Пашка ответил:
— Не подначивайте. Я не уйду, Мне известно, что стало с сыном Нехлюда. Он человек. И вы тоже люди.
Академик захохотал, закинув голову. Когда он отсмеялся, то Пашка увидел, что глаза у него очень даже серьёзные. И Лекарь перевёл на него свой безумный взгляд.
— Ну тогда вперёд, — сказал Академик. — Пойдёшь между нами. Держись потом только за нашими спинами, что бы ни произошло. Твоя задача — указать на мулло.
Пашка не мог не удивиться:
— А что вы ему сделаете-то? Если он всемогущий?
— Мои глаза видели ад. А мои руки отправляли туда людей, — сказал Академик и снова расхохотался.
И Лекарь вместе с ним.
Они глядели на ошеломлённого Пашку и не переставали скалить зубы — один золотые, а другой — мелкие и желтоватые.
«Вы ещё не знаете, что я могу сделать с вами», — почему-то подумал Пашка.
Сначала заткнулся Академик, а потом и Лекарь.
Понятно, хотели напугать его сказочкой. Эх, если бы не бедняги — Кешка да Лёха….
Академик, Лекарь и Пашка двинулись мимо домишек, которые, казалось, вымерли. И как искать этого мулло? Наверное, нужно заходить внутрь, переворачивать весь скарб, искать подполы. Проще было бы поджечь постройки и дождаться, пока все выбегут. Пашка подумал: он так ожесточился от того, что видел и слышал в последнее время, от постоянных потерь и терзающей его болезни, что запросто бы сделал это. Если бы был стопроцентно был уверен, что все люди выбегут….
Его точно током ударило возле одного шалаша из балок и набросанных на них фанерных щитов, старых дверей, снятых с петель. Сверху всё прикрыто толем, придавлено обломками кирпичей. Вход завешен мешковиной. Рядом горел костерок, в котле хлюпало варево, мерзкий запах которого вместе с ветерком разносился по улице.
— Что, Павел, здесь? — спросил Академик, вновь ставший вполне нормальным — встревоженным, но собранным бойцом. — Не двигайся. Мы всё сделаем сами.
Они вошли, и в шалаше поднялся вой. Вопил маленький ребёнок, выкрикивала тарабарщину женщина, кто-то ныл гнусным голосом. Из прорех между листами фанеры повалил смрад, не менее отвратный и липкий, который Пашке довелось обонять рядом с трупами ушельцев.
В шалаше ребёнок… Что способны сотворить эти двое сумасшедших? Нельзя пускать всё на самотёк. И Пашка вошёл. Академик и чихающий до брызг из носа Лекарь уже тащили к выходу нечто уродливое и до невозможности тухлое, в котором угадывалась фигура старухи, сидящей на корточках. Но вид у неё был, словно она недавно из могилы. В мозгу Пашки всплыло слово “мумия”. Сухая, раскрошившаяся плоть… Но полная силы.
— Ты зачем здесь? — зло прошипел Академик.
Пашка попятился и нечаянно сорвал занавеску… Когда обернулся, то увидел, что шалаш окружили мужчины с разноцветными повязками на шеях, руках или даже на икрах ног.
Академик так толкнул свободой рукой Пашку, что он расстелился возле маленькой поленницы. Рядом был пень для колки дров. В нём торчал топорик. Пашка мигом подполз и выхватил его из древесины. Прошли какие-то секунды, когда закипела жестокая драка. И, к своему стыду, Пашка понял, что даже не успевает проследить за движениями Академика и Лекаря.
Тогда он в отчаянии схватил валявшуюся бабку и подтащил к пню. Она была странно лёгкой. Он потянул за грязные спутанные волосы….
На него смотрел череп с пустыми глазницами. «Это мули! — подумал Пашка. — Бедняга Кешка обдерёт с себя остатки плоти, если не снять с него цыганскую петлю. А её точно не снять, потому что никто не знает, как это сделать». И он в отчаянии рубанул мумию по спине, потом по шее, по рукам… он махал топором до тех пор, пока от дохлой мерзости осталось только зловонное крошево.
Пашка не заметил, что шум драки стих, что цыгане разбежались. А перед шалашом валяются тела с выпущенными скальпелями Лекаря кишками, со свёрнутыми хваткой Академика головами… Сами воители тяжело переводят дыхание. Их глаза счастливо блестят, несмотря на серьёзные ранения. С каждым мигом их одежда всё больше меняет цвет на густо-багровый, а за брючинами тянутся кровавые дорожки.
