Кроме того, что мы с бабушкой "очень похоже думаем", как говорит она, нас еще сильно сблизили семейные неприятности. И между нами царит полнейшее доверие – до выворачивания души наизнанку, до обнажения малейших нюансов чувств и настроения друг перед другом. У меня были подружки, но никогда не было по-настоящему близких подруг, и я думаю, это потому что я не особо нуждалась в них. Всегда была бабушка, мы с ней были друг у друга. Иначе обе просто не выжили бы, годами находясь между двух огней – между отцом и матерью.
Вот и сейчас я попыталась объяснить ей свое состояние как можно точнее:
- Я чувствую себя придурковатой принцессой, долгие годы изолированной от мужского общества где-нибудь в глухой башне… так как-то. Какая-то эмоциональная беспомощность... Не знаю… просто мне стыдно, - так-сяк обрисовала я картину и все-таки не сдержалась, повергнув бабушку в панику - плакала я редко. А до этого вообще считала, что после родительского развода у меня выработался стойкий иммунитет к стрессу любой природы.
Пришлось признаваться в том, что сегодня я готова была безоговорочно влюбиться с первого взгляда впервые в своей жизни - доверчиво и безоглядно, волшебно и прекрасно, как в сказке. А получилось, что в мужчину, у которого есть мало того, что семья, так еще и всем известная любовница.
Я и сама не понимала тогда, что уже влюбилась, и разум в этом процессе не участвовал, тут он был бессилен. Что это такое вообще было – непонятно, без названия, потому что в любви – обязательно чувственность, химия там, тяга, а тут… одна мысленная маята. Что, я не видела во время учебы и обаятельных, и красивых, и даже поющих? Было, видела, слышала – и ничего. А тут – все трудно...
И даже частично справившись со временем с этим сумасшествием, отболев им в острой форме, я так и не научилась чувствовать себя рядом с ним «в своей тарелке». И все так же не могла вести себя по-настоящему спокойно и естественно под его взглядами. Я изображала это спокойствие, как могла, и не всегда оно мне удавалось, особенно в самом начале. Я и тогда не могла и до сих пор не могу не принимать его во внимание. Но я долго не признавала сам факт такого «попадания» и свято верила в свою адекватность и мне понадобилось какое-то время для того, чтобы понять, что все по-взрослому и я вляпалась по-полной.
Признав, в конце концов, это дело, я все же постаралась выглядеть достойно. Держалась с ним спокойно и вежливо, как и он со мной. Не жалась и не пряталась по углам, но старалась по возможности пересекаться как можно реже. Но все равно оно из меня перло – неосознанно. В КБ Дикера не был принят какой-то особый дресс-код, народ одевался удобно и прилично, и я так же. Но никогда еще я не уделяла своему внешнему виду столько внимания. Я будто мстила ему этим, пускай это и звучит глупо. Мелко и беззубо мстила за то, что посмел тогда посмеяться надо мной, за то что, будучи женатым, так безжалостно влюбил в себя - легко, будто играючи… за его любовницу, за то, что пел тогда, за то, что брал за руку и держал в своей ладони мои волосы!
Бабушка тогда успокаивала меня, сразу поняв, что со мной стряслось, а я еще не верила в это, я еще безнадежно трепыхалась. Она не стала выпытывать у меня подробности, только спросила:
- Красивый, наверное?
- Нет, я не сказала бы, дело не в этом. Я не знаю… он улыбался.
- Первая любовь самая чистая и светлая, Катюш, запомни то свое состояние.
- Пару минут? Да легко! Так-то вообще без проблем… помнить особо и нечего. Да какая любовь, бабушка? Не дай бог, – шмыгала я носом, умирая внутри от обиды на него, на себя, на саму жизнь и ее обстоятельства. Если бы еще она тогда не жалела меня…, а так я ожидаемо поплыла, отпуская эмоции.
- Пара минут, - соглашалась она, обнимая меня: - Пара минут над землей в розовых облаках в ожидании счастья. Тебе будет с чем сравнить, когда придет другая, взрослая любовь. Ты узнаешь ее благодаря этому своему скромному опыту. А сейчас еще долго будет больно и это даже хорошо.
- Лучше некуда, куда уж, - пыхтела я, вытирая последние слезы и сморкаясь. Стало легче, когда я выплакалась, и потом я просто терпела ее поучения, не особо веря им и жалея о своем глупом срыве.
- Это ничего, зато ты не пойдешь по неправильному пути. Ты пронесешь свое первое чувство с высоко поднятой головой, не испачкав его грязью. Потихоньку отболит, и не забудется, конечно, но перестанет быть таким важным. Вот только лучше, чтобы его не было рядом с тобой. А так это может тянуться… еще какое-то время.
Она была права – это длилось годы, почти два долгих года я боролась с чувством, которое скупо подпитывали его случайные взгляды, просто присутствие и незначительные события, которые мое сознание упрямо отмечало, как «знаки внимания». Смешно же - вспоминать каждый прошедший день и замирать сердцем от того, что сегодня принц взглянул два раза, вздохнул один раз, придержал для меня дверь – один раз, напрягся всем телом, услышав мой голос, но не обернулся на него. Ну, бред же… просто я испугала его, громко заговорив за спиной, ответив кому-то.
Были срывы, когда особенно сильно перенервничав, я плакала почти всю ночь, представляя себе все то, чего лишалась из-за своей влюбленности не в того человека. Встречи и прогулки вдвоем - рука в руке…, а я помнила ласковое тепло тех самых мужских пальцев. А еще – поцелуи…, как бы это могло быть с ним? Длинные значимые взгляды, нежные или жадные касания – это для начала. Но с ним нельзя было даже этого…
Если бы он показал хотя бы каплю заинтересованности во мне, я шарахнулась бы и не приняла ее. Но он был вежлив до оскомины, вел себя ровно и спокойно. Предоставь он выбор и мне стало бы намного труднее – в сотни раз. Потому что в нашей ситуации никакого выбора для меня не существовало в принципе. Он вел себя правильно, я тоже, но иногда я люто ненавидела его за это спокойное безразличие.
Бабушка была замужем два раза и ее опыту в делах любовных я все-таки доверяла. А она обещала, что все это постепенно сойдет на нет, потому что даже любовь нужно чем-то кормить, как живое существо или огонь, только тогда она будет жить. Пищи для моей любви катастрофически не хватало – только надуманные мною «знаки внимания», звуки его голоса, шагов, возможность бросить взгляд исподтишка и полюбоваться, пока никто не смотрит.
