Глава 16
Мне снился сон: поляна, усыпанная цветами – алыми розами, которые растут в низкой траве, как лютики. Над поляной стелется прозрачный туман, красиво подсвеченный прохладным неярким светом, похожим на лунный.
Я сижу прямо в траве между розами и глазами размером с блюдце, полными обожания и недоверчивого восторга, смотрю на принца. Взгляд этот один в один повторяет придурашный взгляд Золушки из фильма. Чего в нем только не намешано – каких только глупых надежд и мечтаний, чего только не надумано! А принц… принц, само собой – Георгий. В своих бессменных синих джинсах с темным верхом и с гитарой в руках. А как иначе?
Я смотрю на нас и вдруг понимаю, что это у него не просто привычка к одинаковой и любимой одежде а, чего доброго - одна и та же одежда, которая просто часто стирается, а обновляется хорошо, если один раз в год. Ведь он собирает деньги на операцию сыну и, конечно же, может позволить покупки для семьи, но только не для себя. Я отстраненно думаю об этом, а тем временем принц на сказочной поляне поет о видении и смотрит на меня так, как тогда в раздевалке. Почему-то понимая его взгляд по-своему – совершенно неправильно, я опять вся горю, таю и плавлюсь под этим взглядом. Становится жарко и беспокойно, и я просыпаюсь…
***
На улице было темно, из-за окна пока еще не доносился шум машин – продолжалась ночь, до утра было еще далеко. Я знала это, потому что в туалет пока не хотелось, а еще не тянуло, как было уже после шампанского, выпить воды. Окончательно проснувшись, я тихонько лежала и с каким-то безнадежным и тоскливым отчаяньем думала о том, что же мне делать с этим? Ведь последнее время все было нормально – я не дергалась и не застывала в ступоре при его появлении, даже в лицо ему смотрела спокойно, да я бывало – целыми днями о нем не вспоминала и вот! Да что же это такое и сколько еще будет продолжаться?!
Осторожно повернулась на бок – лицом к Сергею и стала смотреть на него. Молча лежала и рассматривала нос с легкой горбинкой (последствие давней травмы), твердый рисунок мужских губ, короткие густые ресницы, гладко выбритые щеки... До тех пор смотрела, пока он тоже открыл глаза, и они были ни разу не сонные.
- Ты не спишь, - уверенно отметила я шепотом.
- Нет, - прошептал он в ответ.
- Ты обещал, что будет приятно, помнишь?
- Помню… и снова обещаю, - подвинулся он ко мне и обнял, прижимая к себе. Сразу вспомнилось наше знакомство наощупь, и я тихонько и нервно хмыкнула:
- Ты собирался уснуть вот с этим?
- Даже не надеялся, - выдохнул он, припадая к моему рту…
А утром, нервно отмахнувшись от меня и установив на смартфоне громкую связь, он ждал ответа. Я же сгорала от стыда, с ужасом вслушиваясь в гудки вызова:
- Прекрати немедленно, я не разрешаю тебе звонить, - попыталась я опять.
- Дарья Марковна, доброго вам утра, - решительно поздоровался он, не обращая внимания на мои слова.
- Что? Что такое? Сережа, это вы? Что случилось, где Катя? – всполошилась сонная бабушка.
Я глухо застонала, зарываясь лицом в подушку, а Сергей успокоил ее:
- Катя рядом со мной, у нас все замечательно, но я должен задать вам вопрос, как специалисту. Вы только не волнуйтесь, пожалуйста…
- Что случилось? – насторожилась бабушка.
- У нас… мы с Катей стали близки и… вы только не нервничайте…
- Да говори уже! – рявкнула она.
- Слишком много крови, это нормально, когда так много крови? А еще это было очень болезненно, хотя я…
Я уже выла в подушку, а бабушка облегченно выдохнула:
- Так тоже бывает, Сергей, от этого еще никто не умирал. Дай ей трубочку.
Я замотала головой и замычала.
- Она стесняется, Дарья Марковна. Говорите, у нас громкий звук.
- Катя, я сейчас договорюсь с твоим врачом, подъедешь к началу приема – к девяти, ладно? Тебе даже говорить ничего не придется. Катя, ты слышишь меня?!
- Я сам отвезу ее, не переживайте, пожалуйста. В остальном у нас все прекрасно, и вы тоже не думайте о плохом.
- Я знаю, что ничего страшного, у меня так же было. Совет вам да любовь.
- Спасибо.
Сергей подсел ко мне и обнял, пытаясь раскутать из одеяла. Я дернулась, отстраняясь.
- Выйди, Сереж, я сама встану. Всю постель теперь только на мусорку… и одеяло, и матрас, наверное.
- Как ты могла не почувствовать? – всматривался он с беспокойством в мое лицо.
- Сережа, прекрати. Уснула... тогда все было нормально. И вообще… дело уже сделано, заживет и продолжим. Начало мне на самом деле понравилось, а дальше уже не твоя вина. Зря ты поднял панику.
- Бабушка не направила бы тебя к врачу просто так. Быстро вставай и в ванную, а я сделаю крепкий кофе, чтобы проснуться. Оставь здесь все, не трогай, потом разберемся.
Он вышел, а я осторожно выползла из кровати, с ужасом рассматривая покрытый пятнами крови пододеяльник и подсохшую лужу на простыне. И правда – как я могла проспать такое? Задрала наматрасник и легонько выдохнула – непромокашка, ну хоть матрас спасен и то дело. Но жуть же жуткая… внизу саднило и тянуло. Но вначале все было, как он и обещал – очень приятно, хотя и ужасно стыдно вначале. Но вот потом… хотя рожать, говорят, еще больнее. И все-то нам, и все-то мимо них, окаянных - так кажется, выла одна роженица, о которой рассказывала бабушка? А если это наше семейное… определенно интересная особенность организма – кусок брезента, натянутый внутри – размышляла я уже в ванной.
Он даже не покормил меня, а сразу после чашки кофе потащил на прием – мы опаздывали. Я как-то пережила всю эту ненормальную ситуацию и, успокоенная врачом, успокоила и его тоже. Нужно было появиться на работе и отпроситься хотя бы на один день – я не представляла, как высижу до вечера. У меня даже медицинская справка имелась, как прикрытие, и диагноз в ней был прописан вполне себе приличный. Сергей подвез меня по Шарашки и сказал, что будет ждать. Первый раз за утро я заглянула в зеркальце – автомобильное, и ужаснулась - нос странно заострился, лицо белое, под глазами темные круги, а губы распухли и на нижней подсыхает ссадинка. Сергей расстроено хмыкнул, с уже привычным беспокойством глядя на меня и в который раз затянул:
- Прости, Катя… называется – нанес и причинил удовольствие. Я даже и не…
- Я быстро, Сереж, - погладила я его по руке, - было бы странно, если бы я отпрашивалась на больничный и при этом хорошо выглядела.
Оставив справку у сочувствующей Ирины Борисовны, я жалобно покивала и, уже отпросившись, пошла по коридору. И вдруг услышала из-за нашей двери звуки музыки и разговора и тихо удивилась – а что это в родном коллективе за праздник? И потянуло же меня, и поперло за каким-то… туда внутрь – просто заглянуть одним глазком, полюбопытствовать.
Приоткрыла дверь…, сердце дернулось и замерло – наверное, просто не ожидала. Жадно и глубоко втянула в себя воздух, чувство такое… будто вернулась на два с лишним года назад. Только на этот раз Георгий сидел на ближнем к двери столе, но одет был почти так же, как тогда – во что-то темное, и гитару держал в руках. Я замерла в дверях, потому что он сразу заметил меня, обвел лихорадочно блеснувшим взглядом (пьяный, что ли?) с головы до ног и задержал его на лице. Лихо бренькнул гитарными струнами и запел - сразу же звучно, с силой, сорвавшись в конце почти на крик:
- А на дворе холодный мелкий до-ождь
И на душе такая же пого-ода-а.
