Про созидание.
Все люди - потребители и пользователи того, что потребляют и пользуют. Древние потребляли то, что давала природа: солнце, воду и еду, которая сама растёт. Полуобезьяныч, впервые взявший прутик не для того, чтобы почесать себе спину, нарисовал им на песке то ли чертёж колеса, то ли полуобезьянку. И то и другое - одновременно и созидание, и творчество. Что же подвигало людей к созидательному труду? Скажете, - нужда? Не согласен, всё-таки, - тяга к творчеству.
Человек от природы животен, и от животности ленив, однако, хитрость самолюбия в нём, противится признанию порочности собственной лености, посему он фривольно поделил виды человеческой деятельности на общепринятые и творческие. Во главе творчества все вместе водрузили талант, не утруждаясь определением, а деяния общепринятые повязали с понятием, столь же неопределённым, под названием труд.
Святая обязанность родителей, - приучить дитё к дисциплине и труду, - самому простому и понятному. Тогда, со временем, дисциплина и труд превратятся в самодисциплину и трудолюбие, что даёт человеку чувство неограниченной свободы в повседневной жизни. Эту простую истину понимали все предыдущие поколения человечества, кроме последних двух-трёх, у которых, подмести пол или вымыть посуду, - возведено в ранг очень высоких личностных взаимоотношений.
С самых ранних времён и по сей день, созидатели, с одной стороны, и потребители с пользователями, с другой, составляют далеко не всегда гармоничное человеческое сообщество. Но ведь все люди - потребители, в том числе и созидатели. Так-то оно так, только вот без созидателей
самое потребление вряд ли вышло бы за рамки древнеживотной содержательности. Казалось бы, сыны и дочери человеческие должны ценить своих соплеменников, причастных к созданию рукотворных изделий, составляющих неотъемлемую часть всеобщего бытия.
Ничуть не бывало. С одной стороны, понимая (или догадываясь), сколь многотруден процесс созидания, сограждане стараются всячески увильнуть сами и оградить чад своих любимых от участия в любой материальносозидательной конкретике; то ли дело торговля, сфера обслуживания, политика, наконец. С другой стороны, общепринято, восхвалительно-благодарственно кивая в адрес деяний прошлых, оскромнять, а то и принижать деяния современников. Руководство охотно потакает этим инстинктам прстолюдинов, и не слишком обременяет себя заботами о текущих вознаграждениях созидателей.
В Советском Союзе был очень полезный опыт: в школах практиковался урок труда. Примерно до 60-х годов, а кое-где и чуть позже, этот урок не был формальным. Отроки своими руками изготавливали простые изделия, типа табуреток и полок, а отроковицы своими ручками кроили, шили и вязали изделия, порой, не хуже аналогов от лёгкой промышленности. Дитё на своём опыте имело возможность проникнуться: сколь непросто, но интересно сделать что-то конкретное своими руками. Этот опыт во всех воспоминаниях все заносили на светлую добрую сторону. Теперь педагогика подобные приёмы не практикует.
И вот я подошёл к наивеличайшему открытию: а ведь вся мировая литература написана людьми, далёкими от созидания чего-либо материального; а ведь именно поэтому они не могли и не могут в принципе, ничего путного поведать нам про созидательный труд; а уж не они ли отделили труд от творчества. Получается так: если есть талант, прибавьте к нему сколько-то труда, — вот вам и творчество, и творческая профессия. Если же таланта нету, вкалывай, не вкалывай, - никакого творчества не дождёшься.
Интересная особенность состоит в том, что, люди допускают, в принципе, возможность собственного непонимания художников, поэтов, музыкантов, но категорически не допускают непонимания технарей. Встречались некоторые интересные постулаты, правда, не очень многих, но весьма влиятельных гуманитариев. Например: всё, что не вписывается в нашу теорию, включая фактическую практику, - считать недостойным внимания. Или: поскольку мы – профессиональные мыслители (больше же некому), то, в отличие от технарей, считающих нормой возможность их собственного недомыслия, а то и их собственной дурости, мы не можем позволить себе таких вольностей, ибо самой судьбой назначены быть вещателями истины, ну хотя бы в одной из последних инстанций. Так вот, у них, у гуманитариев, получается, что, счастливый вкалывающий созидатель воспринимается ими, а с их подачи и простолюдинами, не как человек творческий, но как ремесленник примитивный, или попросту, - дурак (негласно, разумеется).
Не хочет литература, за редким исключением, относиться к созидательному труду, иначе, как к наёмному, а то и подневольному, что, конечно, тоже имеет место; вот мы и ощущаем, как прямо, так и исходит от писателей и больших и маленьких, - то жалестное сочувствие, то равнодушное презрение, то распреувеличенный восторг, а то и полуиздевательские, очень даже обидные для нас насмешки. В романах что главное? Коварство и любовь. Понятно, что герой молод, про него и сказ, а какой-нибудь созидатель? Ну для коварства он ещё туда-сюда, а писать про созидание, - скучно же ведь; вот до созидателя повествование-то и не доходит, разве что вспомнят про какого-нибудь графа Петра Андреевича Клейнмихеля.
Взять хотя бы нашего Пушкина. Все читали Евгения Онегина, назовут героев, я же, въедливый технарь, ну никак не мог пройти мимо материалистических или, скорее, материальных истоков истории, изложенной в великом романе; и даже не так, - не самих истоков, а, скорее, отношения к этим истокам, или материальным источникам. Их два: от папаши, который "давал три бала ежегодно и промотался наконец", и от дяди, который "самых честных правил". Благодаря первому Евгений материально образовался перед началом собственно романа, благодаря второму и состоялся собственно роман, потому как, не будь дядюшкиных денег, действие романа приобрело бы совершенно иной характер.
Так что же он за человек, Евгениев дядюшка? В школе отмахнулись от этого вопроса (тоже мне материалисты). Из сочинения в сочинение писалось о праздном невежестве и приводилась цитата "лет сорок с ключницей бранился, в окно смотрел и мух давил", хотя через несколько строк следует совсем другое замечание: "старик, имея много дел, в иные книги не глядел". Можно было бы задаться вопросом, - о каких делах, отвлекающих дядюшку от его праздности, идёт речь? Про разных хозяев писала русская литература, и про Маниловых, и про Плюшкиных, а дядюшку-то к какой категории отнести?
«Почтенный замок был построен
Как замки строиться должны:
Отменно прочен и спокоен
Во вкусе умной старины.»