Пялиться открыто я не могла себе позволить, разве что когда он прямо обращался ко мне, но и тогда я терялась и волновалась так сильно, что было не до рассматривания, все было, как в тумане. Мне нравилось в нем все – профиль с чуть длинноватым ровным носом, коротко стриженый крепкий затылок ( его я изучила лучше всего), длинные кисти рук, прищур глаз, то, как он двигается, говорит - все. Я действительно не понимала – красив он или нет? Для меня это не имело ни малейшего значения.
А еще, со временем, я начала чувствовать уважение к нему. За нормальное поведение, без хамства и начальственных закидонов, может и резковатую, но уверенную и спокойную манеру общения, за то, как грамотно он работает. Нормальный и положительный мужик оказался. Вот только любовница… она порядком портила общую картину. Но и здесь я не имела права судить, потому что не знала толком ни его самого, ни его жену и не представляла себе характер отношений в их семье.
Мне бы тогда подружек повеселее, да оторваться с ними, а еще лучше - поискать другую работу и уйти от Дикеров, но сразу же стало понятно, как повезло, что они пригласили меня к себе. Работа здесь была интересной и коллеги приняли меня хорошо, а еще и бабушка говорила, что нет лучше - работать в мужском коллективе. В нем будто бы не было склок и дрязг, а если и случалось соперничество, то сравнительно честное. Так и было, мне в самом начале помогли очень сильно, особенно в мастерской, где монтировались микросхемы, осуществлялась наладка, доводка, а потом и приемка готового изделия или части его заказчиками. Меня воспринимали всерьез, как специалиста и пример тому подал сам Дикер, демонстрируя ровное и серьезное отношение, выслушивая наравне с другими и никогда не высмеивая, даже если мои предложения в итоге признавали нерабочими. И еще - для меня никогда не делали поблажек, с самого начала. И когда однажды я допустила прокол, нечаянно подставив шефа, он и наорал на меня и рублем наказал, как сделал бы это с любым другим провинившимся.
Понятно, что подружек для себя на работе я не могла найти. Но со временем появились несколько новых знакомых. Я старалась не засиживаться на выходных и вечерами дома и, кроме походов в кино с бабушкой, зачастила в Ледовый дворец на каток - учиться стоять на коньках, а потом и кататься. Выбиралась туда раза два-три в неделю и несколько раз попадала в одно и то же время с двумя подружками и молодой семейной парой. Мы здоровались, болтали, грелись вместе кофе. Дело дошло до встреч на льду в одно и то же время. Катались, сдавали все вместе коньки, потом недолго сидели в кофейне тут же - при дворце... и все. У этих людей были свои интересы и привычный круг общения. Заводить тесное знакомство или дружиться, как в садике или школе, в двадцать было уже не так комфортно, да еще если в списке общих интересов только каток и кофе-латте.
Глава 6
Зачем ты так? Не уж-то оскорбил?
Обидел, осторожно прикоснувшись,
Не осознав, позволив миг… порыв,
От боли отстранения проснувшись.
Тайком дотронувшись и замирая весь…
Не ожидая яростной расплаты,
Когда с тобой мы оба виноваты…
Зачем тогда была такая месть?
И ты горишь… я помню этот взгляд,
Я так хотел остановить мгновенье!
Ведь это было лишь прикосновенье
Или я все же… виноват?
***
Никто из коллег потом ни разу даже не намекнул мне о той сцене у двери и моем влюбленном щенячьем взгляде. Да и сам-то случай, по большому счету, был мелким и пустяковым. Это только для меня он стал трагедией вселенского масштаба. И даже очередным трофеем ловеласа Георгия я себя не почуяла, потому что его отношение ко мне всегда оставалось предельно уважительным. Только иногда, совершенно случайно, происходило что-то такое…. Будто бы мелочи, но даже они в моем состоянии были категорически противопоказаны, оборачиваясь настоящим потрясением и вызывая непредсказуемую реакцию.
Как-то уже зимой, отпросившись с работы пораньше, я одевалась, собираясь домой. Вся правая от лифтов половина этажа в не так давно отстроенном офисном здании арендовалась Дикерами. И гардероб у нас был устроен наподобие школьного, чтобы не захламлять верхней одеждой рабочие помещения – прямо напротив него находился пункт охраны при входе на этаж.
Свет, щедро освещавший подобие прилавка на входе, где я оставила сумку, глушили собой два ряда высоких вешалок, массово завешенных зимней одеждой и головными уборами. Еще кто-то одевался в конце ряда, стоя спиной ко мне. Сняв с верхнего рожка вешалки вязаный берет, я натянула его на голову, сунула руки в пальто, накрутила на шею шарф и вытянула из-под него косу. Шагнула на выход и вдруг почувствовала, что мои волосы что-то держит. Это длилось какой-то миг, даже долю его, но я удивленно дернулась, оглядываясь и не представляя себе - за что там можно было зацепиться? И увидела стоящего в шаге от меня уже одетого в верхнюю одежду Георгия.
Его рука медленно опускалась, а лицо потерянно застыло, будто его застукали на чем-то запретном. Но растерянным оно было только вначале, а потом…, потом что-то вдруг изменилось в его выражении и я не знаю, что это было – в прищуре его разом потемневших глаз, в жестком изломе губ… Что-то такое, окунувшее меня в жар от самой макушки и до кончиков пальцев на ногах. Такое сказочное ощущение, накатившее первый раз - медленная, неспешная нега, охватившая все тело и сделавшая меня слабой и нежной, тонкой и дрожащей внутри, полностью зависимой от такого его взгляда. И выглядела я на тот момент, наверное, как дурочка-Золушка в фильме, зачаровано распахнувшая глаза до упора. Чертов принц!
Потом я мучительно вспоминала, пытаясь сообразить – правильно ли я поняла этот очередной «знак внимания» или это больной выверт моего подсознания, измученного безнадежной любовью? Выражение его лица, напряженная поза…, по моим ощущениям - будто на низком старте. И напряжение это гудит высоковольтной линией между нами… или это только в моей голове творился такой откровенный беспредел? Скорее всего, так оно и было. Сумрак… он всегда обманчив, и искать что-то важное для себя лучше, наверное, при ярком свете.
Я первая отмерла тогда. Нашла в себе силы развернуться и уйти. Но он, само собой, видел, как я зависла – глаза в глаза. Я была для него открытой книгой, понятной и незатейливой. Моя влюбленность ни в коем случае не являлась для него тайной, но он больше ни разу не коснулся меня – ни руки, ни даже волоска.
