Для понимания – данный опус написан бывшим курсантом 1-го или 2-го курса самого начала 80-х годов обучения, когда трава была зеленее, но и законы сурОвее. Многих из участников истории уже нет в живых. Не литературные выражения я постарался заменить литературно-приемлемыми. Отдельные поменять не получилось и их пришлось исключить. Но сохранить стиль и орфографию автора.
Как-то раз в наряде по роте – то, се, ночь, часика эдак два, может больше, только на тумбу встал. До этого дрых по жребию, в смысле отдыхал: «… не более 4 часов в сутки…», как в кровью написанном прописано. Зима, холодно в казарме, да и голодно как-то.
Братва укрыта по ноздри, сверху шинели. Духан от физиологических особенностей организмов уставших курсантов жуткий – но привычка, как бы и не замечаешь... Короче, нюхай друг хлебный дух!
Мысли о доме, об отпуске, девках, пиве и т.д. Тоска, в общем. И вдруг... Разудалая музыка (с ударением на ы), и песняк какой-то из блатоты. По звуку из бытовки, а точнее из сушилки фигачит. Голос высокий, зычный – короче он, К., – расслабляется, спутать невозможно. И бэк-вокал протяжный: по тембру скотскому – И. и П. Короче, враг гуляет – по голосам судить, так шваркнули грамм по 300, не менее.
Зависть душит до слез: твою мать, кто-то (ну ладно старшина, по должности положено) паскудоподобный пьёт водяру, песни пьяные орет и жрёт от пуза (из серии: всю капусту на год вперед сожрали сволочи). А тут, пропадай безвременно, да и обозначенный дежурным по роте участок казармы, крытый квадратиками линолеума (какой гад придумал?), штык-ножом скрести еще придется. И спать ведь не получится, потому, как и умывальник еще есть, и очочки, обгаженные товарищами по оружию, ждут своего часа.
В общем, пацанчики мои вы боевые, полная безнадега в курсантском сердце...
И вдруг, чу... Хлопает входная дверь в казарму. А ведь не видно ни черта – дежурное освещение слабой полоской только посередине, по проходу – синим неярким светом. Из мрака появляется помощник дежурного по училищу подполковник Т. и живенько так ко мне. Я, как положено, переднее копыто к черепу и из устава внутренней службы:
–Дежурный по роте на выход! (дежурного последний раз видел на вечерней поверке, дрыхнет, скорей всего, давно). А мне ответ держать перед подполом этим бодрым.
Собственно, все бы и обошлось – подпол только обозначал проверку несения службы, но тут, (о боже!) из-за угла в этот момент раздался очередной обертон старшины, что-то типа: «По тундре, по железной дороге...», ну и так далее.
Помдеж грозно и гневно мне:
–Эт-т-то кто, дневальный?
Я на секунду замялся.
– Кто это? – повторил ошарашенный подпол.
–Не могу знать, только встал на тумбочку, – отчеканил такой же офигевший дневальный.
А в голове пронеслось убойное: «Дурак ты, братец. Так точно, дурак, ваше бродь…»
Подпол рванул в бытовку, забарабанил в дверь сушилки, заблажил:
–Немедленно открыть! С вами говорит помощник дежурного по училищу подполковник Т.
Из-за двери – мертвая тишина. Снова подпол барабанил и бил в дверь, даже ножкой в хромовом сапожке. Но огольцы, как я понял, живыми, да и мертвыми сдаваться не собирались. Такой залет не простят никогда и никому! Можно сказать полная общевойсковая задница!
Честно говоря, я от удовольствия даже руки потирал. Одним выстрелом и столько зайцев! Всех, кого ненавидел всеми фибрами своей курсантской израненной души (думаю, что процентов девяносто пять от состава роты тоже) – к ногтю! Только бы подпол не свалил, довел праведное дело до конца.
Тем не менее, дверь так и не открылась, и подпол пошел на военную хитрость. Он продефилировал к выходу (я чуть не заплакал – куда же ты, родной, я могу помочь дверь вынести, только прикажи!) и скрылся в темноте, подчеркнуто громко хлопнув при этом дверью. Несколько минут продолжалась звенящая, как пишут в романах, тишина. Потом шуршание, лязг открываемого замка (или что похожее) и....
Из-за угла бытовки показалось абсолютно трезвое (!), перекошенное страхом лицо старшины.
–Дневальный, дневальный, он ушел?
– Ушел, – говорю (вот сука).
Из-за того же угла показалась (уже опять опьяневшая) слегка нетвердая фигура К. в фуфайке, галифе ПШ и тапках – «ни шагу назад». Волосенки влажные, спутавшиеся, глазенки мутноватые. За ним, как нагадившие, побитые сучки – два молодца из ларца, бухие в сопли и слабо соображавшие И. и П. (все образчики дисциплины, словоблудия, дерьмоедства и, как выяснилось УСН, кто забыл – употребление спиртных напитков).
К. (набирая сталь в голосе):
–Кто это был?
– Пом. деж. – говорю,
– Ушел?
– Так точно!
–Не представился?
– Никак нет!
– Ну и чёрт ним (это уже П.)…
И тут, как черт из табакерки, из дальней темной дверной ниши, грозно-гневно-испепеляющее:
–Все трое ко мне!!!
НЕМАЯ СЦЕНА… (Какой там «Ревизор», и рядом не лежал). Шок, нокдаун вместе с дауном на пьяных рожах, нокаут, звездец, причем всем, в общем. (Молодец подпол, думаю, умняжка ты моя хромо-портупейно-пистолетная, грамотно провел рекогно-бомбежку, или как там, на тактике учили, просто образец оперативного искусства – взял теплыми и с поличным!).