Судя по умению "уважать себя заставить", а Женечку заставить пресмыкаться, дядюшка был сильной личностью, настоящим барином-хозяином; да, вот только не надо нам про неких гениальных управленцев среднего звена из народа. Железный вывод технаря: роман состоялся только потому, что дядюшка у Женечки, в отличие от папаши, был классным созидателем, а точнее, рачительным хозяином- сельхозруководителем. Только в этом случае имение могло приносить столь солидный доход даже после смерти. Пушкин, после дуэли с Ленским, отправляет Онегина в большое зарубежное турне, на какие шиши? Значит "лёгкий оброк" составлял вполне приличное содержание. Если бы не так, сидел бы Женечка, как миленький в деревне, и глядишь, никуда бы не делся от Татьяны Дмитриевны; впрочем, это была бы совсем другая история.
Хорошо известно: каков хозяин, таково и хозяйство. Позже, Гоголь показывал это, хотя дал повод нашим учителям предлагать нам некоторые небесспорные суждения, в частности, про пресловутую "дубиноголовость" Коробочки. Как мы все тогда ошибались! Настасья Петровна - образец не только настоящей хозяйки; она, как минимум на столетие опередила время, являя собой пример острого капиталистического ума: быстро смикитив, что "нечто" включено в категорию "товар", она стала выяснять истинную стоимость; это ли не образец подлинного рыночного мышления?
Русская литература писалась людьми, далёкими от конкретики созидательного труда, а потому и неудивительны их эмоциональные шараханья от юморной переоценки мужицкого всемогущества в части кормления генералитета, до преувеличения мужицкого стремления к безделью и пьянству.
Так уж повелось, что мир разделён на две категории: люди созидающие и люди рассуждающие. Только не посчитайте их сопоставление, противопоставлением. Они для меня - сестрёночки родные, а на неодинаковости их обращаю внимание лишь при объяснении некоторых заблуждений. Я ведь только хотел сказать, что сами-то рассуждающие живьём не созидали, а рассуждают так, будто всё им понятно, ну как в старом американском анекдоте: "Джон, ты играешь на рояле?" - "Не пробовал, но думаю, что смогу."
Технари - особая часть созидателей. Капитализм во всём мире из аграриев быстренько понаделал технарей и переселил их в города, где они затрудились на заводах, превращаясь в пролетариат. Примерно так нам объясняли гуманитарии. Ну да, Волга впадает в Каспийское море, потому что оно её ниже, а будь оно чуть выше, она бы в него - ни за что. Гуманитарии - за что я их люблю - чаще всего говорят правильные вещи, ну а дальше-то что? А дальше - политика, - родная стихия интеллигенции, а про технарей придётся мне.
В мире образовалось несколько технарских школ, или систем. Самые сильные - немецкая и английская, - школы полного машиностроительного спектра. Несколько особняком, но безусловно одна из сильнейших - американская. Ничуть не принижая достоинств школ других, всё-таки, эти три составляют, что называется, классику жанра. Собственно национальность конкретных технарей не имеет значения: в немецкой могут работать англичане и кто угодно, в английской - немцы и кто угодно. Всё пошло от древней Греции и от древнего Рима, и перенималось друг от друга, хотя конечно, никакой дружбой там и не пахло.
Особую гордость каждой школы-системы составляют научно-технические технари-созидатели высшего звена. Это - стопроцентные творческие работники, - авторы всех больших проектов. По
общественному уровню, — это элита страны, но сами они туда не стремятся, - зачем? Далее следует директорский корпус НИИ и КБ предприятий - стопроцентное творчество. Далее идёт научно-исследовательский, конструкторский инженерный корпус; среди них есть работники и творческие, и просто наёмные. Рабочий состав формируется из высококвалифицированных специалистов и наёмных рабочих; первые - творческие работники (их до 10%), наёмных назвали пролетариатом.
Творческие работники всех уровней составляют золотой кадровый ресурс технарской школы-системы. Эти люди не подлежат увольнениям ни при каких обстоятельствах, кроме уничтожения страны. Любая нация дорожит своей технарской школой-системой.
А как дела у нас на Руси? Как всегда и как обычно - то так, то этак. С чего всё началось? А шут его знает. Кругом уже давно пирамиды, мраморные статуи, храмы, мечи железные, копья, колесницы, а тут поляне, да древляне в шкурах. Холодно и жутко, жить надо, а на юг не пускают, - занято. В те времена взяли бы, да и понаехали к нам с юга, востока и запада всякие разные умные, глядишь, и пособили бы; но оттого они и умные, что во время микитят, куда ехать пора, а куда ещё преждевременно.
Что, кто-нибудь научит? Кто-нибудь поможет? Жди! Выход один - воровать! А что воровать? А всё воровать: жратву, шкуры, дребедень всякую для баб (без любви-то как?), оружие, орудия труда, ну и конечно технологии, если у кого ума хватит. У одних племён с умом напряжёнка, а вот у других вроде бы понемногу дело пошло.
А дальше, на каждом этапе истории, как только мы чему-то научались (в основном это касалось военно-инженерных технологий), наши молодцы начинали одерживать военные победы. Размечтавшиеся технари впадали в прожектёрство: настал де черёд ковать промышленную славу государства. Тут на каждого из них объявлялся крепостничок-помещичек, холопу указывали его место, и счастливая жизнь с басурманским импортом текла до следующего нашествия. С тех пор и по сей день русский технарь по сути своей - крепостной, и ничего страшного в этом для нас технарей нет, причём независимо от научно-технологического уровня. Вот этого не понимает практически никто, а именно оно и составляет главную особенность русского технарства. Оно зиждется на уникальном, невозможном более нигде в мире, неразрывном единении (или сращивании) русских технарей с народом в самой своей сердцевине. У русских технарей, единственных в мире, в принципе, в природе, сверху донизу и близко нет субординации. Отсюда, в страшные годины, - невиданный нигде в мире, ужасающий лавинный рост вооружений.
Это не есть противопоставление нас, технарей другим Российским созидателям, это есть лишь осознание нашего генетического родства с крепостничеством в самых, порой, экзотических проявлениях. Господа историки и социологи, обществоведы и психологи, и уж тем более журналисты, даже не пытайтесь понять, и уж тем более судить о советских "шарашках". Смиритесь, наконец, что вам это не дано. Любое ваше откровение - пустота. Развитие технических ремёсел и наук дозволялось у нас в непродолжительные периоды, когда жареный петух начинал клевать наше руководство, которое тут же вспоминало про своих технарей, переходя в обращениях от сукиных детей к сынкам, а если уж совсем... - аж к братьям и сёстрам.
