Случаются трагедии, которые ни поправить, ни изжить невозможно. «Время лечит» — не про них. Они как личная Хиросима — внутри всё выжжено и восстановлению не подлежит. И всё же...
Солнце не меркнет, ледниковый период не наступает. К кому-то приходит любовь, рождаются дети. А потом вдруг что-то такое и с тобой происходит.
Читайте вторую историю из рубрики «Трагедии, которые сегодня кажутся маленькими» — «Не искала, но нашла».
Маму Полины и Светы хоронили холодным мартовским днём. Полтора года назад, узнав диагноз, она пообещала родным, что непременно победит. И вот с ней навсегда прощались. Сёстры, четырнадцати и десяти лет, держались за руки. Происходящее обеим казалось страшным сном. Их отец стоял у гроба с непокрытой головой и от нападавшего на волосы снега казался совершенно седым.
Таисию Николаевну - мать покойной, соседки держали под руки — иначе бы она упала. Последнюю домовину рабы Божьей Ирины опустили в яму. Замёрзшие комья земли глухо стучали о крышку. И казалось невозможным уйти, но и бесполезно ждать чуда. Пришедшие проводить Ирину в последний путь сели в автобус. Счастье большой, дружной семьи осталось на кладбище.
Ирина с мужем и дочерьми жила в бревенчатой избе, принадлежавшей Таисии Николаевне. Здесь и проходили поминки. Коллеги, покойной - она работала в Доме быта приёмщицей. Подруги, знакомые,, многочисленные соседи с детства знавшие Иру. Искреннее,, но пустое сочувствие. Вздохи, всхлипы - всё это нужно было соблюсти и пережить.
Наконец все посторонние ушли, оставив горе близким. Светку, младшую из сестёр, уложили в постель — она совсем сомлела от слёз. Тёща, по стеночке, побрела в свою комнату и ещё долго слышалось её причитание. В просторной кухне остались муж и старшая дочка покойной. Полина деревянной куклой, убирала со стола. Павел Андреевич мыл посуду, тревожно посматривая на неё.
Наконец выговорил: «Доченька, ты поплачь. Месяц - другой будет очень тяжело...»
«А потом что — полегчает?» — шёпотом спросила Поля и вдруг, приблизившись к отцу, заговорила быстро, с ненавистничеством:
«Если б не ты, мама бы ещё пожила. Я слышала тогда, в начале, как ты ей сказал, что потеря груди — большой стресс для женщины. А должен был сказать, что всё фигня, лишь бы она жила. Вот мама и отказалась от радикальной операции. Я, дура, молчала. Думала: взрослые лучше знают, как правильно. Не верила, что умрёт. Ненавижу тебя. Никогда не прощу!»
Схватив стакан, грохнула об пол и ушла в их с сестрой комнату. Павел Андреевич дёрнулся пойти следом, но не посмел — в обвинении Поли была доля истины. Он тоже верил, что Ирина справится — уплотнение было небольшого размера, а жена молодая, сильная, никогда не болела. Казалось, хирург - онколог просто перестраховывается, а Ира потом будет комплексовать.
Кто ж знал, что опасная, агрессивная стадия наступит мгновенно? Видимо, врач. Но, увы, Иры нет, и ничего не исправить. Выпив водки, Павел Андреевич продолжил наводить порядок — кому-то ведь надо. И жить надо, и дочек растить. Но как это будет — в избе тёщи, с враждебно настроенной старшей дочерью — неизвестно.
Теперь они делили свои дни с горем пополам. Оно бродило по дому, не позволяя чувствовать себя живыми: улыбаться, вволю разговаривать, смотреть весёлые телепередачи. Горе смотрело с фотографий покойной Ирины. Напоминало о себе её вещами в шкафу. Садились за стол, и горе здесь же присаживалось напротив пятой тарелки, упорно выставляемой Таисией Николаевной.
И вкус еды переставал чувствоваться. Не выдержав, зять высказал мнение:
«Таисия Николаевна, нас теперь четверо. Пора это признать. Посмотрите на внучек — у них суп пополам со слезами. Если б это вернуло Иру, я бы весь стол заставил тарелками».