Может просто потому, что косу я в тот же вечер обрезала. Жаль было…, много лет растила, красивая была коса – длинная и толстая, но не тяжелая, пышная. Но тогда мне казалось, что иначе просто никак – нужно это сделать, просто необходимо! Чтобы он понял, что я не разрешала, что я против! Что больше не допущу ничего подобного! Что не дам себя мучить и отравлять жизнь непониманием происходящего.
Что вообще это было с его стороны и зачем – шутка такая? Просто интерес к длинным волосам? Скорее, смахивало на издевательство, ведь он все понимал про меня. Но он не мог, это не было похоже на его привычное поведение и совершенно не вписывалось в образ взрослого и серьезного человека. Я не знала в чем дело и защищалась так - скрипели под ножницами волосы, по щекам стекали непослушные слезы…, я почти ничего не видела в зеркале. И отрезать-то я отрезала, но сразу же и пожалела об этом. Опять плакала…, а потом и бабушка плакала, когда увидела. Проклятый чужой принц!
Два долгих года…
Он, как начальник нашей СБ, знал обо мне все – что я купила подержанную машину и у кого, где живу, кто мои родители и где сейчас находятся. Что бабушка в шестьдесят пять ушла на пенсию, что у меня все эти годы не было никакой личной жизни, что в моей банковской ячейке лежат старинные серебряные серьги и трофейная марка стоимостью в миллион долларов. Мне пришлось рассказать об этом, когда он задал мне вопрос в лоб, вызвав к себе в кабинет:
- Екатерина Николаевна, я настаиваю… мне нужно, просто необходимо знать – что вы вложили в банковскую ячейку? Это не простое любопытство. Вы должны понимать, в чем заключается моя работа. Есть серьезные причины требовать от вас самого честного ответа.
- Какие могут быть причины? – блеяла я под его прямым серым взглядом, - есть такое понятие, как тайна банковских вложений. Это мое личное дело, как оно может касаться Шарашки?
- Я и надеюсь, что никак, но мне нужно удостовериться в этом, необходимо, - мягко дожимал он меня, а я сжимала потные ладони в кулаки, шалея просто от звуков его голоса, от того что он обращается напрямую ко мне. А еще прямой взгляд… это был явный перебор. Проклятый принц! Помешательство какое-то!
Зачем спрашивал, откуда узнал о ячейке, почему так настаивал? Я была не в состоянии выяснять это и раскололась, в конце концов, а он кивнул, поблагодарил за помощь и доверие и никогда больше не спрашивал об этом. Почему я сравнительно легко выдала нашу «страшную» семейную тайну? Почему всегда была, как под гипнозом, стоило ему обратиться ко мне с самым простым вопросом? Просто это было так редко…
Бабушка сразу же, прямо в тот самый вечер отправила меня к своей хорошей знакомой, и она постаралась исправить то, что я натворила на своей голове. Мне даже понравилось потом то, что получилось и мороки с волосами стало однозначно – меньше. Требовалось просто расчесать их утром влажной расческой с редкими зубьями.
Когда я явилась на работу с короткой стильной стрижкой с редкими волнистыми прядками на шее, он только сжал губы в тонкую жесткую полоску и, оглядев результаты моего отрицания вчерашней ситуации, вышел из помещения. Я не понимала его… Зато сама тогда вдруг четко осознала что нужно было мне, чего я добивалась этим своим бунтом - того же серьезного и уважительного отношения, что было до этого. И чтобы ни намека на насмешку над моими чувствами!
На ворохе волос и смятых простынях
В моих руках нагая женщина… Моя!
Целую щеки с длинной тенью от ресниц,
Ласкаю плечи, глажу линию ключиц…
Вчера – живот и впадинка пупка,
А раньше… сны, как пытка. Нелегка
Ты, доля жаждущего и не смеющего взять,
И только в снах… А предстоит еще… терять.
Хочу…! И больно так немыслимо хотеть.
Как говорят? Париж увидеть – умереть?
Нет, все не так! Тебя одну держать в руках,
Любить на влажных, скомканных шелках!
Вот что в разы дороже - от любви сгорать
С тобою вместе! Но… не время умирать -
Сереет утро, начиная новый день,
Дела, заботы…, а над ними – ночи тень…
***
Я постепенно узнавала о нем – не выспрашивая, а нечаянно услышав чужие разговоры. То здесь, то там всплывала скупая информация, относящаяся к Георгию, и я впитывала ее, как губка. Само собой, прямо расспрашивать о нем я не стала бы. И это было психологически некомфортно и утомительно – видеть человека каждый день, испытывать к нему ненормальный, болезненный интерес и не иметь возможности узнать о нем самые простые, элементарные вещи. О других сотрудниках со временем я узнала многое - слушая и уточняя потом, просто спрашивая по случаю. Не со всеми у меня сложились приятельские отношения, все-таки большинство мужчин были старше меня и намного. Зато, благодаря моему возрасту, они и относились ко мне слегка покровительственно и снисходительно, а в общем - по-доброму. А вот с молодежью у нас оказалось много общего – все мы в разные годы окончили один и тот же институт. И вот с ними все было просто и привычно.
Но вот те крохи, что я смогла узнать о личной жизни Георгия: у него была жена Лена и двое детей – старшая девочка семи лет и мальчик Саша – трех.
Прошлой осенью, совсем еще ранней осенью, именно той, когда я познакомилась с Сергеем, получилось так, что я присутствовала при разговоре Сам-Сама и Георгия. Мы с шефом ждали, пока Ирина Борисовна, его жена и секретарь, приготовит для нас свой фирменный кофе, и обсуждали некоторые рабочие моменты.
Он вообще сильно выделял меня среди других работников, не знаю уж, чем именно я оказалась так интересна шефу? Может быть тем, что и я тоже получала от нашего общения нешуточное удовольствие? Так что с обоими Дикерами мы довольно часто встречались или в кабинете начальника или в секретарской. Если меня приглашала Ирина Борисовна, это значило, что общение предполагалось неформальное и, как правило – не только с кофе, но и с печеньками или пироженками. Беседовали мы при этом на самые разные темы – и посторонние и рабочие. В тот день женщина заглянула в кабинет к шефу и поинтересовалась:
- Самсончик, тут к тебе прорывается СБ. И что ты на это скажешь?
- Что кофе придется делать целых три раза, счастье мое, - покивал головой шеф. И в кабинет вошел Георгий. Я совершенно неосознанно подобралась в кресле, скрестив и поджав ноги, втянув живот и тоскливо размышляя – когда же я, наконец, перестану зажиматься и нервно дергаться в его присутствии? Уже взрослый вроде человек, целый инженер и даже как будто в авторитете, что только подтвердил сегодняшний разговор с начальством...
