? Не сильно болит?
Повернулся ко мне, застывшей посреди комнаты, и виновато улыбнулся, разведя руками:
- Ну, хоть не перелом… вправили вывих, но ходить пока не может, - и опять переспросил, повернувшись к Одетте: - Так как – не болит, укол еще действует?
- Отдай мою книгу, - протянула она руку ко мне.
Я растеряно посмотрела на маленький томик фэнтези в своей руке, подошла и протянула его ей. Она резко дернула книжку, пристально глядя мне в глаза. Я не уверена, что правильно поняла выражение ее лица, больше всего похожее на ненависть - не привыкла к его мимике, плохо зная Одетту, а ее уродство… оно сильно отвлекало от какого-либо понимания. Небольшие глаза стали совсем узкими, широкие брови сошлись над переносицей и почти слились с линией волос.
- Никогда не смей трогать мои вещи, – отчеканила она.
- Одетта! Что за тон?! – остановился Сергей с ее курткой в руках, - что за идиотские детские выпады?
- Это моя книга, - упрямо сжала она губы.
- Я никак не могла знать, что она твоя. Есть такой способ отмечать свои книги – ставить на них экслибрис. Это печать владельца - с рисунком, именем и фамилией, или просто надписью. К примеру – «Из книг семьи Мальцевых», - вглядывалась я в ее глаза, пытаясь врубиться в ситуацию – другими словами не передашь.
- А лучше – не разбрасывать свои книги где попало! Извини ее, пожалуйста, Катя, просто она натерпелась… там еще и растяжение, и опухоль слишком быстро пошла. Когда вправляли, очень сильная боль была.
- Да, я понимаю… на улице скользко.
- Она не на улице - на тренировке, - разъяснял Сергей из прихожей.
- На плавании? – не понимала я.
Одетта хмыкнула, удобно растягиваясь на диване, а Сергей объяснил, возвращаясь ко мне:
- Нет, в бассейн мы раньше ходили просто так, а занимается она самбо. Так что это спортивная травма. На ногу не наступит несколько дней, да и потом… очень большой перерыв будет, да? – обернулся он к Одетте.
- Вам нужно было взять костыли напрокат в «травме», - посоветовала я.
- Не подумал, - взъерошил волосы Сергей, - завтра заеду – возьму.
- Не надо, - донеслось с дивана, - я так попрыгаю, о костыли только спотыкаться.
- Хорошо, разберемся. Я сейчас притащу тебе пижаму или в чем ты обычно спишь?
- Соображай лучше, - недовольно пробубнила она, - как я натяну штанину на лангету?
- Тогда что тебе принести? – терпеливо уточнил он.
- В верхнем ящике комода – синяя ночнушка. Еще ниже – трусы, тоже возьми.
- Одетта… - оглянулся Сергей на меня, - ты ставишь меня в неловкое положение.
- Я ответила на твой вопрос! Если мне нужно, что тут такого?– скривилась она, будто собираясь заплакать.
- Действительно, Сережа… Ну, хочешь, я с тобой схожу и возьму все, что нужно? Ты не против, Одетта? – предложила я.
- Там все чистое. Ты что – боишься дотронуться до трусов?
- Ладно-ладно, сейчас принесу, - пошел Сергей на попятную, - Катюша, все в холодильнике, разберись там, подогрей что нужно. Я сейчас вернусь…, извини…
Я ушла на кухню и занялась тем, о чем меня попросили. Благодаря тому, что еду из ресторана доставили в красивых судках, это не потребовало никаких усилий. Быстро расставила на столе салат, фруктовую нарезку, тарелки. Сунула в микроволновку два порционных судка с гарниром и мясом и задумалась…, романтический ужин с продолжением не удался. И причиной стала травма Одетты.
Стоя у вечернего окна, я смотрела на ряды пристроенных у подъезда и во дворе авто, прочищенные подъездные дорожки под светом фонарей, тротуары с редкими прохожими, свет фар от все еще подъезжающих на свои парковочные места машин… Нашла взглядом своего Букашку.
В комнату возвращаться не хотелось. И оставаться на ночь не имело смысла, да и с Сергеем я сейчас чувствовала себя неловко, наши отношения еще не были по-настоящему, до конца близкими. А ситуация назрела откровенно неловкая именно по той причине, что продолжения не случилось. Нас прервали в такой момент, что неловкость (с моей стороны – точно) только усугубилась.
Я подъехала, как и договаривались - к семи вечера и речь об ужине сразу не зашла. Еще в прихожей, стянув новую шубку, он скользнул рукой по моей спине и буквально дернул, впечатывая в себя, и потянулся за поцелуем. Я потерялась и замерла в его руках, потому что ощущения были новыми - когда он оторвался от меня, губы мои горели. Он глубоко вдохнул воздух и опять рывком притянул меня на себя, вжимаясь, буквально вдавливаясь в мое тело бедрами, и стал покрывать лицо и шею совсем другими поцелуями… жадными, кусающими, рваными? Я растерялась от такой… бешеной потребности, я не успевала дышать, но в этот момент чувствовала себя единственной и незаменимой! Этот напор и натиск и захватывал и пугал одновременно. Наверное, он почувствовал это по тому, как я покорно зависла - как сосиска и даже не мычала. Или просто вспомнил…, потому что вдруг остановился, а потом горячо дохнул мне в щеку, гладя по спине. Пробормотал куда-то за ухо:
- Извини, я испугал тебя… Хрусталька. Придержу коней, только больше ждать не могу… решай…
И что тут было решать? Я затем и пришла и вообще была не против, только немножко не так. И опять он целовал, но уже осторожнее и бережнее. Через некоторое время мы добрались до кровати, теряя по пути одежду, спотыкаясь и целуясь. И все это теперь получалось нормально и естественно, что ли? Я перестала чувствовать малейшую неловкость, зажиматься, анализировать свои ощущения и правильность всего, что мы делали. Уже совершенно раздетыми мы упали на простыни и… прозвучал телефонный вызов – настойчивый и долгий, слишком упорный. Сергею, в конце концов, пришлось ответить, потому что телефон все звонил и звонил:
- Да! – резко и громко ответил он, садясь на кровати и сжимая мою лодыжку, будто боялся, что я сбегу. А я искала глазами – что бы натянуть на себя, чем бы таким прикрыться хотя бы на время? Он выслушал и, бросив телефон на кресло, прилег ко мне и крепко прижал к себе вместе с одеялом, в которое я успела зарыться. Его потряхивало, ощутимо так потряхивало, я чувствовала это страшное напряжение. Да я и сама тоже…
- Облом…, какой же облом… жесточайший, - выдохнул он мне в висок, - Одетта вывихнула или сломала ногу, нужно срочно в «травму», уже пошел отек. Катя… я не хочу наспех – у нас с тобой не тот случай, хотя с ума схожу – не знаю, как поеду в таком состоянии? Дождись меня, пожалуйста. Ты же дождешься? – заглядывал он в глаза.
И вскоре умчался, оставив меня. Было уже около восьми вечера когда они вернулись. Я к тому времени давно оделась, пошлялась по квартире, позаглядывала во все углы и нашла для себя книжку в красивой обложке. Фэнтези пользовалось успехом у девчонок из общежития, а у меня тогда совсем не было времени на левое чтиво. Я до сих пор с ужасом вспоминаю две курсовые параллельно. Куратор грамотно совместила темы и это сэкономило время на библиотеку, но все равно - какое, на фиг, фэнтези? А сейчас книга увлекла - буквально выдранная из моих рук Одеттой.
Значит… самбо? Это хорошо объясняет тот факт, что Одетта не стесняется своей внешности. Очевидно те, кто пытался заставить ее стесняться (а понятно, что такие были) получили хорошей сдачи – заслужено и справедливо. Пойти в такой спорт было правильным решением. И мне она, как будто, не сделала ничего плохого. Была, правда, немножко агрессивна, но это просто потому что мы тогда говорили о ней, нечаянно обидев, а еще она немножко ревнует к… Ревнует…
Я сидела на стуле и слушала голоса Сергея и Одетты, они договаривались в гостиной - раскладывать диван и стелить его сейчас или потом? Врач рекомендовал не оставлять ее сегодня одну, дождаться когда сильный отек спадет и боли уйдут.
А я думала о том что, само собой, это только предположение, но уж больно похожее на правду – многие годы рядом, помощь и поддержка красивого и надежного мужчины, взросление, гормоны… что там еще? Еще ее лицо, спрятанное на его плече, будто она ловила его запах или сам момент. Это было очень интимно – она на его руках, я тогда замерла, не понимая причины неловкости, которую вдруг почувствовала, а теперь вот поняла. Так-то нет ничего странного в ее влюбленности - было бы даже удивительно, случись иначе - Сережа такой… Я даже понимала ее, но вот его отношение к ней… какое оно? Просто забота, конечно же. Он тогда ясно дал мне понять, что девушка с такой внешностью не может быть с ним.
Я решила не делать преждевременных выводов. Мы поужинали втроем, а потом я уехала домой. Сергей уговаривал остаться, но я была уверена, что Одетта не даст нам не то что…, даже выспаться Сергею не даст перед работой, если я останусь. Да и неловко было бы знать, что она находится за дверью. Ревновать к ней было глупо, и чувствовала я не ревность, а что-то другое… очень странное - я понимала ее, очень хорошо понимала, что она должна чувствовать, если моя догадка верна. Что такое безответная и безнадежная любовь, я знала отлично. На своей шкуре, можно сказать, испытала.
Мне нужно будет наладить с ней нормальные отношения, в любом случае ей понадобится какое-то время, чтобы смириться с тем, что мы с Сергеем вместе, привыкнуть к этому. Если это возможно в принципе – размышляла я, уже выезжая со двора, забитого машинами. Проблема с Одеттой обрисовалась внезапно. Впереди просматривались очевидные трудности – с ее характером… она же сделает все, что в ее силах, чтобы я тоже не задержалась надолго рядом с Сергеем.