Тёща, обычно миролюбивая женщина, окрысилась: «Не командуй, Паша. Тебе б поскорее забыть, я понимаю. Мужик ты ещё молодой, в монахи себя не запишешь. Но изба моя и вон их (она указала на Полю и Свету). И дочь моя будет с нами. Это нужно мне и девочкам. Ты здесь только потому,,что им отец».
«Сурово. Но когда я уйду вместе с ними, вспомните, что они мои дочери, а уже потом ваши внучки!» — с этими словами Павел Андреевич вышел из-за стола.
Вскоре, сменив работу, он стал «вечным командированным». Теперь в доме тёщи держался гостем, ни во что не вмешиваясь, не интересуясь делами, коих хватало на частном подворье. И со старшей дочкой отношения не теплели. Наступил июнь. Полина и Света, кое-как преодолевшие учебный год, с утра до обеда выполняли поручения бабушки, а потом отправлялись туда, где никого нет.
Например, на озеро, расположенное за городом. Вот там сёстры превращались в шаловливых девчонок. Купались до посинения, вспоминали всё приятное, что связано с мамой. Говорили о ней как о живой, подпитывая себя этим, а не убивая. Их вера в то, что мать где-то рядом, была иной, чем у бабушки. В тот день озеро долго откладывалось — все приметы предсказывали дождь.
Иногда похохатывал гром, но в сухую. Истомившаяся Полина решила: «Всё-таки поехали, Светка. Смоем тоску и обратно!»
Ну и отправились. Только вошли в воду, объявились два взрослых парня. Поначалу они вели себя так, будто девчонки им по барабану. Сев на песок, что-то растёрли в ладонях, свернули самодельные папиросы и закурили. На неприятных рожах блуждали ухмылки. Полине стало не по себе.
Глянув на сестру — крепенькую, ростом немаленькую, — с материнской заботой подумала: «Пора Светке купальник купить. Уже нехорошо в плавках».
А вслух сказала: «Света, окунулись — хватит. Быстро одеваемся — прямо на мокрое, и уходим! В кустиках переоденемся».
К неприятности девочек, парняги расположились в двух шагах от их полотенец и одежонки. Подошли, и один из обкурившихся, перекатившись по песку, схватил Свету за руку: «Пышка, я тебя съем!» Глаза девочки наполнились ужасом.
«Не тронь! Ей недавно девять исполнилось», — отняв у сестры год, крикнула Поля.
«А тебе сколько?» — спросил второй парень.
«Пятнадцать!» — с вызовом соврала старшая сестра.
Высоконькая, но худющая, она на свои четырнадцать-то тянула только благодаря недетскому взгляду тёмных, как у матери глаз.
Интересовавшийся возрастом поднялся: «Значит, так. Не будешь брыкаться — малолетнюю акселератку не тронем. Усекла? Иди сюда».
Верить негодяям сомнительно, но вариантов спасения у Полины не было. Шагнула вперёд. Света получила свободу, а её повалили на песок. «Не смотри! Убегай!» — успела крикнуть сестре. Та кинулась прочь. Глумливое надругательство не имело конца и неизвестно, чем бы закончилось для здоровья Полины, если б не перемена погоды.
Небо свинцово набухло и, наконец порвалось. Ливень, с первых минут пообещавший всемирный потоп, заставил мучителей оставить измученную девчонку.
«Малая смылась. Но эту бы притопить, чтоб заяву не накатала», — сказал один.
«Топи, а я погнал. Грозы боюсь. К тому же они обычно молчат», — передёрнул плечами другой. Они ушли, пересмеиваясь.
Поднявшись, Полина одеваться не стала, направившись к озеру. Войдя поглубже, с головой погрузилась под воду. Если б не Света, спрятавшаяся, но не сбежавшая, там бы и осталась. Не позволила сестра сестре утонуть. Стояли, обнявшись, по горло в воде. Над ними гремело, сверкало, лил дождь, озеро беспокоилось.
Светка сказала: «Надо в милицию. Их посадят!»