- Присаживайтесь, Георгий Артурович, - пригласил шеф, - сейчас Ирочка сделает нам всем свой фирменный кофей. С Катенькой мы уже закончили, но вы немного подождите – Ирочкин кофей того стоит.
Пока пили кофей, опять зашел разговор о небольшом междусобойчике на загородной даче шефа, который тот устраивает для сотрудников. Перед этим приглашение на него получила и я. Меня звали приезжать вместе с бабушкой, которая к тому времени была уже хорошо знакома с Ириной Борисовной. И Георгий тоже приглашался вместе со всей семьей. Шеф говорил, неспешно прихлебывая сваренный с неведомыми пряностями кофе:
- Вы же знаете, как у нас там замечательно хорошо. И девочки ваши отдохнут, соберут для себя поздней смородины (мы с Ирочкой не справляемся), и Саша побудет на свежем воздухе. Мальчику полезно выехать на природу, вряд ли получается…
- Спасибо, - оборвал его на полуслове Георгий, скользнув взглядом в мою сторону. Не посмотрев, только дернувшись посмотреть. Будто то, о чем они говорили, как-то касалось меня или наоборот – ни в коем случае не должно было коснуться.
К тому времени я, как сверхчувствительный радар, научилась считывать и улавливать малейшие нюансы его настроения по звучанию голоса, характеру дыхания, звуку шагов, только по намеку на движение. Мне вообще нельзя было находиться близко от него, я сразу же начинала резонировать, становясь болезненно зависимой от странного ощущения, будто наши ауры сливаются, сплетаются и горят…, горят... Потому что мне-то точно становилось жарко и неловко.
- Я посоветуюсь с женой и скажу вам точно.
- Я предварительно уже говорила с Леночкой, - объявила от двери Ирина Борисовна, - девочка в диком восторге, да. И если вы таки соберетесь, то Самсончик пошлет за вами нашего «Патриота», чтобы поместилось кресло Сашеньки. Там же без задних сидений…
Я услышала, как резко звякнула в руках Георгия ложечка в чашке и скосила глаза в ту сторону. Чашка опять дрогнула на блюдце, которое он держал своими длинными пальцами и он взялся за него второй рукой и смотрел так, будто не знал, что дальше делать со всем этим – с чашкой, с кофе, с приглашением? И то напряжение, которое чувствовалось во всей его позе, в его молчании, касалось меня. Я очень ясно почувствовала это и сразу нашла объяснение - он не хочет соглашаться, потому что там буду я. И все верно, это все было очень правильно, я и сама не хотела. Но как же это было обидно – до рези в глазах, до горькой слюны во рту! Неужели он боится, что его жена что-то поймет, неужели по мне все так заметно… вот до этих самых пор?
Поставив пустую чашку на столик, я встала и поблагодарила за приглашение, а потом извинилась за то, что мы с бабушкой не сможем принять его. У меня была уважительная причина сделать это – как раз накануне приезжал из Черногории отец.
- Катенька, мы будем рады всем вашим родственникам, ваш папа точно не объест нас. Да, Ирочка? – удивлялся шеф.
- У нас с ним напряженные отношения, мы очень давно не виделись, и я боюсь, что одного вечера будет слишком мало, чтобы наладить их. Извините, пожалуйста, вот в следующий раз – обязательно, - с сожалением развела я руками, трусливо отступая к двери. Эти несколько минут выжали меня, как лимон в соковыжималке. А его плечи слегка приподнялись и опали, будто он… вздохнул с облегчением, когда я ушла.
Глава 7
Папа приезжал после обеда в пятницу, и встречала его в нашем доме бабушка – его мама. Я подошла после работы, задержавшись там так долго, как только сумела. По дороге заехала в магазин и долго бродила между прилавками, выбирая продукты, но ни кушать, ни просто покупать не хотелось ничего, и я подарила себе маленький букетик хризантем – мелких, вишневых, вкусно пахнущих горьковатым осенним холодком. С ними в руках и вошла в дом, разулась и, не снимая плаща, прошла в гостиную, откуда слышались звуки разговора.
Папа вскочил с дивана, увидев меня и быстро подошел, взяв за плечи и вглядываясь в лицо. А я была не в состоянии нарисовать на этом лице ничего, кроме вежливой улыбки, а может даже и жалкой, потому что хотелось расплакаться. Вцепилась в букет двумя руками, как в спасательный круг и улыбалась, глядя на него.
- Здравствуй, папа, как доехал, как дорога? – показала воспитание, пытаясь осторожно отстраниться.
- Катюшик… – обнял он меня, не обращая внимания на дерганье, и крепко прижал к себе.
- Привязал себя там, как веревкой, идиот… и пилил ее по нитке, и пилил каждый день… Прости старого дурака, такой отравой пропитался… ненависть страшная штука, - бормотал он мне в макушку, - насколько сильно любил ее, настолько сильно и ненавидел потом – до исступления просто, до желания убить, уничтожить следы на земле.
- И меня тоже? – отстраненно уточнила я.
- И от тебя подальше… от всего, что напоминало… - обреченно прошептал он, - не видеть и не знать, забыть к...
- А зачем тогда приехал? – стоя на пороге комнаты, выясняли мы отношения.
- Попустило, наконец, Кать, прояснилось в мозгах. Ну не совсем же я идиот, как ты думаешь? Помрачение какое-то на самом деле, я даже у психа лечился, - тяжело вздохнул он, - болезнь, помрачение, отрава… Я болел, тяжело болел ревностью и ненавистью. А сейчас сам себя не понимаю и как это вообще можно понять? Прошу тебя - прости ты меня за все, что мы творили, прости меня, пожалуйста. Я уже не смогу без вас.
- Да мы давно уже простили, - ответила бабушка с дивана, - нам тоже нужно было от вас отдохнуть. Мы хорошо тут жили, присоединяйся, если что. Кать, раздевайся уже, что ты в дверях выстроилась? А цветы от кого?
- От магазина, - призналась я, согласно кивнув.
- Ни с кем не встречаешься? – удивился папа и тоже печально кивнул, будто соглашаясь с чем-то, а потом улыбнулся: - Ну, а хочешь, я тебя познакомлю? Есть у меня старый друг, это ему я тогда продал свой бизнес и за нашей бабулей он тут без меня присматривал.
- О как… - отреагировала бабушка.
- Да, они тогда всей семьей переехали с Урала. Завтра приглашает в гости, у него свой дом и сын есть - Сережка, кажется. Но ничего не обещаю – ему за тридцатник, может и женат уже давно.
- Вот вначале узнал бы точно, а потом и обещал, - ворчала бабушка.