После революции, неожиданно для всего мира, в России начала образовываться технарская школа-система. До революции были прекрасные, великие технари (иначе ничего бы не было), но настоящая система начала складываться лишь благодаря соответствующим преобразованиям государственного масштаба. В сущности, надо признать как факт, уважаемые господа (или товарищи) гуманитарии, что нам не удалось толком объяснить, а вам толком понять, что есть технарская школа-система; вас всё время так и заносит в политику. Запад, считая русских технарей досадным недоразумением в здоровом техническом организме Европы, тем не менее, признаёт суверенитет русской технарской системы, категорически отказываясь при этом признавать русскую технарскую школу. Поскольку, по мнению запада, в сущности, на Руси столетиями ничего не менялось и впредь измениться не может (тут я ничего сказать не могу), суверенная русская технарская система, по их концепции, выглядит так. Одно из подразделений КГБ, или кто-то в этом роде, в очередной раз ворует на западе очередную техническую идею. Другое подразделение КГБ находит среди русских технарей наиболее подходящую кандидатуру (талантливость отдельных Российских особей запад допускает). Третье подразделение КГБ доводит талантливую кандидатуру до состояния, когда она в принципе не может не совершить, как минимум, великого технологического прорыва, а как максимум, - великого открытия, на основе которого, четвёртое подразделение КГБ мобилизует русскотехнарские кадры на материализацию сворованной на западе идеи. В самом деле, - о какой же школе здесь может идти речь?
Технарская школа, системная организация, столько реальных проблем требуют критического анализа; гуманитарии, родные вы наши, нырнули бы с нами в производство, учили же вас наукам, не сомневаюсь, что подсказали бы нам что-то дельное. Политика! Если бы болшевики не... Если бы приватизация не... И не надоело вам испражняться сослагашками? Озаботьтесь реальными-то задачами, ну правда, они ведь интересные; только витая (или болтаясь) в стороне от проблем, какие идеи вы способны родить? Только такие: хрясь! - управленцы! И чёрт его знает, откуда этот бред?
Да вы что, сбрендили что ли? Я уж не спрашиваю, как они собираются управлять; это в наших-то совершеннейше уникальных, замечательнейших условиях, характеризуемых диковинными (или диковатыми) национальными ухватами с сюрпризами в виде неподражаемой непредсказуемости и невычисляемости, но я спрашиваю не это. Я спрашиваю, - кем они сегодня собираются управлять?
С девяностых-то годов, тю-тю, перестали учить технарей, а наученных повыгоняли табунами на дачные пастбища. Управляйте ребята. Флаг вам в руки и барабан на шею! Управленцы, откуда понятие-то такое взялось, наверняка с запада, только тут вам ну ни капельки не запад. С какого же перепуга образовался столь гениальный замысел, - для управления кондитерской фабрикой, аэродромом, пивоваренным заводом, или электростанцией, - высиживать управленцев в одном общем инкубаторе? Да там в смежных цехах специфики так разнятся, что управленца на цеховой уровень быстрее, чем за три года, не подготовишь, а главные инженеры и директоры получаются, только пройдя все ступени, "досыта нахлебавшись" на каждой из них.
Я как-то втихаря поинтересовался, чему же учат юную управленческую поросль? У-ух! Орлы! Сплошной ситуативно-термино-методико-обозренческий корпоративный суржик (у нас техносуржик куда содержательней). Вот и выходит, - не для созидания управленцев-то готовят, для потребления, пользования, да ещё для чего-то другого. Нам технарям понятно, если лучшие умы страны задействованы в подготовке высших управленческих кадров государства, но не надо хороших ребятишек сбивать с толку игрушками в управление, подменяя глубокие знания поверхностным терминологическим словоблудием.
Конечно, с моей технарской табуреточки недалеко видно, только, по-моему, кадровый вопрос вряд ли следует увязывать с выпусками молодых управленцев. Начинать надо с диагноза, то есть, с осознанных признаний фактов: сегодня система подготовки кадрового ресурса технарей всех уровней отсутствует; сегодня постановка задачи для создания системы подготовки кадров отсутствует; сегодня постановка задачи для технарского созидания вообще отсутствует. Господа мыслители, можете спокойно спать и нишиша не делать; должностные многоуровневые цепи в любом случае сложатся сами собой, да так оно уже и происходит, но чьё это? Я опять-таки не касаюсь вопросов о правовом и имущественном статусе предприятий. Ротация технических кадров, если только можно так назвать кадровую чехарду, начиная с 90-х годов произвела на свет технических руководителей новой формации. Они разные, нет, они даже слишком, чересчур разные. Если раньше назовут, - руководитель проекта, главный инженер, главный технолог, начальник цеха, прораб, - вам было про него примерно всё понятно. Невиданная, рождённая демократией специфика современного русского технарства гласит: сегодня ну кто угодно, может быть ну кем угодно.
Улыбаетесь?
При общем падении уровня компетентности, - жуткие квалификационные перекосы внутри категорий. Что делать? Если хотим снова стать уважающими себя и уважаемыми другими, - исправлять положение, потому как, если не исправлять, - его так или иначе "исправят". А как нам его исправлять? Исключительно аккуратно, бережно и с любовью к ныне работающим. Учиться надо, учиться всем, и, если при этих словах вспоминается вождь, неплохо бы вспомнить про его рекомендации относительно материального положения учительского корпуса.
Сегодня не так, как хотелось бы, но всё же выправляется положение в оборонке. Если сравнивать нынешнее положение с аналогичным в СССР по уровню безопасности, - они по высоте верхней планки сходны; однако, тогда эта высота была высотой огромной горы, ну или пирамиды, сегодня же, это высота узкой башни, верхний уровень которой удалось сохранить (пока) только за счёт мощнейших научных и опытно-конструкторских разработок 70-х годов. Про "на нас никто не собирается нападать", Россия привыкла слышать от своих гуманитариев со времён царя Гороха.
Про "быть или не быть", решается высоко, а мы, технари, - "мы Псковские". Ну а ежели всё-таки быть, то пирамида, в отличие от башни, куда более устойчива к ударам с любой стороны. Пирамиду на болоте не построишь, фундамент нужен. Выдумывай, не выдумывай, - тяжёлое машиностроение нужно, - станкостроение, паровозостроение, турбиностроение... На чужих станках, паровозах да турбинах, - не поднять страну, не удержать. Пирамида, это отечественный фундамент в физике, химии, электронике, машиностроении... да во всём созидании, тогда и за оборонку можно быть спокойным.
Сегодня говорят, - разделение труда. Что "Мерседес" лучше "Жигулёнка", я очень даже готов понять (кому что по карману), но я не готов понять, почему страна, выпускающая космические корабли, самолёты и ледоколы, не может наладить выпуск асфальтовых катков. Посмотрите кругом: да здравствует заграница, - наша кормилица, поилица, обувалица, одевалица, развлекалица, просвещалица, уму-разуму обучалица!