Пашка по наитию собрал крошево в тонкое дырявое покрывало, которое нашёл в шалаше. Ещё он удивился поведению молодой женщины, матери ребёнка. Она сидела на земле, не глядя на заходившегося в плаче ребёнка. А потом и вовсе бросила девочку и поплелась за ними к мотоциклу. Пашка кричал на неё, ругался, но она всё равно не отставала.
Академик и Лекарь озадаченно остановились. Самым быстро соображающим оказался Лекарь. Он не стал прогонять цыганку, подобрал изогнутую железяку и со всего маху врезал ей по голове. Плоть и кость чвакнули, по щеке потекла бело-розовая кашица, но женщина всё равно сделала несколько шагов к ним. Лекарь удивлённо на неё посмотрел и хотел было продолжить избиение, но Академик потянул его к мотоциклу. Пашка залез в коляску с вонючим узелком. Академик дал по газам, мотоцикл взревел и помчался назад. Обернувшись, Академик крикнул:
— Что ты собираешься делать с этим?..
Пашка не успел ответить, так как лицо бывшего клетчатого, полосатого, ныне багрового с ног до головы Академика вытянулось. При всех ранах он ни разу даже не поморщился. А сейчас в его глазах стоял неподдельный страх.
Пашка тоже обернулся: цыганка бежала за ними. Причём так быстро, что могла бы уцепиться за коляску или даже сиденье Лекаря. Обычному человеку не удалось бы нестись с такой скоростью. Зловещая погоня продолжалась до тех пор, пока ступня женщины не подвернулась. Но она, припадая на сломанную ногу, всё равно заковыляла за ними.
У города Пашка попросил остановиться. Выбрался из коляски, взял узел и бросил его под небольшим мостом в воду.
— Зачем?! — только и спросил Академик.
— Прах больше не нужен, — сказал Пашка. — Цыганская петля снята.
— А ты откуда знаешь?
Пашка пожал плечами. Он сам очень хотел найти ответ на этот вопрос. Да и на другой, прежний, о котором он боялся даже задуматься, — почему именно он узнал о главном оружии ушельцев, которое позволяло им обмануть глаза обычных людей. Об их способностях наводить морок. Капитан Лесков тогда сказал, что, возможно, кто-то однажды сбежал от них. И в своих снах Пашка видел смутные образы, подтверждающие — это был он. Но при чём здесь цыгане с их жуткими обычаями? Вот сейчас он думает, что цыганка, которая мчалась за мотоциклом, как-то связана с прахом старухи.
— А где искать Кешку? Вероятно, он очень сильно ранен, если ещё, конечно, жив, — осматривая порезанные руки, поинтересовался Академик. — Мы разворошили гнездо конкурентов, банды так называемых «пёстрых». Ты же видел их платки… Но где мальчишка? Нехлюд нас отправлял за ним….
— Его не нужно искать, — обессиленно ответил Пашка. — Он сам придёт. Я же сказал: петля снята с него. Он должен был цыганским ножом чури снять с себя кожу в наказание за то, что поиздевался над цыганочкой.
— Откуда знаешь?
Академик уставился на него цепкими холодными глазами. И даже Лекарь повернул голову к Пашке.
— Не знаю, только чувствую, — ответил Пашка. — Придёт Кешка, придёт… но не таким, каким был раньше.
— Ты едешь с нами, — заявил Академик. — Сейчас махнём на дачку к Нехлюду дожидаться Кешку. Уйдёшь, когда он вернётся. Если вернётся.
Пашка не стал спрашивать, что будет, если Кешка не придёт.
Дорогу к «дачке» Пашка не запомнил. Все силы ушли на то, чтобы избежать точно такого же приступа, который свалил его после бегства из леса. Его раздели чьи-то руки, помыли… Он был как кукла. Кто-то отвёл его в чуланчик, бросил ему на кровать без постельного белья чистую одежду. Через какое-то время услышал, как во дворе пронзительно закричала женщина, раздались радостные возгласы. После был шум драки, дикие, леденившие кровь крики, выстрелы… Потом всё стихло.