- Да уж… - поддержала я ее безо всякого энтузиазма, - а то я тут уже вся в предвкушениях, а вдруг там все совсем не так?
Я вообще не представляла – о чем говорить с ним? Радостно озвучить прощение? Я не была готова сделать это, наоборот – после его слов обида вспыхнула с новой силой. А папа с облегчением рассмеялся, стягивая с меня плащ. Я смотрела на него и отмечала, как сильно изменился он за эти годы – поседел, похудел, на лице прорисовались морщины, но почему-то от этого он стал еще красивее. Его лицо… раньше на нем почти всегда читалось болезненное напряжение – упрямо сжатые губы, резкая линия скул, жесткий прищур карих глаз, глубокая морщинка между бровями. Сейчас же оно стало умиротворенным каким-то, что ли? А взгляд – мягким и только немножечко обеспокоенным. Ну да... он же чувствует себя виноватым перед нами.
- А где вы поселите меня - в своей антикварной лавке? – со смешком поинтересовался он.
- Куда поселим, туда и вселишься, - буркнула бабушка, - не надо было хорошую квартиру продавать, Кате бы пригодилась.
- Мам, да мне все равно – где, я только на недельку. Потом начнется загонная охота на кабана, а это у меня основной зверь. Но теперь я буду часто приезжать, а конец декабря и начало января у меня полностью свободны. Новый год встретим вместе, я надеюсь. Кать, бабушка говорила, что ты купила себе старую колымагу?
- Не такую и старую – шестилетнюю. Нужно было освежить навыки, у меня же перерыв был, - пожала я плечами, - смысл калечить новую машину?
- Было? – забеспокоился папа.
- Нет, ничего не забылось, я нормально вожу.
- Завтра посмотрим тебе что-нибудь приличное, у меня с собой нормальная сумма на подарок. Что бы ты хотела? Только сильно не зверей, денег не так и много, – заглядывал мне в глаза мой папка. Который больше четырех лет говорил со мной только раз или два в месяц – у тебя все нормально, ты здорова? Горький осадок от этого оставался, и можно было отказаться от его подарка. Я и сама, наверное, через какое-то время смогла бы купить себе новую машину, пускай и не совсем ту, что хотела. А можно вообще отказаться общаться с ним, и он примет такое мое решение - куда он денется? Я понимала это.
Но такого не хотелось, потому что я слишком хорошо помнила его до всего того, что потом случилось между ними – веселого, живого и деловитого, умевшего интересно отдыхать вместе с нами и работать на износ. Он тогда любил и меня и маму очень сильно. Пускай он будет у меня – думалось мне, пускай я отпущу обиды и прощу его, да я уже простила.
Потому что уже немножко знала, как это может быть больно, когда с любовью пошло что-то не так. А ведь меня никто не предавал, не изменял раз за разом, никто не говорил страшные и обидные слова, не изводил целыми месяцами безразличного молчания… Пускай мы будем друг у друга и тогда нас станет уже не двое, а трое - вместе с бабушкой. Ей тоже досталось.
- «Жука» хочу, - раскололась я и потащила его за собой на диван к бабушке, присела рядом: - Ниссан хорошая фирма, народ хвалит. И он не такой большой, легко паркуется.
- Кать, да ты что? – простонал папа, - ты же сечешь в машинах, а это же уродство чистой воды! Страшнее только «Кенга». Ты же девочка, ты должна тянуться к прекрасному.
- Ты путаешь, папа, это первые фольксвагеновские были страшными, их больше не выпускают. Я про «Джук», если ты помнишь, а он небольшой, аккуратный и очень трогательный. Мне не нравятся зализанные машины, как тебе, - стояла я на своем.
- Тяжелый случай, - растерянно оглянулся папа на бабушку.
- Я не знаю что там у вас за «Жук», но помнишь - ты в детстве хотел ту мелкую собаку с гадкими выпученными глазами и храпящим плоским носом, плакал и цеплялся за нее? Уродливее создания я в жизни своей не видела, - улыбалась, вспоминая, бабушка.
- Да уж… - заулыбался и папа, - вот только я не помню, почему все-таки мы ее не взяли?
- А почитали про них, и там говорилось, что эти глаза… они могут иногда вываливаться… выпадать.
- Фу-у… ужас какой, - выдохнула я.
- Да, точно… - вспоминал он, - тогда казалось, что если мы ее не возьмем, такую страшную, то никто и никогда не возьмет ее по этой же самой причине… пожалел, наверное. Ладно, убедили. Пускай будет «Жук». На нем и поедем в гости к Воронцовым.
- Поедем... - согласилась я.
Засыпая этим вечером, я вдруг вскинулась, услышав непривычные звуки. В комнате, где ночевал папа, раздавались шорохи и бормотание. Я села в постели, прислушалась и потом, заволновавшись, подошла к его двери.
- Пап, ты чего там шумишь?
И в ответ раздалось сказанное в сердцах:
- Да блин, Катерина, как вы вообще тут спите под этот грохот? Я чуть не обделался со страху... спросонку... извини... Можно их вырубить на время? А то я всю ночь буду лежать и ждать, как тот генерал второго лейтенантского сапога.
- Да... да, папа, конечно, - трясло меня от еле сдерживаемого смеха и ощущения какого-то запредельного счастья, которое накатило разом и с сумасшедшей силой.
Глава 8
На следующий день мы поехали покупать машину, и очень повезло, что нашелся цвет кузова, который сразу понравился мне – вкусный мятный с перламутровыми искорками. Но стоимость даже в минимальной комплектации… в интернете я видела совсем другие цены. Я мигом потухла и категорически отказалась от такого подарка.
- Папа, это жулики однозначно, я читала о таком. Заманивают якобы низкой ценой, а потом… - встрепенулась я, - там еще в договоре купли-продажи мелкими буквами могут быть прописаны обязательства покупателя и за их невыполнение тоже придется платить и ого-го!
- Кать... обижаешь, твой папа что - лох? Я звонил Сашке с утра – советовался. Нормальный здесь салон. Возьму в кредит, я могу себе позволить, поверь мне. Сейчас начнется сезон и деньги "потекут рекой".
- Я добавлю, пап, не спорь, это не обсуждается. Я тоже хочу поучаствовать, раз уж выпросила. Оформляй кредит так, чтобы когда я продам своего «крокодильчика»…
Мы договорились, и вскоре я ходила вокруг Букашки, нарезая круг за кругом, ласково гладила крышу, слегка выпуклые передние дуги. Заглянула в салон, с удовольствием обнюхала его, посидела по очереди на всех без исключения сиденьях. Вышла и, обойдя опять свое сокровище кругом, по-хозяйски ощупала диски и протекторы.