Вот не завезут завтра щёток зубных, чем будем зубья чистить? Разве что зубочистками берёзовыми ковырять, они ещё наши (пока).
Два вопроса: кто виноват, и, что делать. Первый - не вопрос технарей; это всегда был вопрос НКВД и тех, кто туда пишет; технари же, как всем известно, сроду никуда не писали, а если где чего и пишут, то исключительно про свои родные железяки. Что делать? Читай Пруткова, то есть если уж совсем начистоту, - спроси у начальства.
« Ай-яй-яй, - захихикали гуманитарии, — вот уж советничек нашёлся.» Ничего я на это не ответил, только говорю: вы что ли не так? ну и мы так. Объявят прогресс, - будет прогресс; объявят ценности, - будут ценности, какие объявят, такие и будут. Технарь, прежде чем задуматься, привык вспомнить про собственную дурость. А может и правы гуманитарии-то, когда захихикали? Легко сказать, - спроси у начальства, - а у какого начальства? у своего, родного, что ли? Так оно, от самого хитрого, до самого умеренно-упрощённого, техническое задание задаёт, как под копирку: сделай так, чтобы всё было как надо, и не отвлекай меня от работы, и ещё иногда из армейского,- как стоишь?
А гуманитарии смотрят на меня издевательски так и спрашивают весело: «Вот ты нам пургу несёшь про начальство, а что же всё-таки делать то, надежда русского технарства, а?» Ничего я на это не сказал, только говорю: план надо писать, пятилетний, только главное условие, - отчёт каждый месяц, а то... И ответственность установить не дубово-начальничью, а самую действенную, нашу корпоративную, когда еженедельно, а то и ежедневно, коллеги спрашивают: как же ты, братец, так обложался? И ни в коем случае не скрывать аварий, они всегда входили во внутренние сводки, дабы все мы могли и учиться, и изумляться собственной дурости не только тогда, когда уже никуда не денешься, и твоя неприглядная задница выставлена на обозрение всего непогрешимого человечества.
И ещё, - говорю, - важно знать, что нужно делать, но не менее важно знать, чего делать не нужно. Не нужно, например, открывать колледжи для подготовки рабочих кадров, - рассадники безделья и милых безобразий юности. Рабочие кадры готовят только высококвалифицированные рабочие на рабочих местах; если же собрать в класс два десятка разболтанных гавриков, что будет? Правильно, бедлам будет, ПТУ будет, толку не будет. Разрядные сетки не нужны (даже вредны) при отсутствии государственной системы аттестации рабочих.
Чтобы техника работала, над технарём должен стоять технарь, а не экономист-управленец; нет, я не про высший уровень, я про него, - ни-ни. Не сажайте проштрафившихся технарей (в тюрьме какой от них толк?); они ведь работали Функами по стечению системных обстоятельств; пожалейте их, пожалуйста. Учите приезжих рабочих технарству; переварили же русские технари "лимиту", глядишь, лет через пять-десять снова классных технарей понаделаем.
А вообще, чему современным начальникам следовало бы поучиться у руководителей среднего звена КПСС, так это умению, когда надо, выискивать кадры именно те, какие надо, именно для того, для чего надо. За этим умением стояло железное знание истинного послужного списка каждой кандидатуры: кто когда что сделал самолично, именно самолично. А нынче выбирают по эполетам да по предыдущим должностям.
И последнее: компьютер и "цифра" - замечательнейшие инструменты. Но они - всего лишь инструменты. Постигать-то чего-то надо, или нет? Вы детей-то своих любите? Как им жить? От родителей и деревенских родственников узнал я, что не приветствовалась на Руси подёнщина,
понимали, что иначе нельзя, а для детей искали твёрдую специальность, - ремесло. Капитализм трансформировал многие традиции и как-бы разделил понятия работа и профессия. Мобильность стала нормой при трудоустройстве. Для капиталиста (работодателя) это хорошая норма, а для вас? Вы овладели офисными компьютерными технологиями (так вы считаете) и хорошо трудитесь. А как долго вы постигали премудрости ваших офисных инструментов? Месяц? Два? Согласитесь, что таких, как вы, можно "понаделать" сколько угодно, или поменять на кого угодно, лучше на молодых, ещё лучше, - на молоденьких. А когда вам за сорок? Опыт? Да какой у вас опыт? У повара - опыт, у электрика - опыт, у инженера - опыт. Думайте. Хватит на запад глядеть. Наукам надо учиться, специальности да профессии постигать, работать, работать надо.
« Ну вот, это другое дело; наконец-то на самый каверзнейший вопрос "что делать?" мы получили до самого дна исчерпывающий ответ; теперь всё понятно, всё рассказал, всё разобъяснил. А как всё это сделать-то?» —спросили гуманитарии. Ничего я не сказал...
Про культуру.
У нас во дворе ещё с довоенных времён культура относилась к самым простейшим понятиям. Если человек здоровается, не выражается, если ему не чужды (или не противны) такие слова, как, извините, пожалуйста, будьте любезны, - он культурный. Самой культурной считалась интеллигенция. Чуть поменьше, но тоже культурными считались инженеры, дальше шли техники, продавщицы (им положено), ну и так вплоть до рабочего. Понимали, что самых, что ни на есть культурных в семнадцатом выслали за границу. В народе у нас считали, что большинство из них выслали зря.
В культуре всегда были господа, даже артистов звали господами, хотя конечно, какие они господа?
Понятное дело, что в образовании и культуре главные - интеллигенция. Размышлять о происхождении истоков её питающих, или лучше, о гносеологических корнях, нам бы тогда и в голову не пришло. Я говорю, нам, хотя я ведь тогда ещё не родился, ну это не важно. А важным мы считали то, что работающие рядом с нами интеллигенты - учителя, врачи, библиотекарши - несправедливо мало получают. Слово зарабатывают тогда не практиковалось, зарплату по старой привычке называли то жалованьем, то получкой.
Сами эти понятия, - интеллигенция, интеллигент, - все мы, советские люди, ассоциировали с образованием и культурой. Только вот у меня сами написались два слова: интеллигенция, и интеллигент. А почему? Медики - медик, артисты - артист, строители - строитель, а интеллигент? У нас считалось: высокообразован, воспитан в русской культуре, честен, порядочен; с разных сторон добавляли: спокоен и уравновешен, вежлив, не продажен, опрятен, говорит негромко; были и другие добавления, но я тогда счёл их почему-то несущественными. В сущности, такими и были работники, да нет же, вернее сказать, служители культуры.