Там что-то холодает год от года
И почему-то пробирает дро-о-ожь…!
Пел с каким-то шальным надрывом, а потом вдруг необъяснимо изменился весь, покривился лицом – оно стало… мне нужно было…, все во мне потянулось туда - к нему. Просто немедленно нужно было что-то сделать, а то сердце просто разорвется от боли, которую отзеркалило - провести рукой по небритой щеке, пожалеть, успокоить, элементарно прекратить это. А он, глядя прямо мне в глаза, еще повысил голос, который сейчас не просто звучал – он звенел, пробирал до самых косточек, до дрожи телесной, почти до обморока:
- Мада-ам! Поверьте, я последний гро-ош
Готов немедля заплатить, как по-ода-ать!
За то, чтоб вы ответили – ну, что ж…? – закончил хрипловатым полушепотом.
И отвернулся от меня, и его плечи опали и дрогнули – раз и два и снова… он смеялся? Он надо мной смеялся…, он откуда-то знал. Это его «мадам»… это что? Просто романс, обыкновенный романс? Он не мог ничего знать, а если даже и так… как он посмел… смеяться над этим? Смеяться надо мной? Зачем ему? Я резко выдохнула и медленно отступила, и прикрыла дверь, так и не взглянув на остальных - тех, кто кроме него находились в помещении. Обвела холл невидящим взглядом и, как слепая, ткнулась в стену плечом, но сразу же опомнилась и медленно пошла на выход. Сердце колотилось мелко-мелко, а в ушах все еще стенало, орало, вопило просто до боли в нем:
- Мада-ам…!
Я ничего не понимала, ничего… Шла и мучительно вспоминала - где я уже слышала этот романс? Точно ведь где-то слышала. И кто его пел? А еще хотелось на необитаемый остров.
*** "Очень красивый романс" в исполнении Сумишевского. Рекомендую.
Глава 17
Всю дорогу до дома мы ехали молча и только у самых ворот Сергей спросил:
- Все так плохо, Катя?
И я очнулась, выплыла из своих мыслей, сразу стало невыносимо стыдно, просто до слез. Я опустила голову, пряча глаза за челкой, чтобы он не увидел их. Но он смотрел не на меня, а на улицу впереди и с его голосом точно было что-то не так.
- Ты о чем сейчас? – осторожно уточнила я, справившись с собой и проморгав слезы: - Об эмоциях или здоровье?
- Насчет здоровья нас как будто успокоили? – взглянул он все-таки на меня, и уголок рта чуть дрогнул в улыбке.
- Если ты о нас, то все замечательно. Вот только не нужно было звонить бабушке, я же просила тебя.
- Ты должна понять…
- Понимаю, - перебила я его, - все понимаю, но это очень личное, слишком. Я не готова была к осмотру, сейчас будет разговор… У тебя получилось сделать праздник, в остальном же твоей вины нет. Но это нужно было оставить только нам двоим, а не выносить на обсуждение, пускай и узким кругом.
- Извини, но я не мог иначе, - прозвучало твердо и жестко, - понимаю, о чем ты, но опять поступил бы точно так же.
- И это я понимаю. Просто объясняю, почему настроение подпортилось. Мне сейчас некомфортно, но это мелочь и забудется, а в памяти останутся только волшебный вечер и ночь. По-настоящему волшебные, Сережа. Боль давно ушла, уже забылась, ты же об этом переживаешь? Не нужно, зря…
- Спасибо, Катюша, - осторожно обнял он меня, - просто, когда увидел, то почувствовал себя если не убийцей, то палачом точно. И ты сейчас очень бледная, я не могу не переживать. Хорошо, что там бабушка… Проводить тебя?
- Разве, чтобы позавтракать? Зайди, правда…
- Не настолько я голодный, и так задержался. Позвони мне потом сама, ладно? Не хочу тебя разбудить.
- Ладно, - потянулась я за прощальным поцелуем. Необыкновенно приятная забота, в таких мелочах... я даже не подумала бы об этом, а он - боится разбудить... Он внимательно рассмотрел ссадинку, осторожно коснулся ее губами и опять вздохнул:
- С тобой нужно бережно, как с хрусталем.
Я согласно угукнула, в том смысле, что не помешает. Войдя в дом, обреченно позвала бабушку:
- Ба, привет! Я дома.
На необитаемый остров, однозначно… не хотелось разговоров, сама тема перестала быть актуальной - с Сережей все было правильно и понятно. Мне нужно было обдумать совсем другое. Но бабушку игнорировать нельзя, все-таки она волновалась. А еще приготовила кушать, судя по сумасшедшим запахам.
- Это ты меня, что ли, стеснялась? – вышла она из кухни, вытирая руки полотенцем: - Совсем с ума сошла? Отлежишься денек и все забудется. Вон даже роды забываются, иначе второй раз никто не пошел бы. Сейчас тебе нужно хорошенько поесть и выпить бокальчик красного вина, того что Коля оставил.
- Про Корде? Выдержанный Вранац, красное, - заулыбалась я, вспомнив папу, - ну, давай по бокальчику. Только, если можно, без обсуждений, ладно?
- Я и не собиралась ничего обсуждать. А кровопотерю нужно восполнить. И Сергею, кстати, огромный плюс, это я не могу не отметить. Не каждый решится вот так позвонить. Переодевайся и подходи. Мясо средней прожарки и красное вино – самое то, что нужно.
Я ела салат и мясо и с удовольствием пила терпкое вино.
- Посплю, - отпросилась потом у бабушки и ушла в спальню. Подбив подушку, улеглась на постель прямо в домашнем трикотажном костюме, прикрыв ноги краем мягкого покрывала. Открыла интернет, помучила поисковик и вскоре слушала, забив предварительно в свой плейлист:
- Я не хочу, мадам, быть слишком неучтивым
И не могу чего-то обещать
Но разве можно сделать вас счастливой,
Укрыв полой промокшего плаща…?
Слушала и тихо шалела от самых разных мыслей. Думала о том, как странно переплетаются события моей личной жизни – словно две ветки одного дерева, растущие в разные стороны, но умудрившиеся перехлестнуться между собой. А жизнь моя тупо и упорно протекает под созвездием первой любви, которая, к сожалению, дарит одни только тяжелые переживания. За месяцы и даже годы - ничего обнадеживающего и спасибо ему за это! На самом деле спасибо, иначе, имея малейшую надежду на взаимность… нет, не изменилось бы ничего. Все осталось бы так же печально, просто стало бы еще труднее. А еще пришлось бы уйти с очень хорошей работы у замечательных людей. Но вот сейчас, когда я, наконец, решилась двигаться вперед, искать будущее для себя, когда определилась и решилась…, надо же ему было умудриться?! И опять из-за него все через одно место - вытирала я мокрые щеки.
Ну и зачем бы ему понадобилось уколоть меня этим? Бред же и бессмыслица, недостойная взрослого умного человека! Еще в самом начале я, может быть, и могла заподозрить его в таких шуточках. Но не теперь, когда видела, как он держится с людьми, как его уважают, как он работает. А значит – исключено! Погорячилась, недодумала, оторопела от неожиданности.