Папка оформлял покупку в кредит и посматривал на меня. А потом, когда уже выкупленная и заправленная под завязку машина выезжала из соседней с автосалоном заправки, он - притихший и молчаливый, попросил меня остановиться у какого-нибудь нешумного кафе, которое мне нравится.
И не успела я выйти из машины, как он уже стоял рядом, а потом крепко обхватил меня и долго не отпускал, мы просто стояли вдвоем и обнимались. Я чувствовала себя надежно и правильно пристроенным ребенком. Хорошо и уютно я себя чувствовала.
- Ты еще такая маленькая у меня, Каточек. Как я, скотина такая, мог? – оторвался он от меня, - пошли… поговорим с тобой.
Я категорически не хотела выяснять отношения – вчера все уже было сказано. Но похоже было, что папа решительно настроен на разговор. Поэтому я уговорила его не ограничиваться кофе и легонько перекусить перед походом в гости, и вначале мы поели. За это время он немного успокоился, но все равно не до конца:
- Нам тогда дела не было до тебя, Кать – и ей и мне, но это я сейчас все понимаю. То, что мы тянули до твоего совершеннолетия…, я теперь будто со стороны смотрю и вижу, что твои интересы были для меня вторичны - просто причина удержать ее рядом еще немного.
- Пап, а может, не нужно, ну его? – ужаснулась я наметившемуся масштабу самобичевания и попыталась остановить его. Вот зачем мучить себя и, наверняка же - меня тоже? У меня тут праздник сегодня… со вчерашнего вечера праздник, так зачем?
- Какое совершеннолетие, Катя? – горячился папа, - тебя нужно было мерить совсем другими мерками – два факультета за четыре года! У тебя не было юности с этой учебой, ты сбежала в нее от наших проблем, из родного дома, а потом и города. А тебе не просто мы нужны были рядом, а поддержка наша, спокойствие, стабильность, как минимум, а максимум - любовь наша безмерная, учитывая особенности твоего характера. Понимать нужно было, что у тебя не само собой все так хорошо получается, а что тебе трудно неимоверно!
- Пап, па… - опять попыталась я остановить его.
- У тебя до сих пор нет отношений, - сказал он уже почти спокойно, но как-то безнадежно, - потому что ты насмотрелась нашей семейной жизни. Так же? Ты боишься из-за нас? Катя... ты могла не совсем так все понять, это не всегда…
- Ой, да не придумывай ты, пожалуйста! – уже всерьез разозлилась я, - здесь вы точно не виноваты. Просто мне не повезло с первой любовью.
- Первая почти всегда комом, - глухо согласился папа. Откинулся на спинку стула и внимательно посмотрел на меня. Когда понял, что выдавать пароли и явки я не собираюсь, вздохнул и заговорил опять:
- Когда раны на теле, их видно – это кровища и боль, а потом еще и шрамы остаются. И на душе тоже раны и они тоже больные, Кать, иногда просто невыносимо. И шрамы остаются так же и тоже внутри все уродуют, - он тряхнул головой и заговорил тихо, почти зашептал:
- Ты с самого своего рождения была очень спокойная. Не плакала вообще, только кряхтела, когда хотела кушать или чтобы тебя помыли. И потом, когда подросла немного… вечно в уголке где-нибудь, чтобы тебе не мешали, все сама с игрушками и своими книжками… молчком. Я понимаю, что просто ты такая, но что с тобой такой делать, когда уже женское взросление, когда гормоны… я просто испугался, что не справлюсь, Кать, самому бы тогда выжить. Если бы еще пацан, а то – девочка, да еще и немного не от мира сего, закрытая. Вот и оставил тебя со спокойной душой на бабушку, все же вы женщины и к ней ты всегда была как-то ближе, чем к нам, что ли? А мама… она, наверное, и не собиралась звать тебя с собой, ты бы все равно не поехала… после всего. Да и куда - если ты уже учишься? Может она потому и согласилась ждать эти два года - до твоего совершеннолетия... Да..., а уже потом я просто боялся возвращаться сюда, все оттягивал. Потому что думал – приеду и вдруг обнаружу, что из-за нее и тебя не люблю, и тогда у меня не останется никого - совсем один останусь.
- И даже не любопытно было – как я тут? Раз в месяц… - прорвалась-таки обида, и я больно закусила губу - и на фига я...? Но вот же как они всегда воспринимали меня…, а бабушка и сейчас воспринимает – как странное заумное дитя, нуждающееся в пристальном надзоре. Да еще и любовь отеческая ко мне под вопросом.
- Не вздумай сейчас плакать – я тоже тогда заплачу.
Судя по сдавленному голосу, он так бы и сделал. Тоже отвернулся к окну и взъерошил волосы, прикрывая лицо локтем.
- Пап, а давай - завязываем?
- Бабушка твоя звонила все это время, рассказывала о тебе и о себе, и про учебу твою тоже. Я тогда - в самом начале, заставлял себя слушать, Катюшик. Чувствовал яростную какую-то потребность отстраниться от прошлого, оставить все позади, отрезать, забыть…
- Тебе попался хороший психолог? – смирилась я, решив поддержать разговор, но направить его в безопасное русло.
- А раны были очень глубокие, - упрямо продолжал кающийся родитель. Мне было жаль и его и себя, я слушала:
- Но я так рад, что не двинулся умишком окончательно и смог отпустить все это дерьмо. Что, оказывается, соскучился до ужаса просто, что люблю тебя и не переставал любить – весь мир отдал бы, если бы мог. Рад просто до визга, что ты не отворачиваешься, а принимаешь меня вот такого – душевно потрепанного и страшно виноватого. Хотя понятно, что обижаешься и не понимаешь – за что с тобой так? Эти игры подсознания самому трудно понять.
- Да я особо и не злилась на вас, если честно, боялась только…, а почему тогда мама так… тоже, как ты?
- А я не могу этого знать, Катя. После тебя у нее не могло быть детей. Может, она очень хотела родить для этого… своего? Слушай, а давай и правда - прекращаем разборки? Если, конечно, у тебя не осталось каких-то особо важных вопросов. Вроде как поговорили? – злился он. И я понимала, что точно не на меня.
- Поговорили. Давай больше не будем возвращаться.
- Не будем, Каточек, самому уже тошно и праздник тебе испортил. Пошли тогда отсюда? Соберемся, нарядимся и вечером - к Воронцовым. Покупать туда ничего не нужно, я привез ракию из айвы, называется «Злата Дунья», там говорят просто - дунька, - заглядывал он мне в глаза. Я послушно хихикнула.