Но вот, так получилось, что к интеллигенции стали присовокуплять отдельных гуманитариев, которые, как бы это сказать, ну что ли, начали выполнять отдельные заказы. Этим занялись некоторые предприимчивые служители муз из пишущей публики. Народ их недолюбливал, хотя
порой и горланил их произведения. Начиная с 60-х годов, к этой категории присовокупились гуманитарии из политэкономической сферы, а также из юристов и журналистов. Я даже слышал такую версию (сам-то я в это не верю), что именно эти люди дискредитировали ранее уважаемое народом понятие интеллигенция. Однако, меня куда-то занесло.
С двадцатых годов двадцатого века у нас начали строить социализм. Началась невиданная индустриализация, была создана невиданная система подготовки кадров. Появились и начали невиданно размножаться инженеры, техники, технические учёные и высококвалифицированные
рабочие (не пролетариат). Их становилось всё больше и больше, и они начали задумываться: кто мы в этом невиданном новом мире?
В этом мире есть литература, музыка, театры, художественные галереи... От царской России остались помещения - большие и красивые - в которых жила культура; остались и отдельные подразделения от сильно поредевшей армии служителей культуры, дислоцированной когда-то в
этих помещениях. К тридцатым годам возобновили работу драматические и оперные театры, концертные залы, музеи, выставки. Посещались они интеллигенцией, которая тогда была, и случайной празднолюбопытствующей публикой. Комиссары со стрижеными девками разъезжали в автомобилях по другим заведениям, а технари только-только начинали осознавать себя гражданами новой формации. И осознание это начиналось с вопросов. Вот Ленин сказал: искусство принадлежит народу. Технарь рассуждает: значит мне, только как же так получается, что я, в том, что мне принадлежит - "ни уха, ни рыла"?
Ну в драматических спектаклях я вроде что-то понимаю, хотя подозреваю, что понимаю что-то не то. Про оперу я и этого сказать не могу. Я про неё вообще ничего сказать не могу. С симфониями ещё хуже. Я думаю, технарь в 1930-м году рассуждал именно так, когда решился всё-таки как-то исправить эту обидную для него ситуацию. А как исправить? А кто как: были и лектории, были и браки с интеллигенцией, была и учёба вместе с детьми; но так или иначе, а зрительные залы, библиотеки, выставки, стали заполняться технарским народом. Технари в общем-то народ небесталанный, к хорошему делу восприимчивый; так что перед войной культурный уровень среднестатистического советского человека (так это называлось), был ничуть не ниже уровня среднестатистического носителя культуры заграничных образцов.
Итак, впервые за всю историю, русские технари в тридцатые годы задались вопросом: кто же мы?
Нет, не так; кто мы теперь? — вот это правильнее. Всё-таки, "кто был ничем, тот станет всем" - кое-как работало. Слово ЭЛИТА тогда было не в ходу, однако, понятие такое было живо, а поскольку на Руси жизнь по понятиям — это главное, народ задумался. Все, промеж себя, готовы были вручить этот крест интеллигенции, ну той, которая осталась, однако она, хорошо усвоив недавние уроки, отказалась категорически и наотрез. Разрастающаяся партбюрократия? Посмотрел, посмотрел на неё пролетариат (а он тогда считался главным), там и Ленина с Маяковским вспомнили; тьфу – не сказали, но в элиту?? Кстати, и высшее руководство страны было тогда того же мнения.
Между тем, именно технари постепенно стали составлять заметную, затем немалую, и с каждым годом всё большую и большую часть посетителей библиотек и выставок, зрителей концертных залов и театров, а главное, - с их трудовыми успехами рос их авторитет в народе. На авансцену общественной жизни, так уж вышло, стала выдвигаться когорта руководителей крупных производств и научно-исследовательских коллективов. Гуманитарии высших сфер пробавлялись тогда мелкими политическими дрязгами и оказались на вторых ролях; новая бюрократия на местах по обыкновению на Руси, увлеклась междоусобными разборками, а воровать по-новому ещё не научилась. Вот так в тридцатые годы, русские технари, как категория, в течение небольшого исторического отрезка оказались в положении вроде как, временно исполняющих обязанности Российской элиты. Именно тогда гуманитарии изобрели термин техническая интеллигенция, от которого технари стараются дистанцироваться. Настоящих же интеллигентов гуманитариев - работников образования и культуры - технари всегда уважали и любили, отдавая должное их непростому труду, их таланту, их эрудиции. Какие фильмы! А какие артисты! Утёсов, Орлова, Черкасов, Бернес, Серова, Целиковская, Райкин... Сегодня таких нет.
Технари, в качестве и.о. элиты, всеми возможными способами старались через родных и близких, через молодых и пожилых, создать в своих трудовых коллективах, да и в стране в целом, атмосферу уважительных взаимоотношений, где культура понималась бы не как нечто стороннее, а как необходимое условие повседневной жизни. Для себя же, они определили главной своей заботой постоянную, вечную борьбу с собственным невежеством. Новые элиты, среди своих многочисленных забот, про эту технарскую заботу не вспоминали.
В сущности, культура. — это то, что нас окружает. Родился ты в Африке или в Америке, и тебе деваться некуда, тебя с детства окружает вот эта культура, - африканская или американская, в каждой мелочи. Мы есть дети Советской страны, и что же нас окружает? Ну, что окружает, то окружает, нам тоже деваться некуда. Все правила культуры устанавливает нам интеллигенция, нет, правила вообще-то устанавливают выше, а нам уже интеллигенция. Правила понятны, мы с ними согласны. Тогда они казались нам чуть ли не вообще единственно возможными.
- Дисциплина с детства обязательна, прислуги для тебя не предусмотрено.
- Труд для всех обязателен; тунеядство не только не приветствуется, но и преследуется.
- Образование, эрудиция - постоянная прекрасная цель.
- Деньги - средства для приобретения необходимого и благ, распределяемые по труду.
Культура для нас, технарей, начиналась с правил порядочности в производственных отношениях в коллективах. Нарушали культуру технарскую? Забывались? Конечно, в особенности пролетарии, братья наши крикливые несмышлёные. Что делать? Наказывать? Ну это забота начальства, а мы технари что же? А мы слово чудодейственное нашли: НЕХОРОШО! А ведь действовало, если дед-технарь возьмёт брезгливо в руки "произведение" нерадивого оболтуса и всего-то тихо скажет слово это волшебное.