И опять все дело во мне - я продолжаю болезненно принимать во внимание каждое его действие, каждое слово, каждый взгляд, а пора бы уже и прекратить выискивать «знаки внимания» там, где их нет. И ведь опять объяснение всему может быть простым и понятным.
Например, в этот раз он просто мог быть пьян. Да сто процентов пьяный, потому что небритый, раньше я никогда его таким не видела. Там же взгляд плыл, пьяная истерика приключилась, и я не могу знать – по какому поводу. Может быть все, что угодно. А может, выбор репертуара - случайность. Да и по смыслу-то совпало одно-единственное слово...
А, собственно, что обозначает слово «мадам» у французов – семейный статус или все же физиологию? Конечно – первое, второе было бы просто неприлично. Да вот только нам - русским, все равно, как там думают французы. У нас все четко знают что мадам - это уже женщина, а мадмуазель – еще девица. И тогда все плохо, потому что он никак не мог узнать о том, что было у нас с Сергеем, разве что через прибор ночного видения подглядывал… из космоса. Это просто невозможно, а еще и бессмысленно. Это мое личное дело и совсем не повод для насмешек, а он серьезный и разумный человек. А значит, мне опять привиделся этот своеобразный «знак внимания». Да… просто случайность.
А в ушах опять звенел его голос – на самой высокой, самой отчаянной ноте… Я обреченно думала о том, что у меня тогда - в самом начале, просто не было шансов устоять и не влюбиться с ходу. А сердце замирало и сжималось, рассылая по коже стада обеспокоенных мурашек. Почему ему настолько плохо? Я не могла знать этого наверняка, но чувствовала, что почти до умирания плохо. Что же у тебя случилось, бедный, несчастный… чужой принц?
Намеренья благие! Им цена…
Кипит внутри, сжигая лавой душу.
Я спутан, связан, заперт, не нарушу,
Не брошу, но… настали ж времена!
Я думал – справлюсь, не сойду с ума.
Ведь не пацан - владеть собой умею.
Сорвался… и тихонечко дурею,
Мне снова видится… опять в глазах - она.
Мало того – преследует во снах!
Мало того – сжираю взглядом, трушу!
Отдай, верни, дай жить, помилуй душу!
Она ведь, как и ты – всего одна.
Смеюсь…, позорно пьян и вижу миражи.
Меня поддержат и простят, друзья прикроют.
Спасут, как настоящего… смешно сказать – героя,
У «подвига» цена – ребенка жизнь.
***
Проснулась я ближе к вечеру, подошла к окну и засмотрелась, упираясь ладонями и животом в холодный подоконник и задумавшись - впервые не хотелось выходить завтра на работу. На настроение, кроме всего прочего, прямо таки ощутимо давила погода – почти стемнело и сильным ветром натянуло тучи и были они печального сизого цвета, гарантированно предвещающего сильные осадки. Наш переулок всегда прочищали уже после того, как разгребут от снега центр и основные магистрали. Так что если занесет, то моему Букашке трудно будет выбраться на оперативный простор. То, что я чувствовала, смело можно было назвать тоской или сплином, и я понимала, что настроение не могло так испортиться только из-за погоды. Что-то со мною определенно было не так. И я догадывалась – что.
Обиду на бабушку я сразу отмела, как глупость. А мысли на этот счет были - она отпускала меня на всю ночь и должна была понимать, о чем идет речь, но не предупредила о возможной неприятности. Но на это она уже ответила – если бы женщинам в подробностях расписывали прелести родов и возможных осложнений после них, то никто не решился бы беременеть или тянул бы с этим до последнего. Вот и вчера… я не стала бы. Да и не умирают от этого – что правда, то правда, так что и с глупыми обидами все ясно.
Дело в том, что меня не оставляло такое ощущение… будто то, что происходит, в чем-то неправильно. Я вот упрекнула Сережу в том, что он не рассказал мне про эту Одетту, а сама трусливо промолчала про свое наваждение по имени Георгий. А это было серьезнее, чем его воспитанница, но и рассказывать тоже… о чем? Ничего же не было, у меня не было никаких отношений и обязательств, только вот всплывало иногда и, как правило - не вовремя… Но я честно с этим наваждением боролась и у меня уже была не просто надежда, а уверенность, что я справлюсь. Так зачем грузить почти уже не существующей проблемой человека? Ему точно будет неприятно это, а я не хотела его расстраивать. Как будто все логично. А на душе почему-то – бяка. Ох-х…
Мне не с кем было поделиться своими сомнениями по этому поводу и спросить совета. Бабушка на это уже не годилась – я помнила ее слезы. Очевидно, у любого человека есть свои внутренние пределы прочности, дальше испытывать бабушкины я не собиралась. И это было правильное решение, но настроение оно не поднимало.
Единственная школьная подруга, с натяжкой имеющая право называться так, была уже замужем и жила далеко. Девочки из общежития, с которыми я изредка созванивалась… не тот уровень доверия, к сожалению. Не тот случай, чтобы я готова была делиться своими тайнами, да еще и выставляющими меня не в самом лучшем свете.
Поэтому я постояла, подумала, глядя на низко ползущие тучи и рискнула позвонить Ирине Борисовне и спросить – а не практикуются ли у них часом отпуска совершенно безо всякого денежного содержания?
- Просто я знаю, что особой загруженности сейчас нет, новые заказы вряд ли поступят до праздников. Вот и подумала, что никого не подведу, если до Нового года немножко отдохну… внепланово.
Удивительно, но она была совсем не против, даже сказала, что мне можно совсем не подходить, чтобы написать заявление на отпуск. И она оформит все сама, а я смогу подписать его потом – задним числом. Вот только согласует вопрос с Самсоном Самуиловичем и сразу же перезвонит мне. Такое доброе отношение придало мне смелости, и я решилась задать мучающий меня вопрос:
- Еще… я вчера случайно видела Георгия Артуровича… у него в семье… с его сыном все нормально? Ничего плохого не случилось?
- Нет, насколько я знаю – нет, - успокоила меня женщина.
- Ну… тогда все отлично? Тогда – до встречи? – поспешила попрощаться я. И сразу стала звонить Сергею, что бы доложить, что я жива и здорова, а еще отговорить его проведывать меня - в отличие от меня у него сегодня днем не было возможности выспаться.
Уже когда мы с бабушкой поужинали и разошлись по своим комнатам чтобы почитать на ночь, совершенно неожиданно позвонил папа, хотя только два дня назад мы с ним разговаривали:
- Катюша, сейчас мы поговорим с тобой, и обязательно набери в поисковике – личный зубной врач Гитлера.
- Даже так…? – как-то разом провела я аналогию.
- Не утверждаю и ни на чем не настаиваю, но я сделал вот какие выводы…, ты тоже соотнеси: если то хранилище - кабинет зубного врача, а это так, то вполне себе мог быть и Йоганнес Блашке. Той весной он оставался в бункере Гитлера до последнего. И какая же подозрительная удача - нашим даже не пришлось искать его, когда возникла необходимость опознавать по зубам трупы четы Гитлер. Сейчас существует версия, что сидел он там не просто так, а чтобы прикрыть подставу. Сам Гитлер-де слинял и сделал это еще до штурма Берлина. Но мы сейчас не об этом…
- А почему тогда Потсдам? И там же была просто большая квартира?
- Раньше не строили отдельных зданий для мелких частных клиник, врачи практиковали на дому. Да и сейчас небольшие клиники часто расположены на первых этажах жилых зданий. И у Блашке было жилье в Потсдаме. Кабинет был еще и в Ставке, но там только для Адольфа, а так среди его пациентов были многие нацистские бонзы. Почитай, там есть любопытная информация. Например, Гитлер и Геринг были крайне чувствительны к боли. Геринг принимался орать еще до того, как начинал чувствовать ее. Записи Блашке - весь его архив, попали в руки очень предприимчивой дамы, и она издала их – книга называется «Дантист дьявола».