- И вино зачетное – Про Корде, выдержанный Вранац. Я бабушке бутылочку оставил, попробуете как-нибудь по случаю. Там красненькое - хорошее, качественное пойло.*
Папа рассчитался, и мы пошли на выход, разговаривая уже совершенно спокойно.
- Фамилия такая известная, старинная - Воронцовы. Они из бывших дворян?
- Нет, насколько я знаю. Во всяком случае, ничего такого не слышал. А ты хотела бы себе дворянчика? – подковырнул он меня.
- Обязательно - столбового. Расскажешь про свою базу? – спросила я, наконец, о том, что меня уже давно и крепко интересовало:
- Я же не просто так... говорят, что наши накупили недвижимости в Черногории, а когда она вступила в НАТО, то там изменились законы и отношение, и вроде как наши все распродают и уходят оттуда. Ты не собираешься домой? – затаила я дыхание.
- Пока нет, даже мыслей таких не было, - улыбался папа, не уловив моего настроения, - но я буду часто приезжать, уже не выдержу без вас долго. Ты тоже как-нибудь приедешь ко мне и все увидишь сама. Знаешь про «один раз увидеть»? И это точно, потому что рассказать так, чтобы перед глазами стояло, просто нереально – нужно самому смотреть, даже фотки не передадут… А люди там хорошие, и к русским относятся нормально, если, конечно, русские ведут себя нормально. Не переживай за меня. Я там слишком маленькая величина, Катюш, с меня почти нечего взять. Права на имущество защищены европейским законодательством, налоги я плачу. Но сама база крепкая, природа замечательная, жаль только - от моря далеко.
- Я как-то и не думала о море, только о твоих кабанах, - улыбалась я, глядя, как просветлело его лицо, как увлеченно он рассказывает о своем охотничьем хозяйстве.
- И о косулях, и о благородных оленях… там много разной живности. А море – Средиземка. Когда надумаешь приехать ко мне, мы обязательно съездим, вымочим тебя хорошенько в соленой водичке. Там замечательные галечные пляжи, камешки пестрые – белые, серые, красные, а прямо над ними – горы. На побережье когда-то стояла советская ремонтная база для наших кораблей, я специально ездил – смотрел. Но лучше, конечно, приезжать по теплу – летом. В сезон у меня слишком суетно.
* Вино не рекламирую, не так уверена в замечательных вкусовых качествах. В продаже видела только пакетированное, но это не выдержанное фирменное, которым славится Черногория. Что касается хорошего самогона - он не нуждается в рекламе.
Глава 9
Воронцовы жили в пригороде. В частном секторе, как и мы. Но дом моих дедушки и бабушки был самым обыкновенным домом из белого кирпича, таким, какие разрешали строить в советские времена – безо всяких вторых этажей и фигурных пристроек. Да и много ли настроишь на четырех сотках земли? А вот их дом ставили гораздо позже, и участок был раз в пять больше. И помидоры в теплице здесь, судя по всему, не выращивали, о чем так мечтала бабушка – вокруг дома раскинулось что-то наподобие маленького и очень красивого парка.
На воротах было прикреплено переговорное устройство, и папа с кем-то пообщался через него. Так что когда мы проехали в образовавшийся вместо скользнувших в сторону ворот проем, нас уже ожидал высокий солидный мужчина. Пока они ручкались и обнимались, я рассмотрела, что он немного старше и выше папы, и что в его светло-русых волосах тоже полно седины, а вот фигура уже поплыла - там намечался небольшой животик. Когда они повернулись ко мне, я вежливо улыбалась.
- Вот, Саш, это моя Катюша, - с гордостью представил меня папа, - инженер-электронщик в свои двадцать два, два факультета в «ЛЭТИ» - за четыре года и уже два года работает. А ты можешь так похвастаться?
Мужчина подмигнул мне и слегка поклонился.
- Есть кем, есть, Коля. Мне очень приятно, Катюша. Я вижу, что ты еще и красавица и…
- И мне тоже очень приятно, - прекратила я обязательные реверансы, взглянув при этом на папу. А он смотрел на меня как-то… непонятно. Я даже немного растерялась, но он объяснил свой взгляд. Не мне, а своему другу – неохотно, будто заставляя себя:
- Не смущай мне ребенка – она не сильна во всем этом, она у меня очень серьезная, да, Кать?
- И в чем же это я не сильна? – удивилась я.
- Комплименты всякие, пустые разговоры, флирт… вся эта дребедень, - вздохнул папа. Опять он что-то надумал и винил себя? Точно мы с ним не договорили.
Нас поспешили увести от машины. Александр Павлович показал нам свой дом, познакомил с женой – интересной ухоженной женщиной по имени Лара. Совершенно случайно мы оказались одеты очень похоже – в светлые брюки и туники с длинными широкими рукавами – у меня бирюзового, а у нее – травяного цвета. Она понравилась мне тем, что не навязывала свое общество, не лезла в мужской разговор и очень приятно улыбалась – тепло и немножко отстраненно, будто знала какую-то хорошую тайну.
Когда мы уже сидели за столом и угощались, подъехал их сын, который, как меня уже просветили, давно живет отдельно, в своей собственной квартире и до сих пор не женат. Отец вышел встретить его, а мы с папой дружно обернулись, когда они уже вдвоем вошли в комнату. В гостиную вошел не парень, назвать его парнем не повернулся бы язык - Сергей оказался очень интересным молодым мужчиной, светловолосым и голубоглазым, как его отец, и таким же высоким. И одет он был просто и демократично - в темные джинсы и ярко-синюю рубашку поло.
Он сразу же показался мне слишком взрослым, совсем не подходящим для меня и это почему-то сразу успокоило и расслабило. Время шло, и постепенно вечер становился очень легким и приятным, особенно когда старшие мужчины немножко подвыпили и стали смеяться, вспоминая свою молодость и разные смешные истории. Мы с Сергеем слушали их и переглядывались между собой, улыбаясь друг другу с пониманием, как заговорщики. Скорее всего, мы оба узнали много нового о своих отцах.
Он понемногу пил вино, по-видимому, не собираясь больше садиться за руль в тот день. А я, вкусно поев, просто отдыхала, потому что Лара категорически отказалась от любой моей помощи. Но потом за столом заговорили о людях, о которых я никогда даже не слышала и я заскучала, а он заметил это. И пригласил посмотреть сад и посидеть на качелях, которые, оказывается, были устроены где-то там в углу. Его поддержала Лара:
- Я включу фонарики вдоль дорожки, проведи тогда, покажи Кате весь сад. А я уберу лишнюю посуду и тоже подойду к вам, помогать мне не нужно. Ловите момент, а то скоро совсем стемнеет.