И он понял: пора! Толкнул незапертую дверь, стараясь не глядеть на тела в комнатах и дворе, прошёл к распахнутой настежь калитке. Пашка точно знал, что живых на нехлюдовской дачке нет. И пошёл вниз по тропинке, выбрался на дорогу к городу, зашагал вперёд. Его не беспокоила судьба убитых бандитов, самого Нехлюда, даже той несчастной матери, которая дождалась сына.
У родительского дома он оказался только ближе к ночи. У калитки столкнулся со стареньким врачом из госпиталя. Он был расстроен, однако обрадовался встрече:
— Павел!.. Рад тебя видеть живым-здоровым! Анастасия Гавриловна сказала, что ты на работу устроился. А вот товарищ твой плох. Кто ж его так? Надо бы в милицию обратиться… Я-то здесь с частным визитом….
Пашка не дослушал врача, который раньше с ним много возился и спорил со всеми, когда потерявшего речь и память парня переводили в больничку при тюрьме.
В доме пахло лекарствами и гноем. К этим запахам Пашка был привычен. Но только глянув на свою постель, где теперь лежал Лёха, понял: дела более, чем плохи. Скачок, он же человек Нехлюда и сотрудник милиции под прикрытием, уходил туда, откуда нет возврата.
Мама Тася что-то пыталась втолковать сыну, отец ругал всех разом сквозь зубы, а Пашка по тёмным пятнам, исказившим Лёхино отёчное лицо, осознавал, что они означают заражение крови. Водитель нехлюдовского щенка давно должен был умереть, но дожидался его.
Пашка сделал знак родителям — отойдите или уйдите вовсе. Они послушались.
— Лёха, я здесь, — сказал Пашка. — Говори, что хотел….
Умирающий открыл глаза. Он точно ничего не видел. Но понимал всё.
Лёха еле прошептал обмётанными коркой губами:
— Возьми… в кармане… брюк….
Пашка нашарил не то самодельный значок, не то какую-то бляху.
— Мои… архаровцы… на рынке… они… всегда помогут… не дай их… в обиду….
— Хорошо, Лёха, я так и сделаю. Сможешь кое-что рассказать? Я возьму тебя за руку. Тебе будет больно, очень больно. Я всегда причиняю боль хорошим людям… Почему-то только им. Расскажи, о чём спрашивали тебя Академик, что с тобой сделал Лекарь. И ещё… Ты понимаешь, о чём я. Если не хочешь, я уйду на улицу. Ты умрёшь перед рассветом. Но отомстить будет некому.
Ему самому тяжело дались эти слова. Лёха должен заплатить последними минутами жизни за информацию, до которой Пашка добрался бы не скоро. Если бы вообще добрался.
Рука раненого дрогнула, чуть-чуть приподнялась. Это был ответ. И Пашка сжал пышущую жаром ладонь.
— У Нехлюда договор… С Гордеевым, — сказал Лёха. — Полковник не продался… Он просто бессилен. Мы не трогаем Нехлюда, Тараса и Пацанчика… Они выдают нам тех… кто им не нужен… Меня сломали… душили проволокой… Лекарь проткнул барабанную… перепонку… в ухе… хотели добраться до тебя… Хорошо…хорошо….
— Что хорошо, Лёха?
— Что я… один… на све….
Это были последние слова Лёхи. Пашка нагнулся к его лицу и сидел ещё какое-то время, чувствуя, что горячечная рука становится всё холоднее и холоднее. И сказал вслед товарищу:
— Нехлюда больше нет. Если кто-то остался, он не жилец.
Пока мама Тася плакала над покойником, а отец собирался идти за милицией, Пашка принял решение:
— Я схожу в дежурную часть сам. Только я смогу всё объяснить. Меня задержат. Вас будут допрашивать. Скажите, что мой друг пришёл сюда раненым, ничего толком не рассказал и не объяснил. Всё время лежал и бредил. Потом умер.
— А соседи, Сергей Яковлевич… — начала было мама Тася.
— Они скажут то, что видели и слышали. Это совершенно неопасно для нас.
Так и вышло. Пашку продержали в кутузке целую неделю. К её концу весь изолятор был забит народом. Кто-то же должен был ответить за побоище в городе, на даче Нехлюда и даже в ближних сёлах. Потом решили, что во всём виноваты цыгане, спешно уехавшие из Сявкиных выселок. И людей отпустили.