- А… папа?
- Да, я понимаю тебя. Есть еще одно – он тоже был из неразумно увлекающихся филателией, Кать.
- Ну, тогда… да, допустим. А что это нам дает?
- Да ничего! – весело хмыкнул папа, а потом вдруг опять заговорил серьезно: - Дед рассказывал – там был ювелирный лом и брусочки, крохотные брусочки золота. В концлагерях срывали золотые коронки у заключенных, переплавляли и отливали их в брусочки и кругляши. Кто, как не «дантист дьявола», мог получать их в пользование? Хотя, конечно, по дешевке могли покупать и другие. Но знаешь, что душу греет? Если это Блашке? Его потом судили в Нюрнберге и оправдали. Подумаешь – использовал в своей работе зубное золото, сорванное с пленных! Но вот пока док опознавал челюсти в бункере, ему хорошенько подкузьмили наши танкисты.
- Не думаю, что он потом голодал из-за этого, - пробормотала я.
- Ну да, само собой… профессия была и остается трудовой и доходной. Я вообще ничего не утверждаю, Кать, это просто «информация к размышлению».
- А теперь, Штирлиц, вы можете быть свободны? – закончили мы на позитивной ноте.
Утром мне было с чем выходить к бабушке. Но она отнеслась к новости на удивление спокойно. Обдумывала, пока возилась с завтраком, а потом поделилась своими соображениями:
- Все это за уши притянуто, не единственный же преуспевающий дантист был в окрестностях Берлина? Сам город даже по тем временам был огромным, а еще пригороды. И нет никакой возможности узнать о том, владелец этот врач или нет. Вдруг, и правда, марка попала к нему, как трофей? Да и вообще… я не думаю, что все коллекционеры заявляют о том, что у них хранятся такие дорогие вещи.
- А если как-то найти доступ к каталогам сороковых?
- А это теперь тем более нельзя. В случае если официальным владельцем окажется на самом деле этот Блашке… стоимость марки от этого только возрастет. Есть еще и такое понятие, как фетишизм. Сейчас, к сожалению, такое время – фашизм опять в моде… не у нас, естественно, а за границей. И вещь, имеющая прямое отношение к Гитлеру, точно будет востребована. И уже не только потому, что редкая марка. Так что, пускай себе тихо лежит в ячейке. Когда у тебя истекает договор?
- Через две недели. Я поняла тебя – продлю, не доставая и надолго.
- Господи… такое чувство – на пороховой бочке сидим! - замерла вдруг бабушка, покачав головой.
- Закон Мерфи срабатывает, когда мы сами запускаем его, как неминуемый процесс.
- Я не жду ничего плохого! Просто разумно опасаюсь. Сплюнь немедленно!
Бабушка яростно колотила венчиком тесто для блинчиков. А я размышляла о том, что папа прав – определенно, душу что-то греет. И не только потому, что возможный владелец золотых отливок – Блашке. Любой из них… Коронки похоронены в земле и это очень правильно. Вспомнилось…, слышала где-то – больше всего золота было на зубах у цыган. Они часто ставили коронки даже на здоровые зубы. А цыган фашисты уничтожали так же яростно, как и евреев. Просто так всплыло в памяти, безо всякой связи… и лучше было вообще не задумываться об этом, потому что становилось жутко. И даже невольная, косвенная причастность нашей семьи ко всей этой истории сейчас почему-то была неприятна.
Глава 18
И я вдруг подумала – а что, если рвануть сейчас к папе? Походила, поразмышляла и позвонила Сергею, чтобы поделиться с ним своими планами:
- У нас с тобой перерыв в плане интима, помнишь? Вот я и думаю - а что, если проведать папу, посмотреть его базу? А потом мы вернулись бы вдвоем, он говорил, что освободится в двадцатых числах.
- Я буду скучать, рекомендованная отсрочка не повод для долгого расставания, - улыбался он в трубку, - я хочу тебя видеть. И еще буду думать, что ты сорвалась из-за того, что…
- Нет, не из-за того, - перебила я его, - просто сейчас особо нет работы, и меня легко отпустили. А хочешь, я подъеду сегодня вечером? - вырвалось вдруг и я поняла, что да - я хочу такого вечера, как тот что был, очень хочу. Чтобы вкусная еда, интересный разговор, поцелуи... просто поцелуи.
- Буду рад, даже не надеялся…, тогда я организую ужин? – потеплел его голос.
- Хорошо, я буду к семи – нормально…?
Сергей помог мне снять пальто и пригласил на кухню, а я попросилась помыть руки. А он стоял в дверях ванной и ждал меня. Выключив воду, я отряхнула ладони и оглянулась в поисках полотенца. Он подал его – сизо-серое, как и облицовка стен и с таким же золотистым рисунком, как на узкой полоске плитки под потолком. Красиво… как почти все, что окружает Сергея.
- Хочу познакомить тебя с Одеттой. Ты не против? Я позвал ее на ужин. Подумал – чем скорее, тем лучше. Она поест и сразу уйдет. Потом - чуть позже… вечера будут только для нас двоих, - обводил он взглядом мое лицо и руки. Забрал полотенце, в которое я вцепилась, и положил его на краешек ванны.
- Нет, я не против, - почему-то занервничала я, - пригласил, значит, познакомимся.
- Н-ну, тогда… есть одна маленькая просьба, - слегка замялся он.
- Да… говори.
Он отступил, выпуская из ванной, а когда я шагнула за порожек, обнял, тесно обхватив руками. Легко поцеловал за ухом, щекотно обдавая шею теплым дыханием, и я сама обняла его за пояс и притихла. Он провел губами по щеке, нашел мой рот…
- Как ты себя чувствуешь?
- Продолжения пока не будет, даже не надейся, - дернула я головой. Было неловко, потому что живо вспомнилось то, что сейчас вгоняло меня в краску. И я еще сильнее прижалась щекой к его груди, надежнее прячась. Он хмыкнул и в свою очередь прижал меня к себе еще плотнее. О-о-о…
- Я знаю, но ты останешься на ночь? Чтобы спать, само собой.
- Хорошо, - легко согласилась я, вспомнив розовые лепестки, его страх за меня и подавленное настроение при нашем расставании.
- Ты хотел что-то сказать? – напомнила, снова прислоняясь к теплой груди и слушая стук его сердца. Новое для меня ощущение – вот так обниматься, чувствуя безоговорочное доверие.
- Да… Одетта. Не смотри на нее слишком пристально, не разглядывай, пожалуйста.
- Она стесняется своей внешности?
- Не замечал такого. Просто… я зря, наверное, это затеял. И сейчас ее тут уже совсем не хочется. Может, отменим, в другой раз?
- Зачем? Слушай, - потянула я его за руку на кухню, - я, конечно, ничего о ней не знаю, но фотографии помню. Если ее иначе одеть и изменить прическу, то ее внешность не будет так бросаться в глаза. Я, конечно, не стилист и вообще не специалист в этом, но знаю, что низкий лоб нужно прятать под челкой – высокой, от самой макушки, понимаешь? Почему ты не посоветовал ей, ты же все понимаешь и видишь? Ей нельзя носить одежду в обтяжку, штаны. У тебя же идеальный вкус!