И я с радостью согласилась. Мы молча медленно прошлись между кустами и деревьями по вымощенной камнем извилистой дорожке вдоль всего участка. В дальнем его углу, уютно заросшем высокими кустами жасмина и сирени, и нашлись качели. Вокруг них, отдельными небольшими группками, разными по высоте и цвету, росли мелкие осенние хризантемы, как раз такие, какие я всегда любила. И я потянулась понюхать их, с удовольствием вдыхая знакомый холодный запах. Наше общее молчание абсолютно не напрягало, но дальше так молчать было просто неудобно, и я объяснила Сергею:
- Люблю их, приятно пахнут – горько и свежо.
Он подождал пока я сяду на пышный матрас и откинусь на такую же мягкую глубоко простеганную спинку качели, а потом отломил от цветущего кустика густо усыпанную белыми цветами веточку.
- Тогда наслаждайся, скоро они отцветут. Я слышал, что осень будет холодная и дождливая, а зима ранняя.
- Поговорим о погоде? – улыбалась я из-за веточки. У нас не было общих тем для разговора, совершенно.
- Сам не люблю пустой говорильни, - тоже улыбался он, но смотрел серьезно: - Давай встретимся где-нибудь только вдвоем и посидим, пообщаемся. Тогда я смогу определиться с темами для разговора. Хотя погода - тема беспроигрышная.
- Чем ты занимаешься? – решила я помочь ему.
- У нас общее дело с отцом – бывшее ваше. Ты должна знать.
- Машины?
- Да. Все виды обслуживания и ремонт. С тех пор открыли еще две точки.
- Я помню, как папа иногда целыми сутками пропадал на работе, - покивала я, сочувствуя ему.
- Нас двое - нам легче, так что ничего запредельного, - возразил он, подходя ближе.
- Разреши я тоже присяду?
- Да-да, конечно, - подвинулась я в сторону.
Сергей сел рядом, слегка коснувшись моего колена своей ногой. Я немного отодвинулась. Он повернулся ко мне, посмотрел, помолчал, а потом взял меня за руку и легко накрыл мои пальцы второй своей ладонью. На это уже нужно было как-то реагировать.
- Тебе тоже наговорили разной ерунды обо мне, сватали, наверное? - поинтересовалась я, - ты особо не напрягайся. Я действительно просто хотела посмотреть на ваш сад. За столом стало не очень интересно – их друзей детства я совсем не знаю.
- Меня уже очень трудно заставить делать то, чего я делать не хочу, - пожал он плечами, отпустив мою руку: - Ты понравилась мне независимо, что здесь странного? Давай проверим с тобой одну вещь?
- Какую, о чем ты?
- Если что – я извинюсь и поблагодарю тебя.
- За что? Объясни, пожалуйста, – заинтересовалась я.
- Просто поцелуй, ничего криминального, - улыбнулся он, склоняясь ко мне.
Вдоль дорожек мягко и тепло светились низкие круглые шары на ножках. Звуки от соседних участков доносились скупо и глухо, было почти уже темно и по-осеннему прохладно, я немного мерзла тогда без кофты. А когда он обнял меня, сразу стало теплее. Я запрокинула лицо и прикрыла глаза, прислушиваясь к себе. Мужские губы на мгновение просто коснулись моих, будто он еще сомневался – нужно ли это делать, но я чуть шевельнула своими, приоткрывая их. Просто так решила. Наш поцелуй получился нежным и осторожным – в самом начале. А потом он сжал меня чуть сильнее, и все изменилось - мне уже не было так удобно в его руках, а стало беспокойно, неловко и жарко. Потому что его рот стал требовательным и жестким, и выдыхал он мне в лицо горячо и рвано. Внутри живота прошла быстрая щекочущая волна, а руки покрылись мурашками… я шевельнулась.
Он отстранился и ласково провел ладонью по моей руке от кисти почти до плеча, а потом - обратно, забираясь глубоко под рукав и этим, казалось, еще больше усиливая чувствительность кожи. А потом вдруг потянул мою ладонь на себя и положил себе на пах. Я испуганно дернулась всем телом, ощутив там почти каменную твердость. И даже не успела толком среагировать на это, когда он прошептал, внимательно глядя на меня:
- Я буду у тебя первым.
- Очень самонадеянно, Сергей, - встала я с качели, усмиряя возмущенно колотившееся в горле сердце.
- Да, ты права – это решать только тебе, - как-то слишком легко пошел он на попятную.
- Так опытен? – съязвила я, совершенно не понимая, что мне сейчас делать, ну не лупить же его за это?
- Не настолько, как может показаться, - миролюбиво отозвался он, - не сердись, я тоже не ожидал.
- Чего ты не ожидал? – почти рыкнула я.
- Что такая девушка, как ты…
- Катюша! – раздалось от дома, а я опять присела на сиденье, заставив себя думать. Вот любопытно, а что должна была сделать в этой ситуации не такая девушка, как я? И какая это я – такая, в его понимании? В том смысле что такая правильная, или наоборот - выгляжу так, что со мной можно подобным образом? И - "буду первым"? Серьезно? Я смотрела на него и почти не верила во все происходящее, потому что - немыслимая, просто запредельная самоуверенность и наглость! А он немного отодвинулся и отозвался вместо меня:
- Мы здесь – на качелях!
Повернулся ко мне и серьезно так посоветовал:
- Улыбнись, не пугай своим видом папу.
- Что - такая злая и страшная? – поинтересовалась я. До меня потихоньку доходил смысл того, что он сделал, но уже в вариациях. И тут непонятно было – это таким образом он демонстрировал свой безусловный интерес ко мне или же показывал свою мужскую состоятельность? Не знаю уж почему, но меня стало слегка потряхивать - разбирал смех или просто нервы шалили?. И если бы даже я не засмеялась тогда, то гаденько хмыкнула бы обязательно, но тут из-за пышных кустов появились наши родители. Так что смеяться я не стала, зато широко улыбнулась ему, уже и сама не знаю с каким выражением. Он тоже молча улыбался, разворачивая сложенный в уголке качели плед и протягивая его мне.
- Эксперимент удался? Извиняться не станешь? – уточнила я, почему-то не злясь уже совершенно и уютно укутываясь в мягкий флис.
- Ты уже сама все поняла, - повернулся он к подходившим к нам родителям, - что, Николай Александрович, неужели уже домой собрались? Так быстро?