В полном соответствии с духом времени, основные места моего рабочего обитания - военные суды и военное следствие разных уровней, однако, за их пределами жизнь тоже существует. Так получилось, что в моем производстве сейчас несколько дел (на разных стадиях) по преступлениям, предусмотренным п. “в” ч. 2 ст. 238 УК РФ - производство в целях сбыта, сбыт товаров и продукции, выполнение работ или оказание услуг, не отвечающих требованиям безопасности жизни или здоровья потребителей, повлекшие по неосторожности причинение тяжкого вреда здоровью либо смерть человека.
Это достаточно распространенная статья, не в последнюю очередь благодаря своей “резиновости”: зачастую, когда не очень понятно, что делать, но делать что-то нужно, фактические обстоятельства произошедшего стараются “подтянуть” под эту норму. Так, например, в одном из дел, эту статью “прикрутили” к реализации жилых помещений администрации муниципального района в рамках заключенных по результатам торгов муниципальных контрактов.
“Резиновость” этой статьи имеет и обратную сторону. С моей точки зрения, в данной категории дел ключевая роль отводится защитнику (пожалуй, кроме нее, схожие свойства имеют экономические мошенничества и должностные преступления). Безусловно, в каждом деле избранная линия защиты и стратегия процессуального поведения оказывают свое влияние на конечный результат, однако, здесь степень такого влияния одна из самых значительных. Как правило, подсудимые по такой статье неснятых и непогашенных судимостей не имеют, а санкция статьи предполагает наказание, как в виде штрафа, так и в виде лишения свободы, поэтому вариантов развития событий может быть много.
В одну из дежурных недель ко мне поступил материал об избрании меры пресечения в виде домашнего ареста в отношении обвиняемой в совершении преступления, предусмотренного п. “в” ч. 2 ст. 238 УК РФ. Судебное заседание было долгим и эмоциональным, но, поскольку следствие достаточных доказательств в обоснование своей позиции не представило, в удовлетворении ходатайства я отказал. Помню я еще подумал, что кому-то не повезет рассматривать это дело по существу. Как бы сказал Леонид Каневский: “Без длинных предисловий: история, конечно же, приключилась с ним самим”.
Если вкратце: подсудимая через запрещенную в Российской Федерации социальную сеть с фотографиями привлекала взрослых и детей на тренинги развития лидерских качеств, в ходе одного из таких тренингов, из-за несоблюдения техники безопасности волонтерами мероприятия, тяжелую травму получил подросток. Помимо запутанной структуры обвинения, дело имело еще одну неприятную особенность: из сорока трех свидетелей по делу тридцать один был несовершеннолетним (при этом, двадцать один - младше 14 лет).
Предварительное ознакомление с материалами дела дало следующую картину: первоначально подсудимая полностью признавала вину, помогала семье пострадавшего с приобретением необходимого медицинского оборудования. Затем, после предъявления обвинения в окончательной редакции, позиция защиты изменилась: вину подсудимая (на тот момент еще обвиняемая) уже не признавала, указывая на то, что к организации тренинга она никакого отношения не имеет.
На первое судебное заседание подсудимая оделась максимально скорбно: абсолютно черное платье в пол, черный головной платок и полное смирение во взгляде. На мой вопрос, понятно ли ей предъявленное обвинение, и признает ли она свою вину, она тихо, но твердо ответила “Нет”. Мы установили порядок представления доказательств сторонами, определили дату следующего заседания, после чего я спросил у государственного обвинителя и защитника, кто из свидетелей им нужен, а чьи показания они не возражают огласить. Защитник не менее твердо, чем несколькими минутами ранее ее подзащитная, ответила “Нам нужны все” и с вызовом посмотрела на меня.
Естественно, мы столкнулись с предсказуемыми проблемами: летом притащить в суд для допроса 10 - 13-летних школьников, часть из которых проживает в других городах, это не самая очевидная задача. Тем не менее, родители двух подростков согласились и пришли на процесс. Первым мы допрашивали 11-летнего мальчика, и, по неизвестным мне причинам, защитник решил вести его допрос, как взрослого, без учета особенностей несовершеннолетних. Логично, что подросток события годичной давности в подробностях не вспомнил, несколько раз повторял, что на момент допроса следователем все помнил гораздо лучше. Неоднократно мне приходилось снимать вопросы защитника, поскольку они были настолько некорректными, что даже присутствовавший в заседании психолог возмущался (хотя, будем честны, они обычно являются статистами). В итоге допрос длился без малого два часа и эмоционально вымотал всех. Допрос второго свидетеля вышел абсолютно идентичным.
Так длилось три заседания. За все это время мы допросили шестерых свидетелей. Защитник отрывался, как в последний раз: заявлял ходатайства о применении к допросу свидетеля рулетки, о разрешении свидетелю залезть на стол, чтобы продемонстрировать возможность забраться на высоту 80 см без помощи посторонних, и так далее. После допроса шестого свидетеля мы остались в зале с гособвинителем и защитником, и я, не выдержав, спросил прямым текстом, уверен ли защитник, что они хотят допрашивать всех. “Естественно”, - услышал я в ответ. Аргументы гособвинителя о том, что все свидетели дети, и не помнят ничего, разбились о скалу: “У защиты сомнения в самом факте получения травмы”.
В таких баталиях прошло почти семь месяцев. Свидетели приходили, устало отвечали почти час на все вопросы “не помню”, оглашались их показания на следствии, и далее по новому кругу. А допрошено было всего 11 человек…
Конец этому положил государственный обвинитель, отказавшись от допроса остальных свидетелей, и завершив стадию представления доказательств обвинения. Когда мы перешли к стадии представления доказательств защиты, я нисколько не удивился, услышав: “Ваша честь! На стадии защиты мы просим допросить всех свидетелей, от которых отказался государственный обвинитель”. На тот момент оставались недопрошенными свидетели, которые очевидцами событий не были, так как находились в другой части комплекса. Предприняв все меры к вызову свидетелей, и не увидев никого из них в судебном заседании, я в удовлетворении ходатайства защиты отказал. После этого мы перешли к допросу подсудимой.
Подсудимая давала показания два дня, изложив две разных версии событий: в первый день показаний факт получения травмы по версии защиты имел место, во второй день - мальчик начал выполнять упражнения, но потом передумал. На стадии дополнений судебного следствия защита представила еще одну версию произошедшего - мальчик уже пришел на тренинг с травмой. В ходе выступления в судебных прениях защитник озвучил финальную версию защиты: мальчик получил травму после тренинга.
Не стоит думать, что целью поста является выставить кого-либо в неприглядном свете. Нет. Линии защиты бывают разными, и, если она кажется абсурдной, не факт, что она таковой является, мы можем много не знать. Но, с моей точки зрения, ключевым вопросом является последовательность. Чтобы доказать свою правоту, ты должен быть последовательным: с самого начала и до самого конца говорить одно и то же. В данном же случае, изначально перспективная стратегия скатилась в итоге в абсурдное “а был ли мальчик”.
Полная непоследовательность в совокупности с процессуально необоснованным маниакальным упорством в допросе малолетних свидетелей, а также многочисленными ходатайствами разной степени адекватности привели к печальному для подзащитного итогу. Именно поэтому так важен правильный выбор защитника, потому что строить с самого начала гораздо проще и перспективней, чем все время переделывать.