- Не нужно, Катя, это все пройденный этап. Я прошу тебя не поднимать этот вопрос при ней, были, знаешь ли…
- Да я и не собираюсь, ты что? Просто подумала…
- Привет! – раздалось от двери и мы оба дернулись от неожиданности. В лицо бросилась кровь – скорее всего, она слышала если и не все, то конец нашего разговора точно. Это было то, от чего хотел оградить ее Сергей, а я влезла со своими советами. Судя по его недовольному лицу, так оно и было, но вот сама Одетта была как будто спокойна. Вблизи она оказалась еще ужаснее, чем на снимках, и я постаралась выполнить просьбу Сергея и не рассматривать ее.
- Здравствуй, Одетта. Извини…, мы не заметили, когда ты вошла, - попыталась я сгладить ситуацию, - я Катя.
Проигнорировав меня, она прошла и села за стол. Все же обиделась - расстроилась я. Сергей постоял и кивнул мне:
- Присаживайся тоже, Катюша, помогать не нужно - все на столе. А если по бокалу вина, девушки? – предложил он.
- Я не буду, - ответила его подопечная и потянулась накладывать себе еду.
- А я выпила бы немного красного, - призналась я под ироничный хмык Одетты. Уже понятно было, что нормальные отношения в ближайшем будущем нам не светят. И ужин испорчен, и Сергей расстроен. Захотелось домой, но это значило бы окончательно испортить ему настроение.
Он ухаживал за нами, вызывал по очереди на разговор, и если я поддерживала его, то она отвечала односложно. Потом ему кто-то позвонил, он взглянул и ответил, кивнув нам и вставая, чтобы выйти:
- Да, мама...?
Одетта опять хмыкнула, а я дождалась пока Сергей выйдет, прикрыв за собой дверь, и решила попытаться объясниться с ней, все равно хуже, чем есть, уже не будет:
- Я не сказала ничего оскорбительного, наоборот: ты отлично знаешь свои недостатки, как знает их любая женщина. Но такое впечатление, что делаешь все, чтобы выпятить их, а не скрыть. Ты можешь выглядеть намного лучше, но, судя по тому, что сказал Сергей, не хочешь даже пытаться. Почему, Одетта? Хочешь, я помогу тебе? Мы вместе сходим к стилисту, выберем тебе другую одежду, и ты сама увидишь разницу.
- Знаешь сколько вас, таких красивых, здесь побывало? – спокойно поинтересовалась она, а у меня появилось стойкое ощущение, что между нами нет этой разницы – в шесть лет.
- Только по-настоящему красивых, а не таких, как ты, - продолжала она, пренебрежительно передернув плечами: - И где они сейчас? А ты вообще никакая по сравнению с ними. Но если он знакомит нас вот так, значит - решил жениться. А что? Ему давно пора иметь детей и мать его этим уже достала, а красивая жена – это риск, лучше уж взять тихонькую, скромненькую, но такую, чтобы и не стыдно было. С образованием, само собой и из «хорошей» семьи, ага же? - выплескивала она на меня свою обиду.
- Одетта, извини еще раз и услышь меня, пожалуйста - я не хотела тебя обидеть, действительно хотела помочь, - попыталась я исправить свою ошибку. Сергей знал, о чем говорил - нельзя было вообще поднимать эту тему, она слишком болезненна для нее.
- Себе помоги, убогая, - равнодушно ответила она, - ты тоже здесь ненадолго.
- Да нет, пожалуй, я задержусь. Ты же говоришь – замуж…?
Я отвернулась, не став рассматривать ее слишком явно. А тянуло… на удивление. Странно, что уродство притягивает взгляд так же сильно, как и красота. Лоб с аномально низкой линией роста волос, густые и широкие брови, небольшие глаза… почти такого цвета, как у меня – зеленовато-коричневые, и курносый нос, слишком курносый. От этого переносица выглядит впалой и болезненной. Лицо, как блин – широкое и плоское. Половину недостатков можно было скрыть или исправить, так или иначе. А еще – низкий рост и аномально широкие плечи при прямом, почти мужском торсе. Ноги из-за этого кажутся слишком тонкими и короткими. Это тоже можно замаскировать, если не носить одежду в обтяжку. А она одета в джинсы с низкой посадкой, еще больше укорачивающие нижнюю часть тела.
Ну… нет, так нет. Я положила на свою тарелку добавку и принялась за еду. Сережа старался, выбирая и заказывая ее. А я проголодалась.
Глава 19
- Так ты поела? – настойчиво интересуется Ваня.
- Ты сам видишь, зачем спрашивать, - недовольно ворчу я в ответ.
- Сейчас должен подойти следователь, предупредили… - нехотя встает он со своей койки, складывает свою и мою посуду на поднос и выставляет на стул в коридор. Потом возвращается.
- А ты разве не выйдешь? – интересуюсь я.
Он неопределенно пожимает плечами, тесно обтянутыми белым халатом. Через какое-то время в дверь стучат, и он разрешает войти – уверенно и спокойно, словно имеет полное право здесь распоряжаться. А я чувствую себя так, будто с момента прибытия служебного «Хантера» на место аварии происходит что-то, от меня совершенно не зависящее. Словно я участвую в неизвестном мне представлении, где у меня далеко не главная роль, а место статиста, мнение которого ничего не значит, а действия строго регламентированы и находятся под тотальным контролем. А ведет спектакль Ваня. Само собой, по поручению и с разрешения главного режиссера Страшного. Только вот что это такое и зачем? Совершенно же не похоже на просто охрану!
В палату входит врач, а за ней мужчина средних лет в темном костюме и при галстуке. При всем этом вид у него немного неухоженный или в край замотанный. Видно, что светлая рубашка не очень свежая, а щетина на лице имеет как минимум двухдневную давность. И я моментально вспоминаю небритого Георгия…. когда он пел романс, и тяжело вздыхаю.
- Вот, пожалуйста, - говорит моя врач, - можете поговорить. Это Мальцева. Я тогда подойду позже – после всех.
Врач выходит, а мужчина оглядывается на Ивана, но не говорит ему ни слова, не просит его выйти, а просто присаживается возле моей кровати на стул. Я тоже устраиваюсь поудобнее.
- Я следователь по вашему делу, Екатерина Николаевна. Можете звать меня Степановичем. Нет? А почему? Меня все так зовут. Ну, тогда Виктором Степановичем. Хочу сказать вам, что следственные действия на месте аварии проведены, свидетель, который спас вам жизнь, дал показания. А вот записи с видеорегистраторов, по сути, ничего не дали, - печально вздыхает он, - номер грамотно затерт грязью, марка транспортного средства очень распространенная, одежда, шлем… Скажите, а почему вы решили, что это покушение? Мы просто поговорим с вами, вы сейчас в состоянии? – начинает он вдруг беспокоиться, оглядываясь на Ваню. Тот молча стоит у окна спиной к нам.
- Да, вполне в состоянии, - успокаиваю его я, - а почему решила? Да потому что это уже во второй раз – с мотоциклом. Первый раз я удачно ушла от столкновения – он отжал меня на перекрестке, и я чуть не влетела в машины, которые стояли на светофоре. Резко вывернула, газанула на заносе и юзом ушла. Тогда все обошлось, но после этого я решила установить регистратор – мало ли, еще и виноватой могла остаться.
- А когда он был – этот первый раз?
- В начале декабря, в прошлом году, - криво улыбаюсь я, потому что вспоминать неприятно. Мы с ним еще уточняем дату, и на каком перекрестке и в какое время случился инцидент, а потом он опять задает мне вопросы:
- У вас есть мысли о том, кто бы это мог быть? Подозрения, предположения? Может, есть кто-то, кому вы перешли дорогу… нечаянно или осознанно? У вас есть враги или просто недоброжелатели? Вы же понимаете, что нам нужно за что-то зацепиться?