Глава 24
Постылой серостью затянут зимний день,
Нет красок, глаз их не воспринимает,
Не то, что делать что-то – думать даже лень,
Все бесит! Или просто раздражает.
То состояние, когда… на месте бег,
Бессилие, непродуктивность действий,
Что странного? Я мерзок сам себе!
Сам сдался, не сумев учесть последствий.
Не состоялся ни в профессии, ни в чувствах,
Не в силах обеспечить сам семью!
Взялся за то, что есть великое искусство,
Я ж ... суррогат им предлагаю и даю.
Куда я денусь..? Соберусь, останусь сам собою,
Но как же трудно, если все надежды – на других.
Насколько легче было там – на поле боя,
Где часто все решает только миг.
***
Я скучала по маме… Прошло всего пара дней, как она уехала, а я уже успела почувствовать многое, например – странную и непривычную потребность в легкой болтовне. Да, оказалось, что пустой треп о разных глупостях может быть приятным. Мы с бабушкой были очень похожи, наверное, потому и так близки. И она, и я общались по мере необходимости, когда нам действительно было что сказать друг другу. Наши разговоры не были пустыми и обязательно - информативными. Например, мне и в голову не пришло бы щебетать с ней о вещах однозначных и само собой разумеющихся, например:
- Ох, я так устала сегодня, потому что было много работы. А еще ноги страшно болят, потому что на улице скользко и приходится сильно напрягать мышцы, потому что на высоких каблуках запросто можно поскользнуться и грохнуться…
Это не то, о чем мы говорили с мамой, но совершенно точно мы не вели серьезных разговоров, кроме первого и последнего из них. Я не помнила ее раньше такой близкой, простой и открытой, готовой радостно подхватить любую тему, да я вообще к этому времени начала забывать ее! И только сейчас - скучая, я впервые начала злиться и чувствовать обиду за все эти годы без нее. Я начинала понимать, чего она лишила меня. И еще то, что мама нужна не только маленьким детям, но и взрослым женщинам. А уж глуповатым девушкам в трудных ситуациях…!
Она позвонила мне, как мы и договаривались, когда вошла после дороги в свой дом и с тех пор – два дня уже, молчала. Я сама не знала - чего хотела, почему сердилась и накручивала себя? Наверное, можно самой позвонить, но вот что сказать? По телефону я тоже привыкла говорить по существу, легкий разговор не получится и для него же тоже нужна тема…
У меня была эта тема - Одетта, но разговор о ней легким не назовешь, поэтому я и не стала звонить, а мама, скорее всего, не хотела слишком часто надоедать мне, возникнув так внезапно. Я понимала это, но злилась на нее все равно. Ладно… пускай пройдет какое-то время, тогда я смогу позвонить, не обозначая так явно свою потребность в ней. Зачем нам это? Все равно уже ничего не изменить – она там, а я – здесь.
Бабушке я не передала мамину версию прошлых событий, да она и не спрашивала ничего о наших встречах и разговорах. И будто бы не обижалась на меня, а могла? Могла, конечно, даже должна была, но не подавала виду.
Одетта задержалась в квартире Сергея, опухоль полностью еще не спала, хотя пошел уже третий день. Он вообще был сильно занят эту неделю на работе, а через три дня позвонил мне в очередной раз и попросил встретиться вечером там, где я сама скажу. Я хотела в бассейн, но он рассмеялся:
- Вот это точно не вариант! Подъезжай к восьми вечера в центр, встретимся и определимся.
Он уговорил меня заночевать в гостинице. Звучало странно, так и воспринялось вначале. Я долго молчала и, не дождавшись ответа, он попытался объясниться:
- Катя, если бы мы с тобой тогда не перешли черту… в самый первый раз, то я, конечно же, как-то справлялся бы – куда бы я делся? Но после такого жестокого облома… я почти не сплю, Катюш, на работе не ладится, я думать больше ни о чем не могу! Пожалей меня. Я все понимаю – тебе неловко, но мы зайдем не вместе и возьмем два номера – разных. А потом я приду к тебе… Катя? Ну не могу я взять и выгнать травмированного ребенка из дома. И ждать больше – сил нет.
Я согласилась, и это был наш первый раз не дома, но не единственный, как потом оказалось. Перед этим мы поужинали в приятном месте и поехали в гостиницу. Все было так, как он и обещал - снял номер он, и сняла я – на деньги, которые он потом вернул. Он пришел ко мне, и мы провели там вместе всю ночь до позднего утра, потому что проспали. Но оказалось, что он договорился на работе, а Одетту предупредил, что у него свидание и придет он только назавтра.
Все у нас было хорошо. То, что я тогда чувствовала, странно совпадало с прочитанным однажды. Это было сказано о любви - спокойное и тихое чувство полной гармонии с собой. Рядом с Сергеем так и было – спокойно и надежно, а еще - приятно. Наверное, это и было любовью, ею никак не могло быть то мучительное нечто, что я испытывала к Георгию Страшному. То была настоящая пытка, длящаяся годами и сплошные, никому на фиг не сдавшиеся страдания.
А на следующий день после гостиницы и случилось первое происшествие с мотоциклом. Я ехала в банк. В этот день нужно было перезаключать договор, и я тогда собиралась заключить его лет на пять - не меньше. Выбралась я поздно, когда на улице уже стало по-декабрьски рано темнеть – через неделю должно было наступить зимнее равноденствие. Хотя час пик еще не начался, машин на дорогах было много.
И случилось все очень похоже на то, как и потом на трассе – мне повезло со светофором, и я проезжала перекресток, не снижая скорости. Это был очень оживленный центр города, и справа от меня машины ждали зеленого света, стоя в четыре ряда – перекресток был сложным, с поворотным боковым движением. И вот вдруг прямо над ухом - внезапный рев движка и темная тень рванувшая, как мне показалось, наперерез! В наступающих сумерках глаза слепили многочисленные фары (ненавижу ксенонки!) – настало самое мерзкое время суток для водителя, фонари затянуло морозной дымкой…
Полностью я пришла в себя приблизительно в двадцати метрах, на автобусной остановке. Сзади басовито сигналил автобус, и кто-то сердито стучал в окно. Я заторможено оглянулась и увидела Андрея, который тоже работал в Шарашке под началом Страшного. На автомате сняла с дверцы блокировку.
- Катя, как ты себя чувствуешь, тебе плохо? – заглядывал он в салон, почти втискиваясь в него: - Ты на автобусной остановке, нужно отъехать, давай я сяду за руль.
Его внезапное появление и непонятная надоедливость привели меня в чувство, я покачала головой, отмахнулась от него и переключилась на первую, отпустила сцепление… Остановилась еще метрах в двадцати, где уже была разрешена остановка у обочины. Мне нужно было полностью успокоиться. Я чудом тогда не врезалась в те машины, ожидающие очереди на перекрестке. Вывернула с трудом, и будь на соседнем сидении пассажир, мой маневр не удался бы совершенно точно. Я нарушила тогда два раза – создала, хотя и не по своей вине, аварийную ситуацию и остановилась в неположенном месте. Почему-то я сидела тогда в своем Букашке и ждала наказания за это – немедленного и неотвратимого, но мне потом даже штраф не пришел…, в тот раз все обошлось просто испугом.
Глава 25
Тот декабрь был очень длинным и напряженным, трудным для меня до такой степени, что не представляю себе – что бы я делала, продолжай ходить на работу? Этот неожиданный даже для меня самой отпуск… он будто сам собой случился для того, чтобы я внутренне повзрослела лет на десять, став при этом не умнее, а скорее – наоборот. Я безобразно тупила во всех вопросах, которые мне тогда подбрасывала жизнь, и дело было не в их количестве, а в серьезности каждого из них.
Я узнала такую вещь, от которой волосы становились дыбом, и будь у меня выбор или возможность вернуть все назад, то я однозначно выбрала бы – ничего не знать. Потому что даже отдаленно не представляла себе – что мне делать с этим знанием и как теперь поступить? И, само собой, мучилась от этого.
Дело в том, что Наденька никогда не была любовницей папы, а ее мальчик – славный и умный Семушка, не был моим братом. Я выяснила это очень просто, до изумления примитивным способом – пошла к ним домой и просто спросила. Адрес дал мне Сергей - эта женщина до сих пор работала там же и так же – на удаленке. Очевидно, возможность так работать устраивала и ее, и нового работодателя.
Нужный дом я нашла быстро, поднялась на этаж, позвонила в квартиру, а когда эта женщина мне открыла, просто сказала:
- Здравствуйте, а я от Николая Мальцева.
- Коленька?! Господи, столько лет! Как у него дела – он жив, здоров? Да вы не стойте в дверях, кто же так разговаривает? Проходите, - засуетилась она.
- У него все нормально, вспоминал вас - Наденьку, вашего мальчика, который называл его папой, - сразу решила я прояснить главное.
- Да… Наденька. А наш Семушка всех, кто в штанах, а не в юбке, звал папой – даже женщин. Он такой славный и умненький у меня – с младенчиков еще был, - рассмеялась она, - вы же его дочка? Кажется, Катенька? Он попросил вас зайти узнать, как мы живем? Передайте ему, что замечательно. Я работаю там же, сынок уже в школу пошел, и моего Коленьку выпустили, уже два года как…
- Какого Коленьку?
- Мужа моего, он тоже Николай. А-а… ну, вы и не должны знать, наверное, зачем вам? Катенька же?
- Да-да, я Катя… Мальцева. И точно – не в курсе ваших с папой отношений.
