Коростелев О.А., Дэвис Р. И.А. Бунин: Новые материалы: в 3 т. - М.: Русский путь, 2004 - 2014. - 584 + 536 + 714 с., ил.
1.
Это во всех смыслах превосходное издание, подготовленное отечественными и зарубежными буниноведами, представляет преимущественно переписку последнего классика, с одной стороны, с такими знаменитыми корреспондентами, как Георгий Адамович, Владислав Ходасевич, Георг Брандес и др., и академический к ней комментарий, а также большого объема материал, в котором читателю представлена почти неизвестная бунинская ипостасть - интервью, данные им некоторым газетам в самом начале ХХ в.; с другой стороны – эпистолярий жены писателя, мемуаристки Веры Николаевны Муромцевой-Буниной, с ближайшими друзьями семьи.
Несмотря на то, что Буниным, в отличие от других эмигрантов, всегда, даже и в советское время, занимались много и достаточно плодотворно - как-никак первый наш лауреат Нобелевской премии в области литературы, - «несделанного - как сообщает вступительная заметка от редакции сборника - гораздо больше, необходимой базы для академического издания или хотя бы полного собрания сочинений Бунина пока не сложилось... До сих пор нет библиографии Бунина, не лучшим образом обстоят дела с текстологией. Дневники и письма Бунина опубликованы едва на треть. Не собраны воспоминания о Бунине и хотя бы основные прижизненные отзывы критики о его произведениях. Нет научной хроники жизни (соответственно, и имеющиеся биографии носят преимущественно популярный характер)» (Т. 1, С. 4).
Со времени выхода издания в свет, разумеется, многое изменилось, но многое еще предстоит сделать филологам, поэтому мой рассказ, думается, пока остается в основе верным.
Первый том планировавшегося как ежегодное издания сборника «И.А. Бунин: Новые материалы», подготовленный к печати О.А. Коростелевым и Р. Дэвисом, собственно, и явил собой восполнение перечисленных пробелов с прицелом на будущее издание академического собрания сочинений «последнего из великих русских писателей».
Итак, читателю предлагается главным образом эпистолярное наследие классика и его окружения. Читая материалы и комментарии к ним последовательно, то есть один за другим так, как они напечатаны в книге, мы получаем широкую и вполне репрезентативную картину общественной, литературной и частной жизни не только семьи Буниных, но и писательского круга парижской русской диаспоры второй четверти прошедшего столетия.
Переписка переписке, конечно же, рознь. Одно дело полные литературного и интеллектуального блеска крохотные письма-новеллы самого Бунина, или письма-статьи Адамовича и Ходасевича; другое - вяловатые послания их, так сказать, «подопечных» - Леонида Зурова или Галины Кузнецовой. И вовсе третье - бытовая переписка жен писателей, Веры Николаевны Муромцевой-Буниной и Татьяны Марковны Ландау (Алдановой), также представленная в первой книге небольшим по объему разделом. Последняя из перечисленных, в которой намаявшиеся с капризными гениями усталые немолодые женщины любовно-пренебрежительно именуют их «нашими», несмотря на приземленность свою, быть может, не менее интересна, чем эпистолярная публицистика «властителей умов» - как правдивое, из первых уст, свидетельство о человеческой, то есть не афишируемой частной жизни писателей.
Документы (письма же, даже писательские, то есть заведомо сочиненные в расчете на вечность, - суть документы) убеждают: ничто человеческое - в том числе и зависть, и вздорность, и заносчивость, и глупые капризы, и страх смерти, и старческие чудачества, и болезни, и неизменное женолюбие (даже при полной зависимости от своих сильных «слабых половин»), и еще более неизменные честолюбие и славолюбие - гениям не чуждо. Это, однако, не главное. Намного интереснее, читая впервые опубликованные письма или столетие назад затерянные в пыли архивов интервью в каком-нибудь заштатном «Одесском листке», следить за тем, как, подобно проявляющемуся фотографическому снимку, на твоих глазах проступает реальный, или намного более близкий к реальному, нежели в мемуаристике, облик живого человека. (И вместе с тем облик писателя: первого среди равных - живого классика - академика, - облик гения, этим живым человеком собственноручно создаваемый посредством тех же писем или бесед с корреспондентами провинциальных газет.) И - что особенно замечательно - облик не одного только Ивана Алексеевича. Читая письма Бунина, к Бунину и вокруг Бунина, соглашаясь с его собственным или, напротив, его корреспондента мнением о том или ином литературном или политическом событии из жизни русской эмиграции «первой волны», об их отношении к тем или иным течениям, кланам, культурным или бытовым проблемам, мы столь же явственно представляем собеседника автора «Темных аллей» - «в лица необщем выраженьи».