- Моя работа. Это может быть связано с ней.
- Этот вариант изучает ваша СБ. Вы же понимаете, что доступа к контрактам и внутренним секретам нам не дадут. Но я доверяю Страшному, от в прошлом работал в Федеральной службе. Если существует вероятность того, что причина в вашей работе, то он докопается.
- Правда, так доверяете? А просто подойти и спросить у Самсона Самуиловича нельзя? У меня было немного другое представление о работе следствия.
Он молча улыбается и мне больше не хочется рассказывать ему ни о чем. Но мы еще немного говорим о моем опыте вождения, о подушке безопасности, о моих действиях по предотвращению аварии. При этом он смотрит на меня со снисходительным любопытством. И я ведусь на это, потому что свидетелем этой его снисходительности является Ваня. Это почему-то вызывает внутренний протест, и я психую:
- А вы, конечно же, среагировали бы не так и продолжили держать руль твердой рукой, вы же не «баба за рулем»? Может, даже обдуманно пошли бы на столкновение?
- Нет… мы почти час моделировали на компьютере и обсуждали возможные варианты ваших действий. И действий опытного водителя в той ситуации.
- Я вожу машину с двенадцати лет. Папа считал меня слишком замкнутой и старался увлечь вождением и так расшевелить. С его связями… вполне легальные занятия в автошколе, потом автодром, в шестнадцать – даже гонки на отечественной механике. Может, вы помните их? Я участвовала.
- Вам повезло, что я не ваш отец, - оживляется Виктор Степанович.
- Мой отец был уверен, что я справлюсь и не ставил целью победу, просто – участие. Перед гонками мы с ним до сантиметра изучили трассу. Я прошла аккуратно и пришла не последней.
- Я знаю о вашем водительском стаже. И о перерыве в четыре года во время учебы. И понимаю, что наработанный навык такого рода очень быстро восстанавливается. Больше того, могу успокоить вас – вы действовали единственно правильно на тот момент. Столкновение чуть дальше над обрывом не привело бы к сваливанию в овраг, частые столбики не дали бы. Но ваши увечья, учитывая привычку отключать подушку, были бы несравнимы. А до… там была возможность уйти вправо на секунды раньше – вниз по сравнительно пологому склону. Но, учитывая скорость, вы не успели бы погасить инерцию и все равно влетели бы в овраг, резкое торможение ничего не дало бы – там сырой глинистый грунт. У этой машины короткая база… она неустойчива, ее занесло бы при резком торможении и опять с переворотом, а при этом особенно высок риск возгорания. Это только в кино машины горят, просто столкнувшись…. Кто еще, кроме вашей СБ и следствия сейчас, знает о вашем водительском опыте? – вернулся он к вопросам.
- Не знаю. Никто, наверное.
- Даже ваш жених? – удивляется следователь.
- А при чем тут жених? Он недоволен моей манерой вождения и считает ее слишком рискованной и дерганной.
- Жесткой, - уточняет мужчина.
- Уверенной, - не соглашаюсь я.
Мы еще немного общаемся на отвлеченные темы, и он уходит. Понятно, что никого они не найдут. Я решу этот вопрос сама. О своих подозрениях я не скажу никогда и никому. Во-первых, если они оправданы, то я знаю что нужно сделать, чтобы покушения прекратились. А во-вторых… такого рода мысли нельзя озвучивать, потому что если они ошибочны, я смертельно оскорблю невиновного человека. Пока это только мысли, но затянувшуюся эпопею с маркой пора завершать, по любому все дело в ней.
Добраться до марки можно только тогда, когда ее достанут из ячейки – я этого не делала уже несколько лет, а до этого ее вообще никто не нашел бы. Ошибкой, скорее всего, стало то, что я сунула ее в банк. Кто-то увидел и понял, или уже был в курсе дела до этого…, я не знаю, не могу этого знать. Но если меня не станет…, до чего им тогда будет – моим родным? А не добьются результата моей смертью - тогда папиной. Марка все равно рано или поздно выползла бы на свет, стала бы доступна, так или иначе. Но тех, кто так срочно занялся мною, могло что-то подтолкнуть – заказ на марку или резко повысившаяся цена. Нельзя было обсуждать по телефону такие вещи, нельзя было делать конкретные запросы в интернет. В общем… я окончательно решилась - нужно избавляться от «Маврикия», иначе… даже если не убьют, то сойду с ума от подозрений. Как это сделать? Варианты от отдать, до уничтожить, но они есть.
А ту мысль, что подкинул мне следователь, нужно обдумать – в СБ знали о том, что я довольно опытный водитель? И что тут такого, что это значит? Сейчас голова не варит… бесполезно даже пытаться напрягать проклятые извилины, они отказываются работать.
Глава 20
Я считала, что вполне адекватна во всех вопросах кроме тех, которые связаны с Георгием Страшным. В остальном как будто вела себя и рассуждала, как разумный взрослый человек. Но оказалось, что не совсем так. Были и еще люди, способные вывести меня из состояния равновесия.
Через пару дней после того, как я познакомилась с Одеттой, позвонила мама. Перед этим мы с ней все так же регулярно обменивались несколькими словами пару раз в месяц. А тогда она сказала, что сейчас находится здесь – в нашем городе.
- Можно я подъеду к вам, Катя? Я очень хочу увидеть тебя, - просила она. А я вспомнила, что творилось в нашем доме в тот день, когда она уходила окончательно. То, что делалось с папой… серое лицо бабушки, свой ступор – полную бесчувственность. Мне было до такой степени все равно на нее… только тупой страх за папу. И почему-то я совсем не боялась за бабушку. Когда кому-то в семье было плохо, всегда выручала она – поддерживала морально, лечила, колола, готовила, помогала. Как-то даже не приходило в голову, что помощь неожиданно может понадобиться именно ей. Я совсем не ожидала, что это ее увезут на скорой с сердечным приступом. И что папа так сильно испугается за нее, что частично вынырнет из своего отчаянья и возьмет себя в руки. Я очень хорошо помнила тот день, а потому ответила честно:
- Бабушка не пустит тебя в свой дом, мама. Если хочешь, давай встретимся в кафе.
Она ждала меня на улице – такая же собранная, отстраненная внешне, как и почти всегда. Сильно похудевшая, в незнакомой красивой шубке по колено и с капюшоном, с гладко зачесанными и собранными в узел на затылке роскошными каштановыми волосами, на высоких каблуках… мы оказались одного роста, когда я подошла. Мои метр семьдесят и ее метр шестьдесят уровнялись этими каблуками.
- Катя… ты стала такой взрослой... Зачем ты обрезала косу, ты же так любила ее? – протянула она руку к моим волосам, а я дернулась в сторону. Совершенно нечаянная, неконтролируемая реакция – как будто ушла от чего-то опасного, от того что может причинить боль, как нож или бритва. Я не хотела обижать ее но, конечно же, обидела. Она прикусила губу, но улыбнулась - у мамы всегда была железная выдержка. Это папа был легким в общении, очень эмоциональным человеком и, наверное - чувствительным романтиком, а она - очень рассудочной и сдержанной. Мы никогда не бегали и не бесились с ней так, как с ним. В самом раннем детстве я не висела на ней мартышкой, зацеловывая щеки, как на папе. Хотя и сказать, что она не любила меня, я тоже не могла бы – это не было бы правдой. Ее забота обо мне и доброе отношение были сдержанными, но они всегда были.