- Да какие отношения? Известные! Я же с ним одноклассница - с Урала мы, из Усолья. И здесь я по случайности оказалась - беременная, муж в отсидке, а за теткой уход понадобился, но она быстро отошла, почти и не мучилась, а мне эту квартиру оставила. Я тогда еще в декретном отпуске была, только родила, а Коленька был виноват, конечно, но не так же? Мухлевали все вместе, а подставили его. Вы не подумайте – там не уголовщина какая, просто иногда нельзя иначе вести дела, просто не получается – законы такие, взяточники кругом, а где на них денег набраться? А получилось, что все, как крысы, разбежались - его одного посадили, а нам с Семушкой уже и на еду не оставалось. Я еще раньше слышала, что ваш папа тоже в этом городе живет, вот и нашла его через одноклассников и попросила помочь. Я не наглела, не подумайте, - суетилась женщина, снуя между столом и плитой и накрывая стол для чаепития:
- Только на еду просила и за квартиру уплатить, а потом – через полгода, когда Семушка чуть подрос, он меня на работу взял, у меня техникум по бухучету. Они компьютер у меня установили и принтер – до сих пор на них работаю. Заезжал в самом начале месяца и тринадцатого числа - забирал распечатанные отчеты и ведомости на зарплату, а приносил вкусненького и памперсы - то, чего я сама никогда бы не купила. Так-то я дома подгузники из тряпочек использовала – они даже полезнее, а вот на прогулку и к врачу если… Коленька, когда вышел, сказал что все деньги вернем, а куда их теперь отослать – неизвестно, ваш папа заскочил тогда и сказал, что уезжает, а куда? А муж мой… он сейчас работает там же, где и я - в ремонте хорошо разбирается. Мы хорошо живем сейчас, на книжке достаточно, а потом и остальное отдадим. Только я не знаю – за те подарки… за памперсы он же денег не возьмет, так же? А те суммы, что…
- Надежда…
- Да Надя просто! – махнула она рукой.
- Да, Надя… папа просто хотел узнать – нормально у вас все? А деньги он, скорее всего, не примет. Я даже совершенно уверена, что не примет, не нужно ничего собирать, смело можете тратить их… на Семушку.
После короткого чаепития, которое прошло для меня, как в тумане, я спустилась во двор и села в машину в каком-то тяжелом ступоре. Они хорошо живут… бедно, но хорошо. Очень бедно, судя по обстановке в квартире, а может так бедно, потому что собирают деньги для папы? Боже… бред какой. Немыслимо… Какой же дикий бред! Да твою ж ма-ать! Мне было плохо, так плохо – до удушья… я задыхалась. И орать хотелось благим матом - до хрипоты, до сорванного горла! Открыла настежь дверцу машины, откинулась на подголовник и растянула на шее шарф… потянула с головы капюшон. Душило что-то, как гадюка, закрутившаяся вокруг сердца, это было похоже… да ни на что не похоже – просто плохо до ужаса! Паника, страх откуда-то…
Мне нельзя было с этим к людям, к бабушке нельзя было точно – она мигом поймет, что что-то не так и станет пытать. А я просто не смогу… мне нужно было понять – что делать? Еще через какое-то время - отдышавшись и чуть успокоившись, я решилась тронуться с места. Сутки провалялась в той гостинице, где мы с Сергеем ночевали две ночи подряд до этого. Бабушке сказала, что буду у него, а ему что не могу подъехать к нему – занята. А сама лежала на гостиничной кровати и тупо пялилась в потолок, потом проваливалась в полусон-полубред какой-то… Я не знала, что мне делать, а, в конце концов, решила, что ничего и не буду.
Потому что если у меня едва не случился сердечный приступ, то мама вообще не переживет… я на ее месте не выжила бы точно – узнав такое. А от чего ее там лечили полгода в больнице? Я ведь даже не спросила – вина вместе со страхом захлестнула так ощутимо, что пробрал озноб, желудок скрутило в тошнотном спазме. И я глубоко задышала, широко открыв рот…
Когда немного попустило, стала думать дальше - вспоминала ее святую веру в следственные действия, которые провели по ее просьбе. И опять захотелось орать…, я позволила себе только шепотом, но зато все подходящие случаю слова, что только знала на тот момент. Вспоминала то, во что она превратила свою и нашу жизнь… на пустом месте, просто из-за своей непомерной гордости. Да даже пускай – от огромной любви, из-за обиды и страшной душевной боли и в силу характера не задав простой, элементарный вопрос, как сделала это я. Боже-Боже, какая же она клиническая дура… какая ненормальная, просто несусветная идиотка! Что же мне делать, как уберечь ее теперь от этого?
Мысли почему-то возвращались к той Наденьке – она была проще, намного проще и молчать точно не стала бы. Поскандалила бы, может тарелку разбила на голове у мужа но, в результате, прояснила бы ситуацию. А тут – горе от ума какое-то. И ничего уже не сделать, у каждого своя жизнь, у каждого уже есть новые обязательства.
Да, я была уверена, что бабушка права – у папы появилась женщина. И разве смог бы он простить такое? Такую продуманную, трезвую, извращенную жестокость по отношению к нему? И такую дикую, несусветную, непроходимую глупость? Разве можно было ожидать ее от мамы – умной, образованной женщины, сама профессия которой предполагает разумный, взвешенный подход к решению любых проблем и задач?
Я решила молчать… Для меня все обнаружилось случайно, она просто проговорилась, а если бы нет? Так пускай все идет, как идет, я не стану спасать то, чего не спасли они, потому что не знаю, какой ценой это получится сделать. А еще – нужно ли это еще? Если ни один из них не предпринял ничего, чтобы прояснить суть происходящего, не сумел сделать этого, легко поверив в предательство самого близкого человека?
Когда я на следующий день вернулась домой, как сама считала - более-менее успокоившись, бабушка предупредила, что у нас сегодня гости. На посиделки к ней должны были подойти три подруги из гинекологии, а значит, нам нужно подготовиться. Мы и стали готовиться – я прошлась по комнатам с тряпкой, проверив порядок в них, потом помогала бабушке на кухне. А вечером мы сидели за столом с женщинами, которых я давно и хорошо знала. Я не отказалась от участия в этом междусобойчике, потому что необходимость отвечать на вопросы и прислушиваться к их разговорам отвлекала меня от нерадостных мыслей. Все мы вкусно поели, допили то вино, что привозил папа, они еще чего-то добавили, а потом решили петь песни.
Пели и обсуждали их – романсы, единственный песенный жанр, в который заложен глубочайший эмоциональный смысл. А каждое слово – настроение и откровение. Когда поинтересовались моим мнением – мнением молодежи, совершенно неожиданно для себя самой я предложила:
- Я сейчас включу один, а вы потом скажете… о смысле.
Мы слушали «Очень красивый романс» и опять меня пробирало до костей, до внутренней дрожи, распирало изнутри от эмоций, что просились наружу – выразиться, выплеснуться, жить ими! Что так повлияло на мой настрой тогда – эта эмоциональная встряска из-за открывшейся правды о родителях, такой нелепой и трагичной? Или безусловный талант исполнителя, его искренность, способность забраться в самую душу, буквально выпотрошить ее, вывернуть там все наизнанку? А может – все сразу?
А перед глазами почему-то, как живой, стоял Георгий – присевший на краешек стола и подогнувший для удобства ногу. Длинные ласковые пальцы на грифеле и гитарных струнах – с перебором и силой! Наклон головы, неожиданно блеснувшие влагой серые глаза, красивый мужской голос, звучавший с таким отчаяньем, с такой мукой даже!
Я никогда раньше не позволяла себе и очень сильно надеюсь, что не позволю больше того, что случилось потом. Потому что потом со мной приключилась настоящая истерика – впервые в жизни. Я разрыдалась…, мне трудно было остановиться. А дальше - холодная вода в стакане и на моей физиономии, сорок капель… бабушкины объятия, уговоры и окрики… я, конечно же, успокоилась, в конце концов. Было стыдно, наши гостьи вслух поясняли мою реакцию высокой эмоциональностью произведения, талантом певца, подходящим настроением, сами мол – до слез...
Дальше я пошла и умылась холодной водой, и не разрешила никому расходиться, еще чего? Из-за меня оставить не самое хорошее впечатление от вечера, начавшегося так классно? Мы еще немного выпили, потом опять решили спеть, но на веселые песни настроя не было, и сообща мы остановились на «То не ветер…». Тоже не самая простая вещь, но чтобы подключиться к ее исполнению, нам не пришлось эмоционально перестраиваться. Да – печально, даже трагично, но не той трагичностью, что затронула бы тогда мое сердце. У старшей медсестры оказался очень звучный и густой голос. Основную партию вела она.
Разошлись все в хорошем настроении. Я вызывала такси, пользуясь карточной скидкой, мы с бабушкой провожали гостей, шутили и договаривались - у кого они соберутся в следующий раз. Все было прекрасно. А потом мы вернулись в дом и она спросила:
- Еще сорок капель накапать?
- И зачем же это? – удивилась я.
- Ну, нет – так нет. Тогда так рассказывай. Я, Катерина, с тебя не слезу, пока причину твоей истерики не узнаю. Повторной не боюсь – если что, голову твою дурную под холодную воду суну и все дела. Я это твое тихушничество и сокровенные и глубинные дамские метания не приемлю и не позволю вот так исподтишка изводить себя. Причин для такого срыва может быть только две – этот твой долбанный «принц» и твоя же матушка. Так в чем там дело?
Глава 26
На второй день заточения в больнице, уже после обеда, воспользовавшись недолгим отсутствием Вани, я решаю быстренько сходить в туалет по серьезному. И в этой спешке - уже на выходе, падаю. Падаю очень неудачно - на распоротую ногу. Там меня и находит мой охранник и, бормоча себе под нос не самые лестные для меня слова, тащит на себе к кровати и зовет дежурную медсестру. После этого следует перевязка, частичная перешивка… свежая кровь на повязке, снова боль. Врач недовольна, молча проклинаю свою неуклюжесть я, Ваня сердито молчит.