Сказанное, разумеется, ни в коей мере не исчерпывает содержания книги, ведь письма писателей прежде всего и главным образом посвящены литературе и литературному процессу. А он, как ни прискорбно это отмечать, увядал вместе с физическим увяданием последних классиков. Во всяком случае, литературный процесс в рассеянии. И они, классики, это понимали и скорбели - каждый по-своему, в зависимости от характера: до глубокой старости хорохорясь, как Бунин, уходя в газетную поденщину, как Адамович, отрываясь от родной речи, как Набоков, или сказав всё что мог задолго до последнего часа, как Ходасевич.
Собственно говоря, большая русская литература, по-видимому, завершается именно со смертью Бунина. После нее речь так или иначе можно вести только о литературе советской. Даже рассуждая о тех произведениях, которые создавались эмигрантами. Одним из тех немногих, кто это предвидел и публично высказывал еще в довоенную пору, был Георгий Адамович, чья переписка с Буниным составляет, на мой взгляд, самый впечатляющий раздел первого тома. Судя по количеству и тону сохранившихся бунинских писем к Адамовичу, последний классик, несмотря на принципиальные расхождения с критиком во взглядах на литературу, к мнениям на четверть века младшего коллеги прислушивался. Причем не только из соображений прямой выгоды. А это для капризного, нетерпимого, бешено честолюбивого, как теперь сказали бы, неполиткорректного Бунина - явление из ряда вон.
Россыпь умных, ярких, точных, зачастую ироничных литературных впечатлений о классиках и современниках, высказываемых корреспондентами как бы между прочим, придает изданию особое очарование, а будучи собранной в отдельную книжку литературных афоризмов, своего рода «выбранных мест из переписки», думается, в одночасье могла бы сделаться настоящим интеллектуальным бестселлером.
В качестве подтверждающего примера приведу далее сборную цитату, на мой взгляд, хотя бы отчасти позволяющую оценить живую прелесть и самого академического издания и - тем более - высказываний его главных героев.
«В сущности, он (Пушкин. - В.Р.) единственный не-сумасшедший из великих русских писателей, хотя неизвестно еще, что было бы, доживи он до старости. В Вас много от него, от "не дай мне Бог сойти с ума", и это Вас к нему притягивает. В Лермонтове будущее, почти необозримое русское сумасшествие гораздо ощутительнее» (Г. Адамович - Бунину, 20.12.1944.С. 43);
«Ходасевич когда-то мне сказал: "был Пушкин и был Блок, все остальное - между", и конечно есть в этом что-то глубоко не верное. Был, во-первых, Тютчев, для меня поэт совершенно божественный, первый из всех, был Некрасов, на которого фыркают только люди без всякого слуха к тому, что такое стихи. Блоку и до того, и до другого – далеко» (Г. Адамович - Бунину, 19.09.1949. С. 91);
«Вот мне лично представляется (вопреки Ходасевичу, который меня именно за это называл снобом), что Некрасов - великий поэт. Слова у него все-таки плоские, а дыхание, ритм, музыка - такие, каких нет ни у кого. Если то, что промычал Некрасов, по-другому написать, это был бы самый большой русский поэт, и те студенты, которые на его похоронах (по рассказу Достоевского) кричали, что он "выше Пушкина", что-то верное в своей глупости все-таки чувствовали. Блок - это то же самое, хотя он и "пожиже", чем Некрасов, и испорчен всякими безднами и тайнами, со слов Мережковского» (Г. Адамович - Бунину, 7.01.1950. С. 94);
«...Очень уж слабо вяжется весь литературный облик Адамовича с культом Некрасова. Трудно отделаться от впечатления, что тут просто - прихоть, что автора "Чистилища" и поклонника Анненского тянет на Некрасова, как на капусту <...> В конце концов, да простит меня Адамович, его восторги перед Некрасовым напоминают мне анекдот о муже, у которого безобразная жена: всякий раз перед тем, как ее обнять, муж долго стоит у окна, смотрит в ночь и твердит самому себе "по системе Куэ": она не уродина, она не уродина, она не уродина...» (В. Ходасевич. Из рецензии на 65-й номер журнала «Современные записки» («Возрождение». 1938. 25 февраля. 4120. С. 9.). - Ред. примеч. 4 к письму Г. Адамовича Бунину от 7.01.1950. С. 95).
