Черничный кисель облаков уже светился из-под низу розовым и золотым, когда он вышел из дому с рюкзаком. Зябко поёжившись, - перчатки забыл - быстрым шагом направился к остановке.
Автобус подошёл почти сразу. Сперва полупустой, постепенно забивался хмурым утренним людом - мужики в камуфляже и высоких резиновых сапогах, угрюмые старухи с котомками, женщины с напряжёнными серыми лицами, в строгих круглых очках, работяги с крепким табачным запахом. Его притиснули к окну на задней площадке, пришлось поставить рюкзак под ноги, развернуться спиной. Накинуть капюшон, в уши - молчащие пластиковые заглушки, слить визгливый голос кондукторши, разнокалиберные телефонные вопли, приглушённый мат в неясный гул толпы на рыночной площади. Смотреть наружу - где, лязгая, скрежеща, дергая изображение, перематывается лента с осенними промозглыми пейзажами.
Выбравшись на конечной, закинул рюкзак на плечо и пошёл быстрым шагом по обочине, торопясь свернуть в тишину.
Солнце медленно всплывало из облачной глубины, расползаясь масляным пятном в белоснежном хлопковом крошеве. Он в полчаса дошагал до озера, проломился сквозь заросли ивняка в камыш и встал там, попирая сапогами свежий, ещё влажный на затесах, бобровый лесоповал. Небо и озеро, натужась, стягивали по линии горизонта свои голубые полотнища в мелкий барашек. Солнце, путаясь лучами в сшитом на живую нитку, прорвало их многотрудную работу, и ярко-голубая прореха засияла по дальнему краю воды, победно расширяясь и оттесняя облака к зениту.
Он долго стоял, не двигаясь, позволив слезинкам, набежавшие от яркого света, свободно скользить по гладко выбритым щекам. Благодарно ощущал, как вместе с этими случайными слезами уходит глухая боль, угнездившаяся ночью в висках и внешних уголках глаз.
На западном берегу всплеснуло белым крылом, гукнуло протяжно. Он вздрогнул, сшагнув с надёжной кочки, плюхнул сапогом чуть не по отворот. Озёрная гладь сдвинулась и зашелестела, заплескала, закрякала скрипучими голосами. Он засмеялся и начал пробираться назад, к дороге: пора было идти.
На берегу речушки устроил обед: разложил немудрый костерок, состряпал гречку с тушенкой, заварил крепкий чай. Солнце вновь выбралось из-под пуховых облачных завалов, перепрыгивало рябью по воде. Посидел немного, говорят, увидишь усопшего врага, если достаточно долго сидеть. Прищурился: не видать.
Чай, крепкий, ароматный, пробирал до нутряного тепла. Спустившись к воде, неторопливо обмыл котелок, долго скреб днище речным песком. Потом сложил рюкзак, теперь идти до дальней поляны.
Беседки и старые футбольные ворота разглядел издали. Странно было видеть эти места пустынными. Не гудела тарзанка над задумчиво молчащим озером, не надрывались судьи, нещадно штрафуя за плохо пройденный байдарочный этап, никто не лупил с размаху по тугому волейбольному мячу, так что гул стоял до самых дальних сосен. Не слышался у пустых кострищ хоровой гитарный разнобой.
Он постоял, улыбаясь воспоминаниям, над сваленным в ручей косматым бревном. Вспомнил, как переходил тут в полной обвязке, поскользнулся, рухнул, обдав ребят сзади кучей брызг, а когда его выволокли, от дружного хохота чуть не попадали в ручей всей гурьбой: зацепившись за карабин, между ног его тянулась лохматым хвостом скользкая темно-зеленая водоросль.