Потом, уже в палате, он смотрит на наручные часы…, мне всегда очень нравилось это – часы на мужской руке. Понятно, что сейчас у каждого есть мобильник, а на нем – время крупными цифрами, но! Лаконичного вида большие часы на крепком мужском запястье, слегка поросшем волосками, наверное, одно з самых привлекательных зрелищ - но это только на мой взгляд. Ваня смотри на свои часы и переводит взгляд на меня, огорошив одной фразой:
- Сейчас должен подъехать Страшный. Что-то нужно выяснить или наоборот – что-то там выяснилось, тут я не в курсе. Но он велел предупредить тебя.
Я послушно киваю и жду… Георгий вскоре заходит, предварительно вежливо постучав в дверь и Ваня, конечно же, разрешает, а я молчу и жду… Сейчас нельзя не смотреть на него – я вынуждена делать это и я внимательно смотрю и вижу что он попал под дождь, который продолжается уже несколько дней подряд с небольшими перерывами. Скорее всего, когда шел от машины, тогда и вымок, а зонта, само собой, не взял… я вообще не представляю его с зонтом, если честно. Сергея ясно представляю, а вот Георгия – никак. Капельки воды на коротко стриженых, чуть вьющихся волосах, гладко выбритое лицо, внимательный серый взгляд… Привычно так накатывает щемяще-нежно-тоскливо-безнадежное ощущение, как-то напрямую связанное то ли с легкими, то ли с сердечной мышцей? Потому что все это вместе теснится где-то глубоко в груди. Но сегодня совершенно точно преобладает позитив.
- Иван, выйди, пожалуйста, нам с Екатериной Николаевной нужно поговорить наедине.
Слово «наедине» звучит так, что что-то внутри несмело отзывается на это, дернувшись и сразу замерев с перепугу. Ваня послушно выходит, а я покрываюсь настороженными мурашками и опять жду. И смотрю... сейчас можно смотреть на него сколько угодно – это оправдано ситуацией. Он подходит и садится на стул возле моей кровати… близко, очень близко ко мне. Ближе было только в тот самый первый раз и еще в раздевалке, но сейчас нужно настроиться на предметный разговор и я, кажется, настроилась и готова – смотрю в его глаза с вежливым вопросом. Я готова ко всему… но только не к такому:
- Екатерина… Николаевна, - тяжело выдавливает он из себя, - я вынужден просить вас проехать со мной в банк и передать мне марку. Вам придется это сделать, другого выхода просто нет.
Я хватаю ртом воздух и ярко так вспоминается папино – при первом же требовании сразу отдавать. Да я и сама уже всерьез думала об этом, но не так… но только не он! И не теперь, когда я сняла с него все подозрения, когда ждала его сейчас, сгорая от стыда за них! А он нервничает:
- Катя, поверьте - это вынужденная мера с моей стороны… - пытается говорить, но я не могу это слушать - просто не в состоянии, потому что уже все поняла. Мне не нужны его объяснения, я и так все знаю про Сашу! И я прерываю его:
- Эта марка давно… - осторожно подбираю я слова, мобилизуясь внутренне так, как только способна на это сейчас. И уже не могу смотреть на него, просто не в силах.
- Мы даже собирались уничтожить ее из-за опасности хранения и невозможности реализации. Вот лично вы осознаете эту опасность? – спрашиваю я и, услышав улыбку в его голосе, поднимаю глаза и потерянно замираю:
- Вполне, - отвечает он, улыбаясь. Я опять отвожу глаза в сторону, собираю себя в кучку и, поражаясь сама себе в этой ситуации, продолжаю:
- Так вот вам ее история, возможно, она поможет продать ее дороже номинальной стоимости на этот день…
И я выдаю ему историю попадания «Маврикия» в нашу семью - до мелочей. Все - об обыске в доме дедушки и бабушки в начале девяностых, о папиных догадках в том смысле, что последним владельцем вполне себе мог быть Йоганнес Блашке – зубной врач Гитлера. Говорю о том, что в связи с этим стоимость марки может существенно возрасти, так что продавать ее станет еще опаснее. Мой голос звучит ровно и спокойно – я просто рассказываю. О найденном дедом золоте - вырванном фашистами изо ртов почти уже покойников и ювелирке, о тех маленьких слитках, которые выливали в концлагерях. Зачем-то - о цыганах, которые особенно сильно это золото любят. О том, что его захоронили под дубом в Потсдаме, где находилась квартира Блашке, и где расквартирована была танковая дивизия генерала Поппеля после Победы.
- Я давно уже думала о том, чтобы передать эту марку вам и меня останавливало только то… то…, что это очень опасно – ее реализация. А ваша семья… без вас они оказались бы в очень тяжелой ситуации. Но у меня есть одно условие, если можно.
- Катя… посмотри на меня, пожалуйста, - тянет он, как тогда – на месте аварии.
И я отвечаю - жестко и непримиримо, все так же не глядя на него, потому что просто физически не могу этого сделать:
- У меня есть одно единственное условие: эти деньги должны пойти только на детское лечение, больше ни на что. Это не прихоть, это мое понимание справедливости. Я не могу настаивать, конечно, и от меня ровным счетом ничего не зависит сейчас, но я прошу вас прислушаться к моей просьбе. Марка опасна, но в этом случае… в вашем случае даже самый большой риск оправдан, я только недавно осознала всю степень вашего отчаянья. Я понимаю, что это будет, наверное, единственная возможность полностью вылечить Сашу. Я сама буду рада, просто счастлива, если вы избавите меня от этой… опасной штуки. И совершенно не нужного мне беспокойства… - говорю и говорю я, потому что боюсь тишины между нами, боюсь, что у меня останутся секунды «на подумать» и глубоко осознать происходящее, что я позорно сорвусь в истерику, как тогда – дома. Что у меня сердце остановится!
- Катя… - зачем-то тихо шепчет он.
- Больше вообще говорить не о чем, – не выдерживаю я напряжения. В ушах шумит и немыслимо сильно хочется покончить со всем этим. А потом спрятаться, чтобы никого не видеть и не слышать, и долго молчать, но сейчас я подвожу итог: - Я и моя семья осознанно и совершенно добровольно отдаем марку вам, а вы этим оказываете мне большую услугу, можно сказать – спасаете меня. Когда мы с вами… когда я смогу сделать это?
Он почему-то молчит, молчу и я, смотреть на него все так же не могу. Оборвалось что-то и пусто… пусто внутри. Эти молчаливые секунды упали-таки между нами, как топор палача. Вот же какое образное выражение - не в бровь, а в глаз, как говорится. Не тяжело, не обидно и не страшно – пусто… Даже в ушах уже не шум, а тонкий звон или свист, будто сквозняк в пустом покинутом доме без окон.
- Чем скорее – тем лучше, - доносится до меня его голос, как сквозь вату, - тогда я спокойно отпущу вас домой. Катя... моя благодарность вам…
- Не нужно благодарностей, не нужно соблюдать эту… видимость приличий – мы тут одни.
- Ну почему – видимость? Я говорю правду.
- Ну да - я же добровольно... Зато теперь я перестану бояться за свою жизнь. Так же?
- Да, безусловно, - соглашается он, облегченно выдохнув, - тогда я договорюсь о кресле-каталке и вашей выписке. Из банка вас сразу же отвезут домой. Ваша врач, да и следствие тоже, считают, что дольше держать вас здесь уже не имеет смысла… Катя, вы разрешите мне?
Он наклоняется и берет своими руками мою руку и целует ее, прикасаясь к коже теплыми губами. Я затихаю, сжавшись - теперь я в настоящей панике и даже в страхе, и потому мерзко и нудно ною:
- Не ну-ужно… - мне действительно не нужно этого, я не готова ни к чему подобному. Сознанием и действиями рулит однажды заданная и проросшая в меня корнями установка – нельзя!
В банке я протискиваюсь на непривычном для меня кресле в комнату хранения, достаю марку из ячейки и, вернувшись обратно, как можно незаметнее передаю ему. Я даже втискиваю коробочку с маркой в его ладонь, пытаясь сжать его пальцы на ней, спрятать ее от чужих взглядов.
Но он, очевидно, не понимает всей серьезности ситуации. Что немедленно заставляет меня пожалеть о том, что я сделала. Потому что прямо в операционном зале он начинает внимательно рассматривать марку, подняв до уровня глаз, правда, не вынимая из коробочки, а через прозрачный плексиглас. Так уверен в своей защищенности и безопасности? Но это же глупо! И я сердито шиплю:
- Спрячьте ее сейчас же, немедленно! Вы знаете о той слежке, тогда почему ведете себя так глупо?
- Почему глупо? – как будто не понимает он элементарных вещей, или...?
- Дома уверитесь в подлинности! – взрываюсь я гневным шепотом. А он совершенно открыто, на виду у многих людей, прячет марку во внутренний карман ветровки и, слегка поклонившись мне и повторив слова благодарности, разворачивается и выходит из здания банка. Ваня берется за спинку кресла-каталки и везет меня туда же – на выход. Но когда мы выходим на свежий воздух, которого мне катастрофически не хватало в помещении, Георгия уже нет в пределах видимости – он ушел… или уехал. И это очень хорошо.
Оказалось, что я совсем не знаю этого, по сути, чужого мне человека. И совершенно не понимаю ни логики его сегодняшних действий, ни логики его слов. Могу только предположить, что ему стыдно - просто невыносимо стыдно за то, что он вынужден был сделать. Отсюда и скомканность его речи, странные поступки, попытки выразить благодарность - он старался сгладить... Я не хочу даже думать на тему его причастности к покушениям - это було бы уже слишком. Все-таки я наблюдала за ним целые годы и это дало повод еще и уважать этого мужчину. Поэтому я думаю, что он просто воспользовался ситуацией - от отчаянья и безнадеги.