2.
Второй том планировавшегося ежегодным издания «И.А. Бунин: Новые материалы» увидел свет лишь шесть лет спустя. Причин множество: такие серьезные книги - дело чрезвычайно непростое, кропотливое и требующее труда научных институтов, ведь, помимо прочего, бунинский архив, не говоря уж об архивах его корреспондентов, хранится в разных странах и городах, а то и в частных собраниях, доступ к которым далеко не всегда в полной мере возможен. Кроме того, для издателяте, тем более – сегодняшнего, это дело в принципе невыгодное, а часто и прямо убыточное, ведь читателей у изданий академического характера никогда много не бывает, несмотря на то, что книги такие не только очень и очень интересны для подготовленного читателя, но и, несомненно, полезны как серьёзному критику, так и учителю-словеснику, пусть изредка, но заглядывающему все же за пределы учебника.
Так что, да, второго тома бунинской переписки пришлось ждать не год, а шесть лет. Ожидание, однако, оказалось не напрасным, книга ни в чем не уступила первому выпуску: прекрасный переплет (каких теперь почти не делают), качественная печать, ясный читаемый шрифт, исчерпывающий (и тоже, кстати, отчетливо читаемый) комментарий, вот разве что фотографии на вклейке мелковаты. Но самое главное, конечно, материал.
Конкурентоспособна ли (для сколько-нибудь широкого читателя, разумеется) корреспонденция Нины Берберовой, Юрия Трубецкого, Юлии Сазоновой и Николая Миллиоти (о Петре Михайловиче Бицилли речи не завожу) в сравнении с опубликованными в первом томе письмами Ходасевича, Адамовича, Г. Брандеса? Да, конкурентоспособна.
Читать переписку Бунина с Бицилли и Берберовой чрезвычайно любопытно: тут блестящий, капризный, нетерпимый последний классик проявлен во всей красе, а Нина Николаевна еще вполне отдает сама себе отчет о том, какое место занимает она в литературе реально, коль скоро все мэтры - Бунин, Шмелев, Зайцев, Алданов - живы, отыгрываться же будет она спустя долгие годы в мемуарах «Курсив мой». Тут умный, тактичный Бицилли, осторожно не соглашающийся с Буниным в его уничижительных оценках Блока и Ремизова, столь же осторожно, но и твердо убеждает Бунина в обоснованности пореволюционной реформы русского правописания...
Но особенно интересны письма, посвященные «гоголевскому» сюжету с дьячком, съевшим в гостях два фунта икры (из чеховского рассказа «В овраге»), в которых последний классик убеждает Бицилли в том, что сюжет этот вовсе не Гоголь, а именно он, Бунин, подарил Чехову, а заодно тем самым и в том, что литературоведения как науки не существует, Бицилли же, соглашаясь с Буниным (где можно), просто, логично и убедительно защищает науку от нападок рассерженного «первоисточника».
Помимо названных «ударных» разделов, в томе представлены блоки переписки Буниных с Л.Ф. Зуровым, письма и биографии литературного и художественного критика Ю.Л. Сазоновой (Слонимской), чрезвычайно интересные тем, что в них скупой на подобные признания Бунин слегка приоткрывает дверь в свою писательскую кухню, художника Н.Д. Миллиоти, литератора и «мифомана» Ю.Л. Трубецкого (Нольдена), а также статья Е. Пономарева о знакомстве и переписке Веры Николаевны Буниной с вдовой Ф.Ф. Раскольникова, несколько писем М.А. Волошина и коротенькая записка уже тяжело больного И.А. Бунина к поэту и литературоведу «второй волны» эмиграции В.Ф. Маркову.
