Я устал от разговоров об "Алых парусах".
Пусть уже надуваются и трепещут они под ветром успешных постановочных проектов. Лишь бы клочья не разорвались. Я тут ничего сделать и не могу, и не хочу.
Я всё ждал сакраментального: а ты-то сам что можешь? Вот поставил бы что-нибудь, а мы бы посмотрели.
Это я знаю, эту манеру. Произносить с оттяжкой: "А ты кто такой..." И для пущей убедительности после паузы: "Ваще?!"
Но, спасибо, обошлось.
Хотя мне приходилось... — а кому из нас, высказывающих что-либо нелицеприятное, не приходилось? — слышать подобное.
Да, моя постановочная театральная история не сложилась. Но в большей степени потому, что я сам этого не хотел.
Захочу — сложится.
Но мне больше нравится записывать.
Вот я записываю.
Раз нечего писать, советовал Хармс, так и напиши: нечего писать.
Но мне есть что.
Я завершил литературную задачу этого года, которую поставил нечаянно сам себе примерно в феврале.
Я тогда писал о Московской олимпиаде и в который раз натолкнулся на историю Лены Мухиной.
Стал исследовать материалы, смотреть фильмы, ролики, читать статьи и осознал, что хочу написать повесть о Лене.
Документальную повесть.
И я её написал. Она небольшая, четыре с небольшим авторских листа.
Писал трудно и долго. Непохоже на себя. А похоже — не мог. Потому, что приходилось выкарабкиваться из себя. Это полезно. Это необходимо.
Я намерен предложить этот текст в тематическую группу о Лене в вк.
Опубликую его на прозе. ру.
Возможно, на яндекс канале буду выкладывать частями.
Издать даже пытаться не буду.
Если только вдруг найдутся желающие увидеть повесть напечатанной и дадут деньги.
Но это вторично.
Я написал то, что хотел, что мне было важно написать.
День сегодня хмурый, похож на мухомор. Большой, серо-розовый мухомор. Влажный, пристальный.
Нужен ли снег?
Влага, влага, портвейн. Я отчего-то вспоминаю полуфантастические дворы моего детства. Под грибками песочниц, в липком, мокром песке, а то и на ступеньках магазинов, следящих слезящимися глазами-стёклами за прохожими, а то и на на щербатых ступеньках, лавочках, рядом с помойками или в отдалении от них, но всё равно рядом и всё-таки в отдалении сидели храбрые портняжки — портвейнолюбы.
Они пили, их гоняли, а они всё равно тиха напивались в октябрьских сумерках. Фыркали на котов, заливисто смеялись, пытались играть в буру, а потом замирали на скамейках до рассвета. Какого-нибудь отдалённого рассвета, пока я не вспомню о них, не найду их на тех скамейках.
Долго же пришлось ждать.