И снова приходят те мои мысли - а на какой безумный подвиг или страшное преступление смогла бы пойти я, если бы Саша был моим? На этот вопрос сложно ответить даже самой себе. А еще страшно даже примерять на себя такой вариант. Все, конечно же, зависело бы от возможностей, но я думаю, что использовала бы их все до единой и вряд ли меня остановил бы моральный аспект, а поэтому...
Как-то разом, просто невыносимо сильно начинает болеть нога, а еще – голова. Я неосознанно напрягалась все телом, неумело управляя неудобным креслом на колесиках. Сквозь штанину проступает кровь и Ваня принимает решение заехать в больницу еще раз, чтобы посоветоваться с врачом о целесообразности моей выписки, а заодно оставить там кресло, чтобы не возиться с ним на следующий день. Я, конечно же, протестую, но кто из них и когда меня слушал?
Глава 27
- Тебя отпустили, но выписной еще не успели оформить, - практично и очень по-мужски рассуждает Иван, - а значит… можно еще раз перекусить тут – поужинать. Как ты думаешь, столовку еще не закрыли?
- Закрыли, само собой – почти семь вечера. Давай уже к нам, там бабушка тебя накормит, - устало говорю я. Хочется спать – перед перевязкой меня опять напичкали чем-то обезболивающим, сонным и ленивым. Второй раз за день, очевидно, уже перебор для меня. И хотя голова теперь почти не болит, аппетит куда-то пропал, а для бабушки это часто не аргумент, да.... Сейчас заставлять себя делать то, чего мне не хочется, нет сил. Как и подумать над тем, что сегодня произошло. В голове расползается приятная ватная пустота, мысли хаотично порхают. Оно и к лучшему – думать утром на свежую голову продуктивнее по определению.
В палате жарко и я равнодушно тяну с себя кофту, не обращая внимания на соседа по палате - соратника, единомышленника и почти уже брата, и нечаянно оголяю плечо – просторная майка хб ползет вниз вместе с трикотажем. Ваня протяжно свистит, и я тоже смотрю туда, куда и он – там сизо-багровый синяк размером с мою ладонь и это еще он не весь на виду.
- На боку еще… и на бедре тоже, - зачем-то жалуюсь я ему. Свое состояние сейчас я могу охарактеризовать как жалкое и слабое. Совершенно бесхребетное, можно сказать, состояние. Я совершенно точно нуждаюсь в полноценном отдыхе.
- Кать, так может, поспим тут еще одну ночь? – участливо спрашивает он, - ты совсем сонная, еле слова тянешь, так какая разница? Я и то привык здесь… кровать удобная.
Привычно уже пожимаю одним правым плечом:
- Ну, давай, если нас не гонят.
Но уснуть мне не судьба, хотя глаза уже закрываются сами собой. Только-только я приникаю к подушке, уютно укутавшись в больничное одеяло, раздается стук в дверь. Ваня открывает ее, опять включая верхний свет в палате и впуская Сергея. Я сильнее вжимаюсь в матрас и натягиваю одеяло почти на нос. Давлю в себе желание обреченно застонать, а лучше - провалиться сквозь землю, потому что я скрыла от него сам факт аварии. Я не призналась, что валяюсь почти два дня в больнице и бабушке запретила это делать. Но, очевидно, у нее были другие мысли на этот счет и свое представление о правильных отношениях.
Я жалко и сонно улыбаюсь ему, он так не вовремя… Кажется, они все не вовремя в моей жизни, но сейчас… хуже времени он просто не мог выбрать – у меня совершенно нет сил и желания бодаться с ним и доказывать, что в аварии нет моей вины. Он садится на стул у кровати и молча смотрит на меня. Я обреченно вздыхаю и начинаю оправдываться, потому что поступила откровенно паскудно. Но не посвящать же его сейчас во все нюансы?
- Я не хотела зря волновать тебя, со мной ничего серьезного.
Он опять молча кивает и смотрит на Ваню, я представляю их друг другу:
- Это Иван Мелитин, он сотрудник нашей СБ и тут для моей безопасности. А это Сергей.
- Жених, - уточняет Сережа, глядя на Ивана. Тот вежливо кивает. А Сергей просит его, тоже очень вежливо:
- Вы не могли бы выйти на минуту, нам нужно побыть вдвоем, поговорить.
И тут Ваня совершенно не вежливо, а, скорее – нагло, улыбается и отрицательно качает головой. Они еще некоторое время внимательно смотрят друг на друга, а потом Сергей всем корпусом поворачивается ко мне и смотрит в глаза – с вопросом и укором. Осторожно проводит по моей щеке ладонью и говорит очень тихо, только для меня и звучит это горько:
- Что же ты, Хрусталька? Почему не я, Катя? Почему ты сразу позвонила не мне?
- У меня и выбора не было, честно. Взяли в оборот еще возле Жука…, мой Жук совсем сгорел, Сережа, - жалко блею я, и первый раз за все это время адресно плачу по своему Букашке и заодно из-за стыда перед Сережей.
- И ко всем чертям твоего Жука, - совершенно ровно и спокойно отвечает он, вытирая ладонью мои щеки: - У меня каждый раз, когда ты садишься за руль, сердце дает перебои. Ты не понимаешь, ты просто не знаешь, Катя, - вдруг повышает он голос:
- Мои родители чудом уцелели в автомобильной аварии, мой самый близкий друг разбился на мотоцикле и я хоронил его! Так что больше никаких Жуков. К черту их, Катя! Я буду возить тебя сам – везде, куда ты захочешь и когда захочешь. Не нужно… - останавливает он меня, да я и сама сейчас не хотела бы долгих разговоров. Но про мотоцикл спросить просто обязана, потому что он… мотоцикл. От одного только упоминания об этом гадовом транспортном средстве я почти полностью выныриваю из состояния слезливой дремы.
- Кто был этот твой друг? Близкий? Ты говоришь про брата Одетты?
- Да. Какая разница, Катя? Бабушка сказала – с тобой ничего страшного. Только синяки? А что с ногой, правда - только царапина? Тогда почему тебя держат в больнице уже два дня?
- Почти, - не даю отвлечь себя, у меня появилась цель и я иду к ней: - Расскажи мне, пожалуйста, Сережа.
- Про те аварии? Зачем тебе? – невесело улыбается он, но рассказывает: - Отец не успел с обгоном, им повезло чудом - задело только вскользь, и он сумел удержать машину. А мы с Олегом долго увлекались мотоспортом, участвовали в гонках - крутые байки, шлемы, кожа… все, как положено. Была своя дружная команда, и был огромный опыт вождения - огромный, Катя. Но не всегда и не все зависит он нас, иногда совпадает так… неудачно, и все! Человека нет! С тех пор я отказался от этого. А ты… носишься и лезешь под нос, подрезаешь…. куда ты все время спешишь, скажи ты мне, пожалуйста? Это же эффект трассы – когда выгадываешь секунды для обгона, перестраиваешься, ускоряешься… но нет же! Это твоя обычная манера вождения - ненормальная, дерганная! Машины у тебя больше не будет, - заключает он уже совершенно спокойно.
- А Одетта… она водит байк?
- Нет, - удивляется он, - при чем здесь она?
- А… а? – не успеваю я сформулировать вопрос, как слышу голос Вани:
- Вам чего, девушка?
Я перевожу взгляд на слегка приоткрытую дверь и вижу там лицо Одетты.
- Что она здесь делает? – спрашиваю у Сергея.
- Я просил тебя подождать в вестибюле, - почти рычит он, поворачиваясь к двери. Она еще сильнее приоткрывает дверь и почти делает шаг в палату, глядя мне в глаза… и улыбается. До этого она никогда, ни разу не улыбалась мне.
- Очень захотелось посмотреть… проведать.
- Выйди и подожди меня там, где я сказал, - командует Сергей и она пожимает плечами и уходит. Я молчу, он тоже некоторое время молчит, потом объясняет:
- Мы из бассейна, там меня застал звонок твоей бабушки.
- Понятно… - тяну я.
- Что тебе понятно, объясни мне, пожалуйста?
- Что у нас с тобой ничего не получится, Сережа, - отворачиваюсь я, - от нее уже никуда не деться.
- Да что за глупости ты говоришь?! – злится он, а потом, видимо, вспоминает о Ване, который внимательно слушает наш разговор.
- Мы поговорим с тобой дома, хорошо? Когда тебя выписывают?
- Завтра, - вру я безо всякого зазрения совести, и он поднимается со стула, делает шаг ко мне, наклоняется и целует в губы. А мне впервые это – никак, совсем никак. Хочется, чтобы он скорее ушел.
- Выписывают обычно после обхода, так же? Я буду здесь часам к десяти-одиннадцати. Но лучше ты сама отзвонись. Обещаешь мне?
- Да.
Он уходит, а Ваня идет к двери следом за ним и выходит, немного подождав. Возвращается минут через десять-пятнадцать. Уставившись на стену, я жду, когда он выключит свет и тяжело ворочаю в мозгу очередную мысль.
- Кто это был с ним? Что за девица странного вида? - по-деловому интересуется моя охрана- друг и брат.
- Это его воспитанница, родная сестра погибшего мотоциклиста. Она влюблена в Сергея, и я уже даже… хочу спать, - охотно и легко объясняю я, все путается в моей голове – слишком много на сегодня, слишком…
- Нет уж, поднимайся – нас гонят. Сейчас едем домой, - командует он, а я шепчу дрожащими губами:
- Ой, да делайте вы все, что хотите! Только дайте мне спокойно умереть здесь, пожалуйста. Я никогда еще столько не плакала.