«А мне как жить, ты подумала? В каждой избе нашего курмыша, в школе узнают. Клеймо на всю жизнь», — глухо откликнулась Поля.
«Но ты же не виновата! Все будут на твоей стороне», — не понимала Светлана.
«Сначала — да. Потом зашепчут: зачем мы здесь оказались, да, может, я сама повод дала. Женщин в таких делах всегда виноватят. Меня будут называть порченной. Среди парней найдутся такие, кто начнёт приставать: мол, терять-то ей нечего. Без подружек останусь — мамки им запретят со мной рядом стоять. Нет, Света, молчи о том, что случилось, а иначе ты мне не сестра. Поняла?»
Для Светы старшая сестра всегда была правая и авторитет, но не несмышлёныш уже, пискнула:
«А как быть, когда соберёшься замуж? Помнишь, бабаня рассказывала, что её свекруха требовала доказательств честности — послесвадебной простыни?»
На это Полина ответила, что замуж никогда не выйдет и детей не родит, а если у Светки язык развяжется, она приедет на это озеро и утопится. Испуганная Света поклялась молчать. После случившегося Полина недели две пролежала пластом. Её трепал жар, рвало. Бабушке она сказала, что отравилась беляшом, купленным на улице.
А Светка, дескать, с повидлом взяла пирожок, потому и здорова. От вызова врача отказалась. Света тайно купила для неё вату и викасол. Шептала: «А вдруг кровь не пройдёт? Ты же умрёшь, Поленька! Пусть тебя врач полечит!»
Но Полина сумела поправиться. Тут вернулся из командировки Павел Андреевич. Увидев старшую дочь — бледную, измученную, кожа да косточки, — встревожился, но дочери и его уболтали ложью про отравление.
Поверив, провозгласил: «Тогда мой сюрприз вдвойне кстати. Девчонки, у меня отпуск — едем дикарями на море!»
Светка завизжала от радости, а Поля отказалась. «Со Светой езжайте. Только непременно купи ей купальник, папа. Лучше сплошной. И мне дай рублей тридцать - обновить одежду хочу».
Денег отец дал и на юг отправился с младшей дочерью. Когда вернулись — довольные, загорелые, с корзиной фруктов, ошалели от перемен в Полине. Старшая дочь Павла Андреевича превратилась в пацанку. Стрижка гарсон, штаны-техасы, клетчатая рубашка навыпуск. На ногах - кеды. И весь гардероб в этом же направлении. При её худобе стала Полина на парнишку похожа.
«Я уж и ругаться, и печалиться перестала, на неё глядя. Как переболела, совсем сдурела девчонка. Ты бы, Павел, сказал отцовское слово», — попросила тёща.
Но и Павел Андреевич не имел влияния на Полину. А она свои прежние блузки, юбки, платья перевесила в Светкин шкаф — одёжки старшей сестры ей уже были впору. И больше девчачьи наряды Полина не надевала. Разве что школьную форму. Записалась в баскетбольную секцию, младшую сестру от себя отстранила.
С отцом держалась холодно. Да и вообще была сама по себе. На следующий год, в конце весны, Павел Андреевич сообщил, что встретил хорошую женщину и с ней расписался. Его новая жена жила в небольшом городке — всего-то час езды на автобусе. Разведена, детей не имеет и с пониманием относится к тому, что у мужа есть дочери.
«Так что, как доучитесь, заберу ваши документы, и к Кире Михайловне переедем. Там у вас будет отдельная комната, в новую школу запишетесь, а с бабушкой будете видеться на каникулах», — как о хорошо продуманном, говорил Павел Андреевич.
Поджав губы, Таисия Николаевна рубанула: «Сам иди куда хочешь, а внучек мачехе я не отдам. Они в моей избе с роддома живут. Моими руками вынянчены. Тут душа их матери обитает. Нет, не отдам! Эта бездетная тебе других детей нарожает».
Светка пискнула: «А я бы поехала. Надоели мне неудобства, бабаня. Я у одноклассниц в квартирах бывала — вот где красота! И в огороде ковыряться не хочу. Хочу каждый год ездить на море. Мачехи тоже разные. И ты ведь, папа, если что — нас с Полинкой в обиду не дашь?»