Я думала иногда – а не для мамы ли я старалась вести себя по-взрослому, только-только научившись контролировать свое поведение? Послушно смотрела, а потом и читала книжки, уединялась с развивающими играми, которые приносила мне она. Именно она учила меня, как нужно правильно говорить, как вести себя, чтобы не выглядеть смешной в глазах других людей. Это она, а не папа, научила меня читать и считать. Но никогда мы с ней не сидели, обнявшись, как с бабушкой, не плакали вдвоем над мультиками и фильмами и не делились самыми тайными мыслями. Мне в голову не пришло бы грузить ее детскими глупостями – для этого у меня всегда была бабушка. А мама до некоторых пор являлась главным авторитетом, я всегда старалась соответствовать ее ожиданиям – в поведении, учебе.
Она была очень сильной женщиной, настолько сильной, что легко смогла уничтожить семью, почти сломала папу, почти убила бабушку, отвратила от беззаботной жизни меня, заставив искать спасение в учебе и книгах. Папа был прав, я только сейчас отчетливо поняла это – на меня очень сильно повлияло то, что происходило в нашей семье. А теперь она опять была здесь.
- Ты не видела меня почти пять лет. Так что само собой - я выросла. Изменилась не только прическа.
- Я видела тебя в институте, каждую весну и осень, - просто сказала она, - приезжала и по нескольку дней сидела на лавочке, ждала, когда ты выйдешь, чтобы увидеть. Приезжала бы чаще, но сейчас я живу очень далеко отсюда. Вначале узнала тебя только по косе, - улыбнулась она, изящно поправляя пальцем тонкую оправу модных очков: - Я никогда не разрешила бы тебе носить такую одежду.
- Как же здорово, что никто не контролировал меня тогда, - пробормотала я, - мы зайдем в кафе или прогуляемся?
- Давай лучше посидим, я на каблуках. Я уже заглядывала – там почти никого нет, можно поговорить спокойно.
Я выбрала тот же столик, за которым сидела с папой. Мы ждали свой заказ и рассматривали друг друга. Тонкие темные, с изломом брови, накрашенные ресницы… она не собиралась плакать, встретившись со мной первый раз за годы. Как и я, впрочем. Большие карие глаза… они с папой были похожи, как брат и сестра, а вот я удалась в бабушку.
- А почему ты тогда не подошла ко мне? – решилась спросить я.
- Ты не стала бы говорить со мной. Я дала тебе время успокоиться, повзрослеть… терпела, сколько смогла. Теперь ты умеешь держать себя в руках, контролировать эмоции. Я сейчас неприятна тебе, но ты не подаешь виду, сдерживаешься. И у меня есть возможность попросить у тебя прощения – ты слушаешь. Я, собственно, и виновата-то только перед тобой, - отвернулась она к окну, как когда-то папа, трогая пальцами шпильки в узле волос – знакомый жест, мама нервничала. Но, похоже что только слегка, и это бесило. Я тоже вела себя сдержанно… относительно:
- Ты говоришь это так спокойно…, ты хоть когда-нибудь волновалась по-настоящему, переживала, искала в себе… совесть? Мне не нужны твои оправдания, мама, с головой хватило папиных.
- Как он? – чуть расширились ее глаза, тонкие пальцы с аккуратным маникюром сжались в кулак. Она убрала руку со стола. - Сейчас сезон… он опять на своей любимой охоте?
Мне становилось трудно…, я не могла понять ее, и терпеть эту холодную отстраненность больше не было сил. До меня не доходило, я просто не понимала – как можно так вести себя?
- Это врожденное у тебя? Такой холодный цинизм? Ты на самом деле считаешь, что можешь вот так просто появиться и задавать вопросы о нем? – подалась я к ней, - не трогай его, забудь вообще. У него уже есть другая женщина, только наладилась жизнь.
- Да… конечно, у него есть эта женщина. И сын… постой! Сколько это ему сейчас? Я никогда не умела определять возраст маленьких мальчиков, - медленно прошептала она, опять отводя глаза в сторону окна, - они почти всегда выше и крупнее девочек. Тогда он выглядел где-то на полтора-два… из этого я и исходила. Так значит, он познакомил вас с этой женщиной – Наденькой, - вздохнула она и опять взглянула мне в глаза, улыбаясь:
- Ты видишься с братом? Поэтому и решила встретиться со мной, что поняла причину? Но не оправдываешь меня, так же? Вторая семья твоего отца – не оправдание тому наказанию, что я назначила для него. Потому что пострадал не только он…, я поняла это намного позже, когда пришла в себя. Я очень виновата перед тобой, Катя. Почему-то считала тебя уже взрослой…
А я уже почти не слышала того, что она говорила дальше. Это просто не укладывалось в голове! И вообще не воспринималось или воспринималось, как полный бред. Я зависла на время, глядя на нее и вникая в сказанное ею. Это не могло быть правдой, человек не может так врать! Нет, кто-то и где-то наверняка может, но только не мой папа - не он. Я помню наш разговор – он тогда говорил, что любил ее и как он это говорил! Мне нужно было все это обдумать и осмыслить, я чувствовала какое-то несоответствие или же неправильность сказанного ею, все внутри просто вопило об этом. А пока у меня был всего один, простой и закономерный вопрос:
- Если это правда… тогда почему ты просто не ушла от него? Зачем ты мучила его… почти два года?
- Это было бы слишком просто, Катя, - спокойно ответила она, нервно сплетая при этом руки в замок: - Я слишком сильно любила его, больше всего на свете, больше себя и даже тебя, как оказалось. И захотела сделать ему так же больно…, нет – хотя бы частично похоже на то, что чувствовала я.
- Ты все врешь, - заключила я, вставая. То, что она говорила, не могло быть правдой. Я не слышала ни о каком брате, а папа любил только ее, иначе с ним не творилось бы такое и он бы такого не творил.
- Не знала, что он так и не рассказал тебе, я не стала бы… - протянула она с настоящим сожалением, - я так поняла, что женщина, о которой ты говорила – это она. Но раз уж все нечаянно открылось…, я не вижу ничего страшного в том, что ты узнала о брате. Это родной тебе человечек и все равно – рано или поздно, вас с ним познакомят. Может, папа ждет, когда он подрастет и станет понимать семью, родство? У меня есть их фото, хочешь посмотреть? Я смотрю иногда, чтобы оправдать себя, чтобы не забывать, что должна ненавидеть его…
- Вань, а я могу позвонить Сам-Саму? – интересуюсь я.
- Ты можешь делать все, что твоей душе угодно, - легко соглашается Иван.
- Ага, а душе ее было угодно…
Не дождавшись реакции, я вспоминаю, что Ваня не мой приятель и не просто сосед по палате, а сотрудник службы безопасности, а еще старший лейтенант запаса, то есть – поручик. Поручик – звучит игриво, это что-то из романтики и анекдотов, и меня так и тянет…, но дело - прежде всего. Набрав шефа, я жду ответ, а услышав его «да, алле», интересуюсь – а не могли ли ближайшие наши разработки с моим участием послужить причиной покушения на меня?
- Если вы, конечно, хотите, то я могу подъехать, и мы с вами подробно обсудим эту тему, мне будет приятно побеседовать с вами. И Ирочка хотела навестить вас, Катенька.
- Увидимся на работе, Самсон Самуилович, я не больна, меня просто заперли в палате с целью обезопасить самого ценного вашего сотрудника, - бодро докладываю под тихий хмык Вани. И не удерживаюсь:
- Тут со мной еще поручик Мелитин, он как раз и выполняет охранную функцию.