- Не прокатит, Катерина Николаевна. Бабушка уже готовит блинчики. Я уточнил – с соленым топленым маслом и с земляникой, толченой с сахаром.
- Я сама собирала, - слабо улыбаюсь я.
- Круто, - отстраненно говорит он, и мы готовимся на выход. Ваня опять тащит меня до машины на руках. Нам повезло – дождь на улице прекратился, но воздух все еще густой от влаги и странно теплый. Наверное, скоро станет теплеть быстро, стремительно, и настанет настоящая весна – с пахучими древесными почками, первой травой и цветами. Хочется побыть на улице дольше, но никакой к этому возможности – Ваня спешит.
На блины он тоже не остается, как ни приглашает его бабушка. Отнекивается и по нему видно, что действительно куда-то очень торопится. И в этом нет ничего удивительного – он и так потратил на меня почти два дня своей жизни. Потому я и не поддерживаю бабушку в попытках заманить его и накормить, просто благодарю и отпускаю. Он оставляет меня на диване в большой комнате и уходит, еще какое-то время я слышу в прихожей разговор, а потом бабушка возвращается и смотрит на меня.
И не отмолчишься ведь, придется придумывать и врать что-то допустимое и щадящее, но только не сегодня – мозг не осилит. Я научилась притворяться и виртуозно врать собственной бабушке – вынуждено, потому что всей правды ей просто нельзя знать. Получилось само собой после моей истерики и так убедительно, что я заподозрила в себе нешуточный талант к этому. И совесть моя при этом молчала, потому что я знала о существовании такого понятия, как «ложь во благо». Но сейчас сочинять что-то и притворяться я не в состоянии, поэтому просто применяю отвлекающий прием - устало и торжественно объявляю ей:
- Дедовой марки у нас больше нет. Я отдала ее.
- Да и мать ее так, – просто отвечает она, - ты доковыляешь до кухни, или сюда все нести? Или сразу спать? На тебе лица нет.
- Достали, ба… я спать хочу, во мне укол со снотворным, плывет все.
- Это тебе, наверное, тройчатку жахнули, да… у меня тоже от него мозги набекрень и язык заплетается. Давай, помогу тебе…
Глава 28
Все наши проблемы относительны. Эту глубокую мысль как-то озвучила бабушка, но на тот момент я не готова была проникнуться ею и понять. А вот сейчас как-то вспомнилось и понялось, потому что у меня появился какой-никакой опыт и уже имелись собственные наблюдения на эту тему.
И вот лежу я пригожим весенним утром (в окно светит солнышко) в чистой мягкой постели, живая и относительно здоровая, рядом с родным человеком, не голодная и не безработная, и рефлексирую. И как будто бы это нормально для человека разумного, но вот выводы, которые напрашиваются в результате, неутешительны. Я оказалась существом глупо-нежно-ранимым и жизнью капитально избалованным, потому что все мои немыслимые страдания на данный момент из-за "дамских метаний".
Об относительности: я даже не о горе от потери близких, с которым сталкиваются люди и как-то справляются с этим. Я о самом простом - чего стоят мои неприятности по сравнению с той же ситуацией у Наденьки? Когда мужа забрали, а ей с ребенком стало не хватать денег даже на еду? И когда детские подгузники – немыслимая роскошь и воспринимаются, как самый дорогой подарок?
Или еще пример: когда твой ребенок – инвалид, а ты бессилен из-за невозможности отдать ему то, в чем он так остро нуждается – руку, ногу, печень, сердце… даже если готов сделать это. А ты готов. Да вот только твое сердце ему не подходит - вот в чем беда. Или нога? Я не знаю, в чем проблема маленького Саши, просто не стала выяснять, потому что это больно и страшно.
Я сейчас думаю, что люди, не бросающиеся стремглав на помощь чужим больным детям - они в большинстве своем не жадные, хотя есть и такие, и даже не безразличные. Просто кто-то не имеет возможности, а кто-то боится, как вот я. Потому что проникнуться чужой болью страшно. Страшно близко подпустить ее к себе, дать ей бросить тень на твою сравнительно благополучную жизнь, примерить на себя. Я трусливо откупилась от всего этого, не выясняя подробностей. И просто не понимала раньше, что по-настоящему страшно – это видеть Сашу каждый день, каждый день знать и чувствовать собственное бессилие. А если не дай Бог, есть еще и причина винить себя в его страданиях, то тогда легче всего - сдохнуть! Но и этого нельзя – ребенок зависим от тебя.
Вот еще один хороший пример - девочка, родившаяся уродливой и отстаивающая свое право на нормальную жизнь еще с… наверно все-таки - со школы. В детском саду дети еще не так хорошо все понимают, они еще не так жестоки. Отсюда и занятия самбо – не сумев абстрагироваться от насмешек, она научилась защищаться от них физически. И все бы ничего, но тут вдруг – любовь. А у нее никаких шансов ни на что, кроме жалости и она соглашается на эту жалость, которая обещает хотя бы внимание. Отсюда и нежелание даже частично исправить свою внешность, потому что там все слишком… глобально. Полумеры не помогут, потому что конкурировать с теми, кого она видела рядом с Сергеем, она все равно не сможет, а вот жалости станет меньше.
И я даже не могу ненавидеть ее, хотя вчера в голову пришла одна мысль… Одетта борется за свою любовь, как только может - всеми силами, а я вот больше не хочу бороться с ней за Сережу. У меня было это время – узнать его, оценить, полюбить, но полюбить не получилось. Я не собиралась обманывать его или использовать, просто надеялась, что любовь придет позже. Скорее всего, так и было бы, но Одетта не дала этому случиться.
А еще мне стыдно признаться самой себе, но, наверное, я боюсь ее. И еще - это было бы слишком тяжело и неприятно – борьба с ней. Для того чтобы решиться на такое, нужен очень мощный стимул, огромное желание быть рядом с ним, готовность терпеть ради него постоянный страх и Одетту рядом, а этого во мне нет.
Опять же - к самому началу моих размышлений: мои метания между двумя мужчинами относительно настоящих человеческих проблем выглядят просто смешно. И я, конечно же, справлюсь с этим, куда я на фиг денусь? Соберусь вот только, отосплюсь, отвлекусь… И отпущу - Георгия из сердца, а Сережу - из руки... Вот пороюсь еще в интернете, а там обязательно должны быть дельные советы профессионалов и просто людей натерпевшихся - как начать с чистого листа. Что нужно и можно сделать для этого? Уверена, что подходящих вариантов будет море.
А с бабушкой придется поговорить начистоту по максимуму, что-то последнее время я слишком глубоко забралась в свою раковину. Вот только про маму я ей не расскажу, нельзя вываливать на нее такое. А в остальном… в основном все как будто позади и особых переживаний вызвать не должно.
Я съела свою порцию разогретых блинов с соленым топленым маслом, а потом и с земляникой, допила крепкий утренний чай и начала:
- Там из-за марки, ба…
Бабушка выслушала меня очень внимательно, встала, чуть прикрыла штору, чтобы солнце не било мне в глаза. Постояла, глядя в окно и спросила:
- Ты ожидала этого – что он может отнять у тебя марку?
- Нет, не совсем, - подумав, честно ответила я, - но допускала, что человек в отчаянной ситуации может пойти на это, даже примеряла на себя… не знаю. Мысли были, я гнала их, как …
- Катя… я видела этого твоего Георгия Страшного.
- Где именно ты его видела? – уточнила я.
- Знакомство с Дикерами было предлогом, это уже потом мы подружились с Ириной, на самом деле первый раз я шла туда взглянуть на него – после того нашего разговора, после твоих слез. Сильно они меня расстроили, а еще любопытно было взглянуть на это чудо. Любовь с первого взгляда… это больше похоже на сказку. Все вроде слышали, что так бывает, но не особо верят и я в том числе. А тут так наглядно… Так вот, Катя, ты сейчас описала мне действия невротика – то он беззастенчиво грабит тебя, то после этого руки лобызает…
Я уставилась в потолок, подумала, потом спросила:
- И что? Я потом сказала ему, что отдаю марку добровольно.
- Нет, - вздохнула она, садясь ко мне на кровать: - Я даже могла бы допустить такой вариант – с отъемом. Может, там рецидив и ребенку стало совсем плохо. В тяжелых ситуациях родители много чего могут - под тем же роддомом насмотрелась за годы работы. Так что все могло быть так, как ты и подумала, да - могло…
- Но-о… бабушка, у тебя же есть «но»?
- Да, есть – я могу сказать тебе, что думать тут вредно – нужно знать. А мы с тобой просто не знаем – как там продвигается следствие? Ты сама говорила, что не понимаешь, зачем тот же Ваня торчал в твоей палате, ну не могли же, на самом деле, заявиться туда убивать тебя? Чего особо ради? Странно все с этой маркой - проще было бы пугать, требовать, но ведь даже не пытались, и сразу убивать? Ага, ты тоже так думала? - хлопнула она рукой по одеялу.
- Плохо получилось, как видишь, - покаялась я, - я тоже удивлялась но, кроме марки, других причин не видела.
- Разберутся.. Но даже если дело в ней... он показал марку всем, Катюша, значит, так было нужно – отвести от тебя опасность. Может, так никого и не могут найти - прошло еще мало времени, а пришла пора выписки и потому решили обезопасить тебя…
- У него дети, это тоже опасно. Назначили бы кого-то другого.
- Катя, я не знаю! Но не стыкуется, понимаешь? Ни весь вид этого мужика, ни должность его у Дикеров, ни то, что они на него буквально молятся. Спросишь у следователя, он должен знать – запланированная это была акция или самоуправство вашей СБ?
- Я совсем дура, да, ба…?
- Нет… ты не дура. Мы с тобой плохо соображаем в состоянии стресса. А еще эти уколы… я тоже так реагирую на димедрол. И нам с тобой всегда нужно время – осмыслить, подумать, взвесить. А еще у тебя крепкая установка, которая работает против него – во всем.