У края поляны увидел вдруг под обрывом ступени, внизу выстроена купальня, раньше не было. В раздумье медленно спустился вниз: сладкий ледяной ручеёк, куда ребята на слете ходили за водой, был упрятан теперь под сруб, под крышу, широкая послушная струя неспешно наполняла купель. Объявление гласило про святой источник и чтоб не мусорили и соблюдали очередь при омовении. Для тех, кто пришёл, не зная правил, как дурак, висела прикнопленная бумажка с молитвой о вкушении святой воды.
Спускался - хотелось пить, но не смог. С молитовкой не умел, а без неё было неловко. Вышел, умылся поодаль. За спиной, в памяти, будто перекликивались ещё молодые задорные голоса, била в котелковое начищенное донце прозрачная ледяная, струя, парни протягивали девчатам руки с берега, помогая, выбраться наверх.
Устал. Постоял, задыхаясь, глядя на тёмные кровавые рябиновые кисти над тёмной водой.
Обратно брёл короткой дорогой, через глушь еловую, в намечающихся октябрьских сумерках. Глазам не поверил, когда метрах в тридцати впереди поднялось на задние лапы огромное, мохнатое, а сзади порскнули, смешно переваливаясь, три чёрных лохматых клубчонка. Медведица с медвежатами! Обомлел, шагнул назад, да и она напугалась, бесшумно пересекла колею и шурхнула в лес, подгоняя любопытных пестунков. Тут только опомнился, торопливо дёрнул из кармана телефон, навёл, ткнул неловко, на экране мешанина жёлтого, чёрного и коричневого, но если присмотреться, видно, видно! Успел!
До остановки, не чуя ног, сердце колотит поломанной помпой, сипит в груди, а и радостно! Медведицу высмотрел, да с медвежатами! Гладкая, крупная, с густым, зимним уже подшерстком. Спохватился, что не сделал фотографию следов, вот была бы оказия, мужикам на работе показать, а дочка-то удивится! Трясся в полупустом автобусе, свет подпрыгивал и гас на ухабах, а он всё перебирал эти секунды: вот поднялась, лохматая, вглядываясь в даль, вот повернувшись, уходит, вот катится сзади тройка мохнатых чернявых колобков...
Вошёл скорым шагом, дома тихо, дочка сидит на кухне в наушниках, смотрит в телефон.
- Где мать-то? - радость ещё не простыла, не выветрилась из голоса и нутра.
- На курсы ушла, еда, сказала, в холодильнике.
- На курсы... Ага, курсы, что-то там у неё, вроде йога... Ты гляди, Люськ, я сегодня медведицу видел! С тремя медвежатами! Даже фотографию успел, гляди!
- Ага... - вежливо-равнодушно наклоняется над экраном, мешанина жухлых листьев, что-то там попробуй разгляди...
- Вот, смотри, вон мордочка, это зад у неё, а вон чернеется, это медвежонок, ишь притулился, так сразу и не рассмотришь...
- Угу... - глянула и отвернулась.
- А ты чего такая смурная? На уроках что?
Забрала стакан свой с длинной трубочкой, ушла в комнату. Он остался, растерянный, чувствовал, как тает в холодную липкую жижу его нечаянная короткая радость. Достал картошку, холодная, греть не хотелось. Засунул обратно в холодильник. Медленно, устало разобрал рюкзак. Сгрузил в посудомойку сваленную в раковину посуду. Постоял под горячим душем, соскреб проклюнувшуюся за ночи щетину. Было ещё не поздно, ещё не пришла с йоги жена, но он чувствовал, как наливаются веки и тело свинцовой обрюзгшей усталостью.
Лёг. Перед сном открыл ещё раз фото на телефоне. Медведицу в густом переплетении веток и листвы так трудно было теперь различить, что на минуту подумалось: померещилось... И впрямь, что здесь разглядывать...
Сунул телефон на тумбочку, уронив какой-то измятый листок, подобрал. Перечень анализов: ФЛВ, ЭКГ, МРТ с контрастом... Citо! красной пастой по верхнему краю. Дальше читать не стал, скомкал, сунул в ящик и равнодушно отвернулся к стене.