Говоря о Советской культуре, никак нельзя пройти мимо художественной самодеятельности; это когда и дети, и даже очень много взрослых совершенно бесплатно (ну надо же?) учились петь, танцевать, рисовать, читать стихи и играть разные роли; а потом выступали на сценах, в залах, заполненных друзьями и знакомыми. Я говорю не о спецшколах, нет, а исключительно о Домах (или Дворцах) Культуры. Заикнись тогда кто об оплатах и арендах, - посчитали бы того за сволочь последнюю. Если поискать, в каждом из нас найдётся ну хоть какой-никакой талантишко, а у кого-то и более того. Нехорошо зарывать-то, а нехорошо, как я уже где-то отмечал, считалось первой градацией деградации и не поощрялось. Считалось и побуждалось: уж если не на сцене, то хоть в зрительном-то зале можешь же повосхищаться (или хоть дружески поизголяться над) своими товарищами. Каждая уважающая себя организация имела свою художественную самодеятельность и гордилась своими артистами, кое-кто из которых и впрямь становились известными профессионалами, которые впоследствии с благодарностью вспоминали своих наставников и, увы, нередко чёрной грязью неблагодарности поливали саму систему, разумеется, исключительно по высокополитическим соображениям справедливости и нравственности.
Таким классным драмтеатром славился ДК МГУ, что в центре Москвы, но я пристрастился не к нему, а к концертам вокального коллектива. Они пели классику, пели хорошо и понятно красивыми голосами, и сами красивые и молодые. Больше всех мне нравился тенор Вячеслав; говорили, он вроде-бы инженер. Вячеслав, сам того не подозревая, сыграл важную роль в превращении меня из праздного зрителя в прилежного слушателя вокальной классики. Я стал интересоваться, где ещё можно его услышать, ведь он не сотрудник МГУ. Так я попал на оперные спектакли в Центральный Дом Культуры Железнодорожников (ЦДКЖ), что на площади трёх вокзалов. По-моему, только Советский Союз мог себе позволить иметь Народные театры такого уровня. Это был настоящий оперный театр, где иногда, в порядке мастершефства, пели известные солисты Большого театра.
Вячеслав пел там главные партии. Я не пропускал ни одного спектакля.
Однажды, после спектакля я подошёл к нему с выражениями моей благодарности. Мы разговорились. Узнав, что я тоже технарь, он рассказал мне, что пишет диссертацию по теме гидродинамика подземных вод; а потом я напросился к ним на репетицию в ДК МГУ, и попал в совершенно новый для меня мир вокальной классической музыки. Там всё держалось на Кристине Львовне. Я наслушался столько удивительного и необычного, что отбыл оттуда с перенасыщенной головой, уже неспособной к восприятию телевидения. Вячеслав рассказал о великом служении таких одержимых, как Кристина Львовна, о странных тенденциях, появившихся недавно, «по упорядочению отчётности», когда многочисленные женщины в управленческих департаментах, как по команде, перестали интересоваться истинной концертной деятельностью, а начали мучить руководителей самодеятельных коллективов перетрясками списков участников по департаментной принадлежности, какими-то планами, какими-то отчётами, причём, что-то надлежало заполнять обязательно синими, а что-то,- обязательно чёрными чернилами.
Примерно года на три Вячеслав исчез; говорили, что он защитил кандидатскую
диссертацию и по работе уезжал заграницу. Возвратился он в начале восьмидесятых, я потом ещё много раз слушал его в Доме учёных, там тоже был потрясающий вокальный коллектив.
Да, странные были всё-таки те советские времена. Надо же, в доме железнодорожников был народный оперный театр, в котором порой пели певцы аж из Большого, и никто не спрашивал участников,- железнодорожники они, или нет. Так ведь в Москве ЦДКЖ был не единственный оперный, были и другие народные оперные, и не только оперные, в штате которых были и костюмеры, и гримёры, и рабочие сцены; и все получали, пусть небольшие, но государевы зарплаты из советского кармана. Народ любил свои театрики и зрительные залы заполнялись. А потом, в разных там промышленных, образовательных, ну и других департаментах сказали (чаще всего, почему-то, женщины): «Нашему народу ваша опера не нужна, и культура тут не при чём!» Именно так я и услышал; хотелось было уточнить, что они имеют в виду, но они (обычно без свидетелей) так решительно это говорят, что я робею. А вот передо мной фотография – хор автозавода ЗИС на сцене в Колонном зале Дома союзов в 1956 году. На концерт отобрано 90 участников, а сколько всего пели свободными вечерами? А сколько в стране было таких хоров? Куда же они все подевались? Самоликвидировались, наверное… С тех пор многое изменилось, изменилось и министерство культуры, хотя, навряд ли там сильно сократились кадры, и вряд ли сильно сократились зарплаты. Впрочем, про приведенные здесь примеры там скажут, что это другие департаменты и к культуре они не имеют никакого отношения. А годы-то бегут, и те руководители тех самодеятельных коллективов, те-самые святые люди, что за обычные скромные зарплаты развивали ту-самую что ни на есть народную культуру, они тоже так или иначе уйдут; а потом и мы грешные освободим от себя этот прекрасный мир, и уж никто не вспомнит про всё про это, а что взамен? То ли культура, заквашенная на деньгах, то ли деньги, заквашенные на культуре, да ещё критика Фурцевой. За деньги будет всё: детишки и взрослые, хотите петь?- платите; танцевать?- платите; культура, она нынче недешёвая,- и это справедливо, и без идеологии.
Про Вячеслава я некоторое время ничего не слышал, а потом в стране настала пора, когда для технарей его профессионального и культурного уровня, определились две главные дороги: или спиться, или умереть. Вячеслав умер.
Я вот подбираюсь к самому родному, - к технарской культуре "в себе", то есть, к повседневной цеховой практике. Её становление для нас уходит в 1920-е - 1930-е годы. Как её сформулируешь?
Пожалуй, в основном, правилами, преподанными нам дедами-технарями. Например: хочешь, чтобы не было грязи, - научись находить её в себе (это они про рабочее место); или: оправдываешь свою халтуру - теряешь совесть. Для гуманитария: эти и подобные обращения адресованы не к технарям, которые технари, а к технарям, которые пока ещё пролетарии, но вроде бы проявляют стремление стать технарями, которые технари. В понимании дедов-технарей, пролетарии – братья наши родные (иногда несмышлёные, хотя и хитрые). В девяностые не раз слышал словечко "робоносцы", которым называли приезжих рабочих (робу носят). Потом появились "таджики".
Самыми первыми были "лимитчики", но они сразу попали в руки русских технарей, "ликвидация" которых тогда ещё только планировалась, а потому сами успели стать хорошими технарями. Мы, технари русские, никогда не делили родных нам работяг на приезжих и местных, на таджиков, белорусов или молдаван. Сегодня приезжие рабочие попадают совсем в другие руки. Сегодня нас, русских технарей, поражает растущий арсенал способов и средств откровенной матёрой халтуры, зарытой в землю или залитой в бетон, "плоды" которой будут долго хлебать другие поколения созидателей.