Две крысы-дерьмоеда позади старшины не стали испытывать судьбину свою и быстренько так, шмыг влево и вправо от старшины, в темноту кубриков, как будто и не было сволочей-призраков, просто растворились в темноте…
Ну а К. ретироваться (к чести его!) все же не по чину… Так и остался стоять, как соляной столб, быстро хлопая опять осоловевшими глазенками, приняв строевую стойку.
Подпол не стал ждать выполнения, пожалуй, неуместной в подобной ситуации команды, и сам быстренько подбежал, подкатил, подлетел к «столбу».
– Представьтесь, сержант!
–Старшина Н-ской роты сержант (или ст. сержант, не помню, баритоном-металлом отчеканил, как гвоздь в сапожину вбил) К.!
– Ты что, старшина, обалдел? Это как понимать? Ты что, вообще? На тебя наряд смотрит!
– Товарищ подполковник, виноват, так получилось, бла-бла – короче всякую чушь нес К, металл в зычном гласе стал пропадать и, о чудо! испарился сам собой!
Рядом, метрах в пяти, не больше, стоял не грозный как янычар, не знающий жалости, как известно, ни к женщинам, ни к детям, старшина К., а раздавленный и слабый, как нашкодивший школьник, разбивший стекло в школьном женском туалете, человек, нет человечек! Где сталь, где поставленный зычный театральный голос, где такие же театральные позы, праведное возмущение нарушением воинской дисциплины ротой или отдельными раздолбаями?! Мало того, что голос дрожал – глаза предательски увлажнились.
Право честно, братия, жалость - паскуда душить начала… А где кровь, слезы и пот моих боевых, так сказать товарищей по врученному Родиной оружию (забери ты мать-родина яво обратно, вместе с энтим дрожащим от страха…)
Вот, однако, и точки над «и» расставлены, – никакой ты не монстр, боец без страха и упрека, гроза НАТО или какой еще армии вероятного супостата. А простой – такой же, как и мы из плоти и крови, которую тоже кто-то пить нехило может и вставить кое-куда… точно так же, как и ты пытался…
Подпол, оставь старшину, не убивай, в принципе не такой уж он презерватив – иногда даже справедливым бывает. Предательские мысли в голове, может, как помочь? А как? Попал, по самое не могу, не хочу – захохочу. Отстань, подпол, ан нет, продолжает драть старшину старший офицер. Подпол ослабил хватку… Продолжил грозно, но уже не так, как ранее:
–Ты из войск, старшина?
– Так точно, товарищ подполковник! (металла в гласе нет, но имеется что-то, похожее на надежду, заискивающее…)
– Где служил?
– В Забайкалье, ЗабВО, Борзя, в/ч такая-то…
– Ну, ни черта себе, в моем полку… Кто командир полка?
– Подполковник В.
– Ну, ни черта себе, дружок мой, что уже командир полка?
– Так точно (жалостливо, моляще, без металла)
– Плохо там? С сопок так же дует? (Как будто с чудесным, волшебным уездом подпола на большую землю, в цивилизацию, в теплый сортир и ванну с душем, чтобы подполковница могла подмыть попки сопливых подполковничьих отпрысков – в прямом смысле волшебным, потому как ЗабВО – это забудь вернуться обратно, все знают), эти злобные, ледяные монгольские ветра (с ударением на последнем слоге), перестали дуть.
– Так точно, сурово, товарищ подполковник (на «товарище подполковнике» старшина делал прогибательский акцент).
В общем, подытожил подпол:
–Плохи дела, твои, старшина, это понимаешь? Очень даже плохи!
– Понимаю, товарищ подполковник.
– Утром доложишь командиру роты, понял меня? Дежурному по училищу докладывать не буду, но помни, еще раз и…
– Так точно, товарищ подполковник! (Металл, баритон, виват, праздник. А не долбануть ли на радостях, добить, что в пузырике осталось? Да нет же, нельзя, как можно, ведь однополчанин пожалел, оценил, спас, другой бы урыл, а может…).
Это уже из области догадок, други. Думаю, что на заднице у К. отлегло, да и крысы спаслись, благодаря ему же…
Гнусье поганое, не люди, людишки мерзкие, хоть бы их прищемили. Особенно И., впрочем, друганы - срочники называли его кличкой по-дружески, чуть ли не любовно. Подобного подонка не встречал, право честно, ни до, ни после.
Но, как, известно, ничто на земле… Приголубил в конце марафона учебного, курсе на 4-м, наверное, сердешного курсант Ф., – опустил почки. Вспомнил всё, в т.ч. и воровство шампуней и прочих парфюмов заморских! Отчислили И. и П., по одной и той же причине. Когда на четвёртом курсе начали оформлять личные дела, то послали запросы в части на срочнослужащих. А служили они в штабе и оказались никаким не сержантами, а рядовыми. Подделали приказы и документы.
Короче глаголя, побрёл старшина походкой шаркающей, в тапочках «ни шагу…», опустив голову, ни разу(!) не глянув на загрустившего дневального и не проверив несение службы, как положено, не сказав что-нибудь жизнеутверждающее, типа: служи, как я служил! Сказать ведь нечего… Побрёл в коечку свою старшинскую: «уснуть и видеть сны…». Как там, у Вильяма нашего, Шекспира: «Вот и ответ…». Все-таки, быть, потому, как не быть, – пролетело мимо старшинской задницы.
P.S. Не судите строго, сей опус мой, дружбаны вы мои боевые, не со зла написал, а так чтобы помнили тех, кого уж нет. К. ведь, как и первый учитель, какой бы не был, но в душе и памяти – foreva.