- Тогда я за вас спокоен. Но на вашем месте я не стал бы иронизировать на эту тему, ведь речь идет о вашей жизни – ни много, ни мало, - спокойно осаживает меня шеф, - я ясно слышу, что с самочувствием у вас все благополучно и рад этому. Тогда отвечу на ваш вопрос – нет, на данный момент ваша работа не может быть причиной покушения. Если бы вы задали его год назад…, я затруднился бы с ответом. Ваша простенькая, но оригинальная идея стоила минимум – небольшой виллы на океанском побережье штата Калифорния.
- И-и…? – насторожилась я, - теперь что – я невыездная?
- Бог с вами, Катенька, это все, что вы услышали и чего боитесь? А вилла – это в том случае, если бы вы работали на ту сторону.
- Это я поняла…, а у нас тогда что?
- А у нас - нас с вами недостаточно ценят, к сожалению, все больше взывая к патриотизму или и того хуже – принуждая к нему. Потому и мысли появились, знаете ли...
- Я поняла вас, Самсон Самуилович, значит дело не в заказе. Но, может, если я тогда сработала…
- Нет. Ценность представляла сама идея безопасности, которую вы предложили, потому что она почти не требует вложений. Просто оригинальный способ размещения соединений. А в результате - стопроцентная невозможность разборки аппарата противником, защита сверхсекретной схемы и утеря ее при вскрытии, попади изделие в чужие руки.
- Мы сейчас говорим о таких вещах…
- Говорить о которых я не позволил бы себе, Екатерина Николаевна, если бы не был уверен в полной конфиденциальности нашего разговора. И я не умаляю значимость вашего вклада, но ведь это был только один этап разработки технического плана сборки, а сам монтаж схемы, а доводка пилотного проекта у заказчика, а еще подготовка пояснительных и сопровождающих документов...?
- Я понимаю… посягать нужно на весь коллектив. Ну…, тогда к предыдущему? Нас не оценили должным образом?
- Катенька, вы ведь тоже патриот нашей с вами общей Родины? Ваша бабушка не могла воспитать вас иначе. Вот и я утешился тем же.
- А и ладно, Самсон Самуилович! Вы тоже утешили меня, но не успокоили, к сожалению. Все равно я вам благодарна. Доброго вечера вам и огромный привет Ирине Борисовне.
Я кладу телефон на тумбочку и слышу:
- Могла бы спросить и у меня.
Я поворачиваюсь к нему и отвечаю совершенно серьезно, и неожиданно даже для самой себя – с обидой:
- А ты бы только стебался и ерничал, поручик.
- Я ответил бы прямо и честно. Я тоже беспокоюсь за тебя, Катя.
***
Я смотрела на снимок, сохраненный в смартфоне. На нем совершенно точно – мой папка, который держит на руках маленького мальчика, а тот крепко обнимает его за шею. Лицо папы хорошо видно, а вот мальчика – не очень. Он вполоборота и широко улыбается. А рядом с папой стоит и тоже улыбается женщина… светловолосая, симпатичная, но какая-то… уставшая, что ли? Или недостаточно ухоженная? Тоже нет. Я не знаю, как объяснить впечатление от ее невыразительной внешности. Но, совершенно точно – это не профессиональная соблазнительница, и не красавица, потому что мама просто звезда по сравнению с ней. Я даже помотала головой, не понимая и не веря своим глазам. Мне необходимо было объяснение.
- Она некрасивая… нет, не так - слишком обыкновенная.
- Поэтому я сразу и поверила в любовь. Она, знаешь ли – не выбирает. Об этом много раз сказано, - спокойно улыбнулась мама.
А я смотрела на нее и понимала, что что-то изменилось - мое отношение к ней меняется… незначительно, постепенно, но тогда, в тот самый момент, безо всякого сомнения, я была ее союзницей, была на ее стороне. Слишком выстраданным, что ли, было это ее явно показное спокойствие, или привычно выверенным? Трудно объяснить, но я срочно захотела разобраться, я просто таки страстно желала, чтобы весь этот бред оказался неправдой.
- Мама, ну ты же сама должна понимать…, это могло быть все что угодно.
- Катюша, я юрист, и все знаю о презумпции невиновности.
- Как ты вообще узнала об этом? – почти сдалась я.
- Случайно, - кивнула она, - при вызове на экране появилось фото Коли. А мой клиент узнал его, сказал – о, да это тот самый мужик, который шастает к Надьке, моей соседке.
- И все? И ты поверила?
- Обижаешь… - печально улыбнулась мама, - в следствии были люди, к которым я могла обратиться. Я и попросила, сказала, что для меня это вопрос жизни и смерти. Им было несложно, достаточно оказалось простого наружного наблюдения и пары справок.... Он ходил к этой женщине… регулярные визиты были в начале каждого месяца и в середине – как по часам. Ну, и еще по праздникам и по их семейным датам дополнительно. В этих случаях с цветами и подарками, а так… только пакет, наверное, с продуктами или игрушками. Задерживался недолго… полчаса, иногда – час. Она оказалась его бывшаей одноклассницей, очевидно – первая любовь, так глубоко ребята не стали копать, для этого нужно было ехать на Урал. А так... она работала у него бухгалтером, на удаленке. До этого уже побывала замужем.
- Нет-нет, мама, - не укладывалось у меня в голове, - это просто совпадение, а может – помощь.
- Он не рассказал мне о ней, а мальчик называл его папой, Катя, я слышала сама, - вздохнула она, отодвигая от себя тарелку с едой.
- Как он объяснил это? Вы же поговорили?
- Я не смогла… - растерянно прошептала она, - это слишком больно и унизительно - спрашивать о причинах, выяснять и узнавать подробности, устраивать скандалы, требуя любви. Такие разговоры бессмысленны. Они, может, что-то и прояснят, но уже ничего не изменят. Все уже случилось и не так важно – что им двигало. Для меня все было кончено. И я не хотела, чтобы он знал, что я знаю о них. Ему было бы легче от того, что я творю месть, понимаешь? Он думал бы, что причина – моя любовь к нему и ревность. А я заставила его считать, что дело в моей любви к другому. Я хотела тогда сделать больнее… как можно больнее, Катюша. Все равно так больно, как мне, ему точно не было. Я умерла тогда, Катя, и не живу до сих пор. Так… существую.
- А твой… мужчина? Он же был?
- Тогда, в самом начале – нет. Боровецкий давно симпатизировал мне, согласился подыграть. А потом вытащил, спас… мы сейчас вместе, уже два года. Его тогда почти сразу сослали в Хабаровск из-за этой глупости – ротации. Это такое жонглирование судьями с целью будто бы устранить причину коррупции – обрастание связями. На самом деле приказ о том, как следует завершить значимый процесс, всегда спускают сверху. Но мне там нравится, только теперь я работаю не в суде – вместе с мужем нельзя.
- Ты не представляешь себе…, бабушка чуть не умерла тогда – сердце.
- Я тоже… в тот раз провела больше полугода в больнице, если это может служить оправданием. И я очень жалею об этих почти двух годах муки и пытки – для всех, как оказалось, и для меня в том числе. Я бы бросила все к черту и просто ушла! Иногда даже… я почти готова была принять ситуацию и хотя бы попытаться понять его, поговорить, в конце концов. Но он так и продолжал ходить к ней, уговаривая меня бросить Боровецкого и остаться с ним, уверяя в своей любви.
Я молчала… молчала она. Это нужно было пережить, вспомнить те дни, слова папы в прошлый приезд, выражение его лица… Мама сбила меня с мысли:
- Катюша, кажется, я могу помочь тебе и очень сильно. Есть идея, как можно продать марку.
Я медленно подняла на нее глаза.
- Так ты приехала за этим? За деньгами?