И здесь вопрос не в деньгах, нет, ошибка считать, что именно в них; всё дело в культуре и только в ней. Понимают это и на востоке, и даже на западе, только не у нас. Там давно поняли, что в технике существует чёткое понятие нравственности. Оно экономически выгодно. Ну ладно, работяги этого не понимают, их надо воспитывать; но вы, думающие пишущие гуманитарии, вас учат умным наукам, включайтесь. А получается, что мы, технари, должны разными путями, сражаясь с собственным невежеством, маневрируя между ложью, фальшью и ошибкой, прививать братьям нашим непутёвым, что производить монтаж подшипникового узла даже "лёгким постукиваньем молоточка" – нехорошо, что "аккуратно греть горелочкой посадочные поверхности" – нехорошо; нам прививали это с технарским молоком технарской матери
Так культура естественным образом преобразуется в КАЧЕСТВО, а вот это уже категория международно растиражированная и, как обычно, запад бьёт себя в грудь, дескать, только он мог до такой гениальности дотукать (всю грудь отбил, бедняга). Само-по-себе понятие - древнее, как мир, а технарей оно уважать себя заставило при ракетостроении. Ракетно-космический комплекс - самый громадный комплекс сооружений, изделий и коммуникаций, создаваемый когда либо для решения задач уникальной точности.
Количество звеньев в технологических цепях зашкаливает, численность взаимных производственных обращений и связей зашкаливает, там вообще по любому показателю всё зашкаливает и, как следствие, трудоёмкость позвенная и общая, разумеется, тоже зашкаливает; о стоимости я уже не говорю, не умудрён. Но, как оказалось, весь этот монстр чрезвычайно чувствителен к мелким неполадкам, - ракеты падали. Поскольку причины были сродни "событиям" комбинаторики, версии о диверсиях быстро отпали. Ничего секретного там не было. Мне рассказывали про это мужи из ВПК, которые в последствии помогали внедрять систему качества на нашем заводе.
А тогда пригласили дельных гуманитариев, которые вместе с технарями раздраконили процессы на множество составных элементов, по каждому из которых был создан "Стандарт качества", где появились такие основополагающие понятия, как "входной контроль", "изолятор брака" и другие; появились "маршрутные карты" с указанием последовательностей и временных промежутков прибытий на технологические пункты назначения, и прочее, и прочее. Уровень технических задач диктовал условия к культуре производства; появились специальные одежды, деления на зоны с разными условиями по атмосферным и иным показателям, специальные условия подготовки рабочих мест и прочее, и прочее. Словом, качество преобразовалось в стройную систему, которая нормализовала многие производственные отношения и, что не менее важно, - показала высокую экономическую эффективность.
Как рассказывали мужики, американы, видя наши победы, тоже озаботились и содрали русскую систему один к одному, благо она и секретной-то не считалась. Ну конечно, сегодня-то они базарят в обратной редакции. На нашем заводе классная система качества с десятками "Стандартов предприятия" строго функционировала в 70-е - 80-е годы. Потом всё обрушилось (меня восторгает средний род) и стало, как говорят, "не до грибов". А недавно опять "запестрело" и, что интересно, - из Европы. Ладно бы американы, тут я ещё могу понять, но эти-то европиявки с какого перепуга? Сегодня мосьё, джентльмены и синьоры, молодые такие, учат нас ЕСМК, - системе менеджмента качества, и ладно бы учили, мы не против, а то так...
Если говорить о технарской культуре, то сегодня она вместе с истинными русскими технарями, осталась, пожалуй, только в оборонке, в остальной промышленности - не положено. Мы не считаем культуру каким-то заумным интеллигентским понятием. Сегодня же, когда я смотрю, как работают приезжие рабы, - ужас. Ну ладно (хотя конечно это и не ладно), но следующее звено... Следующее звено прорабы, - ужас. А следующее звено, получающее сверху и читающее техдокументацию, - ужас. А следующее звено, разрабатывающее техдокументацию, - ужас. А следу... Лучше я про театры; мне проще, поскольку я муссирую не свои, а другие мнения; высокое искусство меня очень, очень волнует, но своего мнения я очень, очень стараюсь не иметь. Может быть, я постоянно оказывюсь там, где говорят то, что я слышу, ну это уж вроде, как и не моя вина, - так фишка легла.
Сегодня любой дурак знает, что у нас в искусстве вообще и в театре в частности, - настал ренессанс после советского безвременья. Тогда было ничего нельзя, сегодня - всё можно. Я вот размышлял: Булгаков, Довлатов "осажены" были цензурой, или собратьями по перу? В сущности, у нас технарей такое тоже встречается.
Послушайте, а всё-таки, что такое цензура? Ух, какое подлое, мерзкое, гнусное слово, - тьфу! Ну а дальше? Ребята демократы, я вот, чтоб мне пропасть, всю мою сознательную и бессознательную жизнь никак не мог уразуметь, - об чём идёт стук? Долой цензуру! Это понятно? Ну простите вы меня, технарскую сволочь, погрязшую в конкретиках; теперь что, - пиши всё, что угодно, показывай всё, что угодно? Вот так? Если бы так, я бы присвистнул, сказал бы, - ну и... - и понял. Так ведь не-е-е.
Начинаются демократические ужимки, ухмылки, намёки... арсенал гуманитариев неисчерпаем.
Вот и получается, - если на экране (всё-таки) нельзя показать "еть" и сказать "ять" (или наоборот), потому как они "попадают (или подпадают) под", то что это, если не цензура? Другое дело, если вам само слово опротивело, - словно как баба какая мерзкая по имени Цензура, - фу. Тут я очень даже готов вас понять. Давайте поменяем на мужика, например Арузнец, чем плохо? Ему чего не принеси, он за бутылку... Словом, господа, подумайте, - с цензурой у вас всё-таки недоработочка.
Зато с режиссурой - полный цветник-ягодник. Сведущие люди говорят, что новый век грозит нам стать золотым веком повальной режиссуры. С другой стороны, другие люди говорят: чего только с классикой не проделывали, а она, шельма, - цела-целёхонька; может и на этот раз пронесёт? Слабая, но всё-таки надежда. И опять же люди говорят: сегодня любой школьник знает, что, "совок" – могила талантов. Удрал Нуриев, и посмотрите, как расцвёл; вот, если бы все поудирали...НКВД не пускал.
