Скажите мне лет даже пять назад, что добровольно пойду к психиатру, и я рассмеялась бы вам лицо. Громко, задорно, без всякой злобы. Тогда была другая я, тогда был другой мир, другие все.
Желтые стены наводили тоску. Длинные кривые коридоры расползались во все стороны. Десятки белых безликих дверей. И одна из них твоя. Справа милый старичок в уютной фланелевой рубашке и вязаной жилетке тихо посапывал, ссутулившись, почти касаясь носом рук, сложенных на палочке перед ним. Суматошная женщина слева в тысячный раз перебирала кипу бумаг, норовивших разлететься по всему коридору. Ее дерганные движения передавались всем. Даже воздуху. Казалось, еще чуть-чуть, и он затрясется вместе с ней. Наконец ее вызвали, и всё сразу передумало двигаться. Только муха под потолком тихо жужжала да вяло перелетала от лампы к лампе.
Странный кабинет. Странный врач. Странная ситуация. Как объяснить то, до чего сама додумалась только сегодня ночью перед приемом. И так страшно было делиться сокровенным. Откровенным. Страшно, жалко, обидно. Я сама додумалась. Это мое.
Врач нервно дергала шеей. Их не лечат что ли? Сапожник без сапог?
Монотонный голос немного расслаблял. Обыденные вопросы успокаивали. Клац-клац по клавиатуре. И вот твоя жизнь записана. Чем болел, по кому страдал, отчего не спишь ночами. Только нет всей правды в словах, записанных бездушным человеком. Ей абсолютно все равно, что происходит у тебя в душе. У тебя, у дедули в уютной фланелевой рубашке, у суматошной тетки.
Врач еще раз дернула шеей и отвела взгляд к окну, за которым не было ничего, кроме густой листвы неизвестного мне дерева.
Как странно, что кроме клена, березы и тополя я ничего не знаю. Дуб еще, точно. А остальные деревья для меня все ясени. Можно смело подходить ко всем и задавать вопросы, авось ответят.
От размышлений о деревьях меня отвлек шлепок печати по рецепту. Это утром, это вечером. Повторно через месяц.