Каждому из эпистолярных блоков предпосланы обстоятельные и на удивление легко читающиеся биографические статьи публикаторов, в иных случаях впервые достаточно подробно знакомящие нас с яркими представителями «второго» ряда русской художественной и литературной эмиграции, до сих пор совершенно или почти неизвестными широкому читателю. Поданы все эти материалы так живо, что вызывают желание подробнее познакомиться с первоисточниками - живописными работами Николая Миллиоти, статьями Юлии Сазоновой, прозой Леонида Зурова. Последнее обстоятельство представляется мне особым достоинством этого издания - академического по принципу и широко доступного по существу.
Другим - не столь явным, но несомненным - достоинством книги является продолжение нашего знакомства с лицами, уже встречавшимися в первом томе, причём, так сказать, не заявленными в титрах, однако играющими значительные роли во всем действе. Один из таких героев тома - Илья Исидорович Фондаминский (Бунаков), чья благородная личность и трагическая судьба проявляется не вдруг, а лишь по мере чтения, как в романе.
Кроме того, второй том знакомит читателя еще с одной ипостасью бунинского наследия – его стихотворными пародиями конца 40-х годов, изобилующими непечатными выражениями, зачастую просто грубыми, но изредка и весьма остроумными. Публикация этих текстов осуществлена, как заявляет в конце вступительной к ней статьи публикатор Е. Пономарев, по принципу «все-таки это Бунин», хотя, надо честно признать, к сильным сторонам бунинского творчества этот жанр не относится.
Завершаю, как и в случае с первым томом, цитатой из письма П.М. Бицилли от 19.06.1933 года, которую не могу не привести хотя бы в пользу школьных учителей-словесников, которые, может быть, откроют для себя необходимые каждому знания за пределами программы:
«… любопытно, - пишет Бицилли по поводу романа Г. Кузнецовой "Пролог", - как - именно в русск<ой> литературе - прочно держится вид "романа-исповеди", "романа-автобиографии": в России эта форма имеет гораздо больше образцов, чем в Зап<адных> литературах, укоренилась много прочнее и разрабатывалась в общем много удачнее. Мне кажется, что это следует объяснять тем, что русская литература была всегда значительно более, так сказать, "домашней", нежели "общественной", - литературой дворянских гнезд, а не Города, - и что генетически русский роман классического периода можно было бы связать с богатейшей, чудесной и до сих пор совершенно неоцененной, как литературное явление, русской мемуаристикой 18 века и начала 19-го» (Т. 2, с. 125 - 126).
А много ли, друг-учитель, навскидку назовешь ты читанных тобою русских мемуаров XVIII - начала XIX столетий? Екатерины? Г.Р. Державина? И.И. Дмитриева? С.Т. Аксакова? А вот, к примеру, «Жизнь и приключения Андрея Болотова, рассказанные им самим», «Записки» Д.Б. Мертваго или А.В. Храповицкого, или обширные мемуары племянника поэта и тоже стихотворца и чиновника М.А. Дмитриева?.. Да, конечно до недавнего времени - Terra Incognita, а ведь именно из них, как совершенно справедливо утверждает умница Петр Бицилли, и выросла вся наша классика - от «Капитанской дочки» до «Вишневого сада», именно из них - Болотовых, Мертваго, Державиных, Дмитриевых…
3.
Третий и, увы, последний, том «Новых материалов», посвященных Ивану Алексеевичу Бунину, появился еще через четыре года, то есть между стартом и скоропостижным финишем пролегло целое десятилетие.
Этот выпуск содержит письма Веры Николаевны Муромцевой-Буниной к Галине Кузнецовой и Маргарите Степун, а кроме того, и несколько записок к тем же адресатам самого Ивана Алексеевича и Леонида Федоровича Зурова. Зуровская же телеграмма Г. Кузнецовой, сообщающая о смерти Веры Николаевны, и завершает основную часть издания.
Помимо «семейной» переписки, том содержит общее предисловие Е.Р. Пономарева, освещающее культурологическое и историко-литературное значение публикуемых материалов и – что особенно важно в наш век политкорректной неразборчивости – большую статью, тактично и правдиво, без умолчаний, но и без нелепых и бестактных выдумок, вроде тех, на которых строится фильм Авдотьи Смирновой и Алексея Учителя «Дневник его жены», рассказывающую о сложных «внутрисемейных» отношениях всех обитателей зарубежного дома Буниных.