- Почему ты так думаешь? – не поняла я.
- Иначе ты просто не продержалась бы все эти годы – рядом с ним. Я не психолог, - отмахнулась бабушка, - но думаю, что даже если бы он кинулся в больнице целовать тебе губы, а не руку, то ты и тогда решила бы, что он просто споткнулся и упал на тебя. А главное – свято верила бы в это. Человек действительно был благодарен, дурочка, он просто делал свою работу и вдруг получил шанс спасти ребенка - это была чистая благодарность. И потом - я видела его, Катя.
- Я тоже?
- Нет! Не смогла я, значит, тебе объяснить. Ты просто смотрела, а большего не разрешала себе, поэтому ты его совсем не знаешь. Я тоже, но у меня есть этот пресловутый жизненный опыт, и я просто уверена, что все, о чем ты его просила, будет сделано – деньги пойдут исключительно на детское лечение. Дело даже не в тебе - это, как протянутая Богом рука… спасение, и не послушаться его страшно.
Мы еще помолчали, а потом я решилась спросить:
- Значит, ты видела его. И… как? Как он тебе?
- Женат, Катя, - с сожалением подвела бабушка итог своему недолгому молчанию.
Понятно что, как детектив, я не состоялась. Поэтому о своих подозрениях относительно Одетты я вообще молчу - там слишком много вопросов. Не рассказываю бабушке и о том, что со следователем о марке мы не разговаривали вообще. Мне в голову не пришло даже упоминать о ней - как можно? Наверное, должен был рассказать Георгий, раз уж они сотрудничают. А что, если он этого не сделал? Что, если тоже хранил нашу семейную тайну, понимая опасность огласки? Тогда получится, что он и правда - действовал на свой страх и риск. Могла наша служба безопасности вести собственное расследование? Могла, наверное, но толку - гадать?
Глава 29
Одетта… она, наверное, просто испугалась. Испугалась, что на этот раз у Сергея серьезные намерения и что она окончательно теряет его. И вначале, стараясь делать это незаметно и во многом по-детски, стала вредить мне и изводить. Задержалась у него после той своей травмы так долго, как только смогла, а потом вообще почти поселилась в Сережиной квартире вечерами и все это под благовидными предлогами. То она не могла решить уравнение, то ей срочно понадобилось подтянуть английский. То она не успела приготовить себе еду, то вдруг Сергею пришлось разбираться с ее школьными проблемами – его стали вызывать туда, жалуясь на поведение Одетты. Иногда он злился и отсылал ее, иногда отправлял домой с едой в руках, но чаще… было проще и быстрее сделать то, о чем она просила. И он нудно отчитывал и воспитывал ее, помогал ей, терпеливо занимался ею, добросовестно выполняя обязанности то ли отца, то ли старшего брата.
Время его она заняла по максимуму, но я все так же оставалась рядом, и она стала действовать иначе – притихла, стала вести себя вежливее и начала проситься с нами в бассейн, а почему, собственно - нет? Когда Сергей посмотрел на меня с вопросом, причины отказать у меня не оказалось, ведь это не было свиданием, так почему не взять с собой и Одетту? Дальше были еще и концерты, и совместные походы на лыжах.
Она стала ближе к нему и ко мне тоже, я даже стала как-то привыкать к ней, она не раздражала меня. Но от Сергея я из-за нее не отдалилась, как она, скорее всего ожидала, а потому, наверное, и были предприняты более решительные меры.
Ближе к февралю мы с Сережей сблизились настолько, что часто вместе бывали у его родителей, в зимний папин приезд я представила его, как своего мужчину (именно мужчину, помня его слова о том, что Сергей мне не подходит), поставив папу перед фактом, что я уже нахожусь в отношениях. Папа имел с ним мужской разговор и стал после этого демонстративно называть его моим женихом, что с радостью подхватили и родители Сергея. Он сам улыбался при этом, поглядывая на меня, а я… я восприняла это нормально. Прямо сейчас я еще не готова была бежать замуж, но вообще относилась к этому с пониманием – а зачем вообще люди знакомятся, встречаются, спят друг с другом, узнавая тесно и близко, ради чего?
Я стала часто оставаться у него, появляясь дома всего два-три раза за неделю. И, само собой, приняла на себя элементарные женские обязанности по дому – убраться, приготовить еду, запустить стирку, погладить рубашки. Открытый, заявленный конфликт между Одеттой и мной начался с горохового супа.
Он доваривался на самом маленьком огне. Я поставила таймер на тридцать минут и ушла в комнату, села рядом с Сергеем и, обнявшись, мы стали смотреть новости. Он каждый вечер обязательно смотрел новостной выпуск, и я тоже как-то втянулась в это дело. Как и всегда в последнее время, подошла и Одетта – почти сразу же. А вскоре из-за кухонной двери в комнату повалил смрадный дым – горел суп. Я как-то сразу поняла, чьих рук дело повернутый до упора газовый вентиль. Даже объяснила Сергею при Одетте, что газ был включен на минимум, но больше так никогда уже не делала – начался утомительный цирк, настроение было испорчено у всех. Я до сих пор не знаю – кому из нас он поверил тогда, но, уходя, Одетта нагло показала мне средний палец. Само собой, когда Сергей этого не видел.
В следующий раз, увидев этот жест, показанный из-за его спины, я спросила ее:
- Одетта, а ты знаешь, что означает жест, который ты сейчас показала мне?
- Какой жест? – заинтересованно обернулся он к ней.
- Вот этот, - продемонстрировала я.
- Одетта…?! – грозно протянул он…
Но дальше я не стала делать и этого – жаловаться на каждый ее выпад, потому что тот скандал – с ее слезами и грозным и злым Сережиным рычанием, с его и моим испорченным настроением… мне показалось, что оно того не стоит. Но с тех пор началось наше с ней открытое противостояние, а он разрывался между нами, понимая это. Это было очень заметно и, похоже - мучительно для него. Да и для меня тоже. Я вернулась к бабушке, и мы изредка стали встречаться, как раньше – моими наездами в его квартире. Зато без почти ежедневных разборок с Одеттой.
- Ты понимаешь, что она добилась того, чего и хотела – выжила меня из твоего дома? – спрашивала я его.
- Эта маленькая дрянь уже достала, - отвечал он, - я говорил с ней, больше такого не повторится.
- Сереж, ты говорил с ней уже раз двадцать, что изменилось?
- Катя, это подростковый возраст, ты должна понимать. Она давно считает эту территорию своей…
- А тебя – своим мужчиной. Ты что - не понимаешь, что она влюблена в тебя? Ты и правда не видишь, что она ревнует?
Мы тогда первый раз поругались с ним, он просто озверел из-за такого моего заявления, и я где-то понимала его. Но не жалела о том, что сказала. С тех пор он старался держать свою подопечную на расстоянии, насколько она позволяла ему это. Втроем мы больше никуда не ходили, в его квартире, когда там была я, она не появлялась. Но у Сергея стало катастрофически не хватать времени, потому что Одетта никуда не делась и никуда не делась я. И каждая требовала его внимания.
Он очень старался ничего не испортить, но в наших отношениях что-то неотвратимо менялось – даже в постели. Он перестал беречь меня. Я стала регулярно находить на теле следы его поцелуев – эти засосы очень долго не сходили. Мои сосуды располагаются очень близко к поверхности кожи, и малейший ушиб оставляет синяки, а тут такое… Я просила его не делать так больше, но не знаю, почему… на моем теле постоянно красовался хотя бы один такой подарочек.
Я думаю, что жесткий секс… мне трудно судить о том, что означает это определение – грубость в обращении и в словах или резкие движения? Но иногда проскальзывало в его действиях что-то такое неуловимое, что давало понять, что жесткость в постели нравилась ему всегда. А могло быть так, что раньше он не особо-то и церемонился со своими женщинами, и тогда тот его поступок на качелях получает самое разумное объяснение. Но это просто мои догадки. Возможно, он сдерживал себя со мной, испугавшись нашей первой ночи. Отсюда и нежное прозвище - «Хрусталька».
Но в последнее время он точно тормозил себя, ощутимо так притормаживал - я чувствовала это в мелочах, хотя жесткостью его обращение со мной назвать было трудно. Я бы назвала такую близость отчаянной, жадной, будто последний раз – с его стороны, а я принимала это, потому что хотела радовать его и боялась огорчить. Это было так мало по сравнению с его заботой обо мне и вниманием, которым он окружал меня. Но такой напор иногда пугал, наверное потому, что я не могла отвечать так же. Хотя случались у нас и романтические, приятные дни и ночи, на какое-то время примиряющие меня с существованием в его жизни Одетты.
Мысль эта - что наши отношения ведут в тупик, уже не раз приходила мне в голову. Просто по-настоящему весомой причины, подтолкнувшей к расставанию, до сих пор не было, а еще я очень боялась обидеть его, он ни в коем случае не заслуживал этого. Как и всегда, для принятия окончательного решения мне нужен был крепкий пинок под зад. И вот я получила его.
Глава 30
Не просто стремительная весна – почти сразу наступает настоящее лето. Не жаркое, как в своей середине, а ласково теплое, влажное и пахнущее вкусно и необыкновенно приятно. Я растираю между пальцами маленькие смородиновые листики, срезаю ножом тонкие перышки многолетнего лука, срываю пока еще короткие веточки кудрявой прошлогодней петрушки и млею от этих запахов, соскучившись по ним за зиму.
Каждый день мы с бабушкой любуемся раскрывающимися цветочными почками на яблоне, молодой травой, крепкими чесночными стрелочками, которые дружно прут из земли навстречу солнцу. Оно яркое и по-весеннему яростное – у нас обеих загорели лица и открытые участки рук и ног после того, как мы несколько дней поработали на грядках.