Нам, нашими гуманитариями велено равняться (хотя, конечно, никогда не сравняемся) на Западную Европу, как на светоч культуры (мародёрство 1812-го и 1941-го не в счёт), как на светоч гуманизма (ковентризация и дрезденизация не в счёт). Всё, всё так, и всё-таки мне обидно: ихние бояре каждый новый год, первого января - на большом-большом концерте в Вене слушают Штрауса, а наши? У ихних бояр есть и Моцарт, и Вагнер, и Шуман, а у наших Чайковский и Шостакович есть? Хотелось бы; и деток с внуками надо приобщать. Элита ведь. Ну что нам, опять что ли другую ждать?
А вот про классику тема интересная. Конечно, в душу человеческую не заглянешь; говорит человек про Пушкина, про Рахманинова, говорит правильно; смотрю я на него: а ведь нет у тебя, родной, ни Пушкина, ни Рахманинова, у мамы моей полуграмотной были, а у тебя,
высокообразованного, их нет, и тут уж ничего не поделаешь. А если прямо и конкретно: кому они нужны сегодня? Вот вопрос, так вопрос!
Формализм - штука не новая; рядом - человеческие слабости. Как престижно называться капитаном корабля. Они в почёте у королев. У царей капитаны - высокое звание, потом – просто звание, сегодня капитанов... Похожие истории с генералами, с кандидатами и докторами наук,
даже с президентами. Генеральный директор - звучит. Но эти титулы и звания так или иначе заслужены, выстраданы, пусть даже добыты в политбаталиях. Нынче в моде иные игрушки.
Появились научные кандидаты, которые никогда не кандидатили, доктора, которые понятия не имеют, как вообще докторят, ну а кто покруче - прямой путь в академики. И вот что занятно: они ведь понимают, что вокруг и рядом тоже понимают, что вообще-то всё это "учёное" - куплено;
остальное-то у них всё приватизировано, а вот это вот, как его приватизируешь? А у кого куплено, - ухохочешься.
После долгих философских раздумий я, как обычно, вышел на улицу. Старый сосед старый артист Марсов сидел на лавочке возле подъезда. Марсов всегда был старым и всегда играл старых, у артистов так бывает. Я присел рядом и раскрутил его на монолог. Я люблю его монологи. Его в них частенько куда-то заносит, и мне нравятся вольности его импровизаций. Он долго держал театральную паузу, затем, после ещё более театрального вздоха начал: " Культура и деньги, деньги и культура — вот в чём вопрос. Ну понятно, вершители, но ведь и служители культуры - все в политике зачем? Зачем, зачем, - за деньгами. Мы были другими. Тогда все были другими,- Марсов снова глубоко вздохнул,-
Деньги!
Не слышал? третьего дня умер великий * * * . Бомонд проскулил: умер в нищете. Какая чушь! Это вы умрёте в нищете, потому что вы в ней живёте, а она уже давно поселилась внутри вас. А душа-то ваша ноет, плохо ей, так вы её водкой, а то и чем покруче.
Пока молодые, - возвыситься всеми правдами-неправдами, а как? Должно было бы путём трудных постижений истин, но проще, - за счёт унижения и оглупления тех, над кем вознамерился возвыситься. Обращаюсь к режиссёрам и операторам: не показывайте крупным планом зрительный зал на концертах современного юмора, это ужасно.
Концерты - они ведь как в старину - базаробалаганные. Кто главный герой? Петрушка! Талант? Безусловно. Но что мы знаем о династии того Петрушки? Ничего, будто бы и не было её. Зато сегодня и в театре, и особенно в кино, - что ни Петрушка, - династия (Барабаса на вас нет). Слова лишнего не скажи не напиши, - шут его знает, откуда, родственнички Барабасовы по судам затаскают с авторскими правами. Режиссёры-новаторы такое творят… От вас технарей слышал,- горшок с ручкой внутри,- точь в точь про это невиданное творчество. В театры пролезла микрофонная подзвучка; да… просела некогда великая русская академия слова и звука.
Деньги!
А телевидение! Ранньше смотрит отрок телек и говорит: я хотел бы стать… теперь – я хотел бы иметь… Были Простоквашины, Хрюшы, Каркушы… и с дикторами и с большими артистами, а теперь – подделки и поделки,- мелют детям…
И было-то три канала, а люди ждали и смотрели. Зато теперь,- сколько хочешь: грабежи, бизнесмены, мордобои… а государство,- ни ни,- демократия! Демократия и деньги – близнецы сёстры!
Деньги!
Раньше дикторы были; говорит Кириллов,- я ему верю. Нынче,- журналисты; вот я на них гляжу и ловлю себя на мысли, что у меня нет никаких оснований им не верить… но я им не верю. А почему? Говорят,- раньше всех нас душили. Ну да, душили душили, но рождались и великие… Теперь не душат, а где же великие?
Деньги!
Всё, всё идёт с запада, приползла к нам наконец и она – эта гремучая змея вещания, эта растлевающая души гангрена информации – РЕКЛАМА!
И чего, и кого в ней только нет? Заработать ведь можно! А простолюдин пусть злобствует, завидует, да место своё знает. Подлее рекламы нет ничего. Реклама – презрение к нам, к простым людям.
Кругом конкурсы, конкурсы, деньги, деньги, ну прямо по Козьме: хочешь быть лауреатом, - будь им! Телевизор включишь, - и там Барабасовы дети с Петрушкиными наследства с квартирами делят, собачутся по первой программе, а переключишь, - в сериалах от Петрушат в глазах рябит, и всё деньги. Не было же ведь их раньше в головах наших и в сердцах наших.
Я иногда думаю: неужели вы технари, ну те, великие из вас, изобрели величайшее из изобретений – телевизор – вот для всего этого безобразия? И государство здесь не при чём, и министерство культуры не при чём. А и впрямь,- причём тут культура? И вообще,- кто же при чём?
Телевидение, да разве только телевидение? Автомобили, лайнеры, компьютеры, разные всякие цифробиотехнологии… - учёные, да вы технари,- вон сколько всего понавыдумывали; а мы, все мы,- гуманитарные и культурные работники,- что же сделали мы? Что, от наших непосильных гуманитарных трудов век от века человечество всё гуманнее и культурнее? А не нашими ли стараниями так лихо удалось изолировать простолюдина от Господа, да натренировать его в фальши и словоблудии?
Ах! чувствую: ничто не может нас
Среди мирских печалей успокоить;
Ничто, ничто... едина разве совесть.
Так, здравая, она восторжествует
Над злобою, над тёмной клеветою.
Но если в ней единое пятно,
Единое случайно завелося,
Тогда - РЕКЛАМА!»