Также к книге прилагается краткий биографический словарь, знакомящий читателя со всеми упоминаемыми в письмах людьми, и альбом фотографий (к сожалению, очень мелких), представляющий преимущественно изображения Г.Н. Кузнецовой, М.А. Степун и В.Н. Буниной.
Основной объем материалов тома – письма Веры Николаевны Буниной к Галине Николаевне Кузнецовой, написанные после того, как последняя, вступив в многолетний союз с Маргаритой Августовной Степун, покинула грасский дом Буниных, то есть с 1934 года до смерти автора писем, последовавшей в апреле 1961 года. Это подробные еженедельные рассказы о грасском, затем парижском житье-бытье, а в последние годы едва ли не о житии в болезнях («… его старость на редкость мучительная, страдает он иногда сплошь», - пишет Вера Николаевна в июне 1953 года), безденежье, больших и мелких заботах; это рассказы о заслуженных и незаслуженных обидах, о гордыне и преодолении ее, о горьком вдовстве в нескончаемых хлопотах о сохранении материальной и нематериальной памяти о великом муже, в непрестанном творческом труде во имя той же цели, о скорби по уходящим друзьям и родственникам, об утешении в вере.
«Житием» называют жизнь святых, и я, конечно, должен бы поостеречься употреблять это слово по отношению к Вере Николаевне. Но вот что пишет о ней М.В. Канивез (вдова Ф.Ф. Раскольникова):
«Если святостью называется полное отрешение от своих эгоистических интересов и бескорыстная преданность ближнему, то Вера Николаевна, без сомнения, была святая <…> она вся была пронизана белым светом, он исходил от нее и разливался вокруг <…> ничего подобного я никогда не видела и, вероятно, никогда больше не увижу» (Т. 3, с. 478, прим. 4).
А вот слова писателя Василия Яновского:
«Это была русская („святая“) женщина, созданная для того, чтобы безоговорочно, жертвенно следовать за своим героем — в Сибирь, на рудники или в Монте-Карло и Стокгольм, все равно! <…> Она принимала участие в судьбе любого поэта, журналиста, да вообще знакомого, попавшего в беду, бежала в стужу, слякоть, темноту…» (Из статьи о Вере Николаевне Буниной в «Википедии»)
Как и в предыдущих томах серии, здесь ярко, как всё, что писалось и говорилось Буниными, пусть и в отраженном сиянии, предстает весь мир первой эмиграции – и мир простых людей (в частности, на наших глазах проходит многолетняя история непростой, но верной дружбы Буниных и Жировых), и мир литераторов – талантливых, самобытных, честолюбивых, а порой и склочных.
Письма Веры Николаевны представляют не только ее мнения о тех или иных книгах и сочинителях, но нередко доносят до нас точные, крепкие, а то и соленые высказывания Ивана Алексеевича. Тут и размышления о прочитанном (например, о «Докторе Живаго» Б. Пастернака, и острые характеристики современников (Вишняка, скажем, или Струве, или – каково! – «моль в манжетах» - о С. Маковском).
Мелочи быта, коих предостаточно в письмах Веры Николаевны, разбросанные по страницам писем не очень-то лестные характеристики русских литераторов, не затмевают, однако, главного – непрестанного духовного труда и роста старой больной женщины, обладавшей несгибаемой волей и сильным духом. Настолько сильным, что, по мере чтения, начинаешь не только печалиться по поводу утраченного нами, но и гордиться тем, что сам ты – хотя бы по рождению и языку – принадлежишь к той же великой культуре.
И в этом, быть может, самое главное (пусть и не самое заметное, если читать поверхностно) достоинство книги.
Увы, увы, других томов уже не будет, как, вероятнее всего, долго еще придется ждать изданий такого уровня – академических по подготовке и доступных не только специалистам, но и просто подготовленным читателям, ибо безвременно ушел из жизни их составитель, собиратель, комментатор, а лучше сказать коротко – автор, Олег Анатольевич Коростелев, лишь благодаря многолетней эпистолярной дружбе с которым мне и довелось познакомиться как с изданием, о коем я здесь рассказал, так и со многими другими его книгами, ждущими пока что своей очереди.
© Виктор Распопин
Иллюстративный материал из открытых сетевых ресурсов, не содержащих указаний на ограничение для их заимствования.