- Хватит на сегодня. Хорошо как… - улыбаясь, легко вздыхает она, присаживаясь на скамеечку и нюхая смородиновую прелесть, которую я сую ей под нос.
- Чаю заварю с ними, хочешь?
- Хочу… только потом, посиди со мной, отдохни, - соглашается она, усаживаясь удобнее. А мне хочется присесть и расслабиться полностью , откинувшись на мягкую спинку качели, такой, как стоит в саду у Воронцовых. Нужно обязательно купить такую – запоздало приходит в голову «умная» мысль. Давно нужно было сообразить – летом бабушка проводит в нашем маленьком саду и огородике кучу времени. И отдыхать или просто любоваться на весну и лето, на цветы и плоды удобнее с комфортом.
Точно куплю, и такую чтобы можно было лежать, вытянувшись во весь рост – решаю я. А грамотно соберет и установит ее Ваня, вот его и попрошу, он точно не откажет. Все равно больше просить некого – папа обустраивает у себя какие-то соляные лизуны на лето и сенные потаскушки для копытных на будущую зиму. Я даже не стала выяснять, что это значит. Очевидно же, что все безобидно, просто звучит крайне подозрительно.
А Сережи в моей жизни больше нет. Он и сам, наверное, понял, что все между нами кончено, когда Одетту обвинили в том, что она является заказчиком моего убийства. Он приходил и просил меня забрать то мое заявление, обещая что подобное больше никогда не повторится и Одетты в нашей с ним жизни больше не будет – она заканчивает школу и он отправит ее на учебу в другой город.
Я пошла с ним к следователю Виктору Степановичу, который занимался моим делом, чтобы узнать, как на самом деле обстоят дела. Оказалось, что дело еще не в судебном процессе, а до сих пор на предварительном следствии. И если я заберу заявление, то он внесет представление об изменении обстоятельств, меняющих определение "преступление" на "происшествие". Это можно было сделать - месяц отведенный на такого рода "отступления" еще не прошел.
И тогда отпустят на все четыре стороны сообщника Одетты – байкера, с которым она поддерживала приятельские отношения. Кажется, это был еще один старый друг ее брата. Что она наговорила ему, как у нее получилось толкнуть психически здорового и уже вполне взрослого парня на такое? Она же не могла ни заплатить ему, ни предоставить ответную равноценную услугу… или могла? Я не знаю, просто не представляю себе этого, но у него почти получилось, и я едва не погибла. Теперь я понимаю, что это было сродни настоящему чуду - будто на самом деле есть эти пресловутые ангелы-хранители и мой привел ко мне Стаса - счет тогда шел на секунды.
Еще следователь объяснил что в случае, если дело прекратят, Одетту однозначно отправят в интернат до ее совершеннолетия, поставив на учет в детскую комнату полиции, потому что Воронцовых предварительно уже лишили права на опеку. Окончательную точку поставит суд и какая-то комиссия, которая должна вынести решение на его основании. Впрочем, если даже суда не будет, решение комиссии будет таким же, просто немедленным.
- Вы хотите этого? – спросил у меня Виктор Степанович. Я взглянула на Сергея, а он промолчал. Я и сама не знала – что бы сказала на его месте?
Тогда следователь предложил нам немного подождать в его кабинете, и мы ждали – все так же молча. Уже не было необходимости принимать решения, вслух обсуждать то, что происходит между нами – все было понятно и так.
В кабинет вскоре вошла молодая женщина в форме – штатный психолог из «детской комнаты», которая, похоже, уже была знакома с Сергеем. И мы так же молча выслушали ее рекомендации:
- Нельзя оставлять преступление без наказания, вы должны понимать это. Оно не является тяжким, к счастью так и оставшись просто намерением. Но, поскольку девочке уже есть шестнадцать, то на нее будет распространяться наказание в виде лишения свободы. Срок пребывания в воспитательной колонии – от четырех месяцев до двух лет. Скорее всего - назначат минимальный. Девочка очень сильная, с крепким внутренним стержнем и такой урок, необходимый ей на самом деле, ни в коем случае не сломает ее. Дальше я посоветовала бы вам, как человеку, единственно имеющему на нее влияние, сделать так, чтобы перенацелить ее агрессию на настоящие достижения – в спорте, который она выбрала для себя, в успешной учебе в учебном заведении. И хотя на поступление в элитные и серьезные ВУЗы рассчитывать она уже не сможет, но варианты все равно есть…
Сейчас она вся в своей первой любви, вся в защите ее от посягательств посторонних лиц. Вам, Сергей, придется терпеливо приучать ее к мысли о том, что ваш с ней союз невозможен в принципе, демонстрируя исключительно отеческие чувства. Вам обоим, как ближайшему ее окружению, в будущем предстоит проделать колоссальную работу и я согласна помочь в этом. Я буду наблюдать Одетту, изучая отзывы и характеристики из колонии, буду периодически видеться с нею сама, приготовлю рекомендации для вас. Мы с вами встретимся и обсудим все до мелочей – встречу ее оттуда, одежду, которую вы приготовите для этого…..
- Я больше не собираюсь заниматься ею, она сразу уедет учиться в другой город, - тяжело выдавил Сергей.
- Исключено! – психолог была категорична, - мы в ответе за тех, кого приручили – помните? Если она сейчас узнает о ваших намерениях, я снимаю с себя всякую ответственность за девочку, и даже за ее жизнь. Она далеко не безнадежна, но работа предстоит трудная. Я уверена, что вы справитесь, Сергей, а ваша невеста вам поможет, не так ли, Екатерина Николаевна?
- Извините меня. Сережа, я подожду тебя на улице.
- Девочка не безнадежна, - повторила психолог специально для меня.
- Я не имею никакого отношения к ней, вы сами должны понимать, что мне еще рано иметь такую семнадцатилетнюю дочь, - ответила я ей и закрыла за собой дверь. Почти сразу за мной вышел и Сергей.
Я не чувствовала своей вины и не жалела Одетту, скорее мне жаль было ту колонию, куда она попадет и тех осужденных, которым придется жить рядом с ней и которые не владеют самбо. А Сергей… я просто уверена, что, несмотря на свои заверения о том, что собирается избавиться от нее, до самого конца он будет мотаться туда к ней и возить вкусные передачки – ее любимые авокадо и самый дорогой зерненый творог. Я думаю иногда, что он обречен на нее с той самой поры, когда принял ответственность за нее перед умирающим другом, хотя еще не понимает и ни в коем случае не хочет этого.
Я отлично понимаю его маму, которая с самого начала восприняла опеку над Одеттой в штыки. Она просчитала ситуацию наперед, зная порядочность и ответственность своего сына. Но отказать ему они с отцом не смогли, почему-то не получилось.
Я помню разговор, когда мы с ним прощались. Тогда я еще искала оправдания для себя, а на самом деле уже чувствовала себя последней тварью. У меня было только одно желание – скорее покончить с этим и скрутиться калачиком где-нибудь в темном уголке, чтобы никого не видеть. Я старалась, я очень старалась не сильно обидеть его:
- Ты необыкновенный мужчина, Сережа, просто идеальный. Поверь мне, я оценила и твою щедрость, и внимательность, и нашу близость – мне было очень хорошо с тобой во всех отношениях. Таких, как ты – единицы.
- Тогда почему, Катя? – рвал он своим голосом мне сердце.
- Почему, Сережа, такой мужчина, как ты, до сих пор не имеет своей собственной семьи? Ты говорил, что давно хочешь детей. Ты же не мог не понимать, что все это ее рук дело. Неужели все твои подруги – еще до меня, были такими уж плохими? Для тебя любая станет такой, какой ты захочешь ее видеть, я знаю это по себе.
Прислушайся к этой женщине – что-то она сказала правильно. Но лучше поищи другого психолога – она только что грамотно вбила клин в наши с тобой отношения, не зная еще, что они уже окончены. Я не знаю – зачем. Может, ты понравился ей – она демонстративно называет тебя по имени, а меня – по имени-отчеству. Но в этом случае как профессионал она не подходит, потому что ставит во главу угла свои личные интересы. Но… с ней или без нее, тебе действительно придется искать выход из тупика по имени Одетта, иначе твои дети будут похожи на нее – она дожмет тебя. Или же ты не боишься этого и подсознательно готов.
- Катя, зачем ты опять несешь этот бред? - злился он, а я трусливо радовалась тому, что его голос перестал быть расстроенным и потерянным.
- Сережа, я понимаю это так. Все слишком серьезно, раз она пошла даже на убийство. И не вздумай жениться, пока она будет в колонии, потому что со временем она выйдет оттуда и мне уже сейчас страшно за твою будущую жену.
- Все это... не то, Катя. Ты сейчас не сказала главного… основной причины. Так же?
- Наверное, про любовь, да? Мы с тобой не говорили о ней. Я была бы идеальной женой, Сережа, я бы сделала для этого все, потому что ты заслуживаешь только самого лучшего. Я хотела, я очень старалась, правда…
- Я понял тебя, Катя. Рад, что ты не считаешь наше время потерянным для себя, - не смотрел он уже на меня.
- Не считаю, ни в коем случае. Я страшно виновата перед тобой, и еще долго буду…
Его тоже измучил этот разговор. Он попрощался, наверное даже с облегчением, и опять пошел в кабинет, где его ждала эта психолог. А я вернулась домой и радовалась тому, что бабушка ушла куда-то, потому что я выла, как бездомная собака или голодный волк. Сжавшись на диване, куда упала, и истекая водопадами слез и соплей. Совесть – страшная штука, уж лучше бы боль физическая, она прошла - и нет ее. А я чувствовала себя предателем и неблагодарной тварью совсем без совести. Потому что живой человек ни в коем случае не лекарство от несчастной любви, он просто – живой человек.