Но тут Полина подала голос: «За себя говори, Света. Я с бабаней останусь. Мне здесь нормально».
Ещё посудили-порядили, и семья располовинилась. Младшенькая с папой уехала. Старшая осталась с бабаней. Сдав свои первые экзамены, в девятый класс не пошла, подав документы в ГПТУ. На маляров-штукатуров был недобор, и её приняли «с аплодисментами». К неудовольствию бабушки. Она хотела видеть внучку медсестрой или учительницей младших классов, а уж никак не по локоть в извёстке.
Светка прислала письмо — чириканье: «Своя комната! Новые подружки! У тёти Киры есть собака!»
Полина ответила коротко: «Будь счастлива, Светка. Бумагу на письма не трать — не отвечу. Так будет правильней для нас обеих».
Без Светки ей стало легче, как будто та увезла с собой то, что случилось у озера. Грубоватая атмосфера в ГПТУ не напрягала, а закаляла характер. Полина выбилась в лидеры. Стала покуривать. Могла в лоб дать — хоть парню, хоть девушке, если матерных слов не хватало. Впрочем, училась с рвением и на практике была лучшей. Парни её, как предмет обожания не рассматривали и это Полю устраивало.
Дома держалась, как взрослая - без отчётов. Но не хамила и немалую часть хозяйственных дел брала на себя, жалея свою бабаню. Раз в год отец привозил ей сто рублей и новости: Светка сидит на диетах, начала модничать. В голове ветер и мальчики, хотя только двенадцать исполнилось. И уже заявила, что, когда тётя Кира родит, нянчить «их ребёнка» не будет.
Побыв пару часов, Павел Андреевич прощался и обедать не оставался — как неродной. Таисия Николаевна ворчала из вредности: «Сроду в гости не позовёт!» На самом деле, ни она, ни Полина всё равно бы не поехали. Бывает так - оборвалась ниточка и не связать. Незаметно десять лет миновало.
Особенно заметно время сказалось на Таисии Николаевне. Поседела, сгорбилась, хоть и не старуха. Носила длинные тёмные платья и платочек повязывала. Жила повседневными делами, ходила в церковь, остро помнила покойную дочь. Привыкла не скучать по младшей внучке, а старшую очень любила — такую, как есть.
Правда, вздыхала иногда: «Опомнись, Поля, а то одинокой вековухой останешься. Это нынче ты молода, а дальше что? Девкам положено при муже быть, детишек рожать. Пропустишь срок — будешь с кошкой жить да в подушку выть».
Беспокойство понятное, слова мудрые, но бесполезные для Полины. Ей исполнилось двадцать пять лет. Работая маляром-штукатуром, хорошо зарабатывала, но на себя тратила мало. Её скромный гардероб оставался «мужским» — брюки, футболки, рубашки, спортивный костюм.
Стриглась коротко. Худая, если не сказать плоская. Иногда в транспорте или в магазине её принимали за парня. Играла в баскетбол, гоняла на мопеде, почитывала детективы. Любила и берегла бабаню свою. Близких подруг не имела. С Полиной было сложно дружить, поскольку девичьи устремления — любовь, свидания, замужество — она презирала.
Знакомые парни — типа приятели — были, но ни с одним не ходила в кино, не проводила время в компаниях с танцами и спиртным. Ни одному из них Поля не стремилась понравиться. Напротив, держалась так, чтоб никакие романтические уси-пуси в отношении неё никому не приходили в голову. При этом свою жизнь какой-то «не такой» девушка не считала. Жила так, как ей комфортно.
И никто не догадывался, что за грубоватым обликом пацанки эта юная женщина прячет не только женственность, но и свою израненную душу.
От отцовских "алиментов" Полина давно отказалась, но пару раз в год Павел Андреевич приезжал повидаться. Чувствовалось, что своей семейной жизнью он доволен - хорошая жена, замечательный сын. Только вот поведение младшей дочери его раздражало. Жаловался Полине:
«Из твоей сестры выросла легкомысленная, если не сказать хуже, особа. Из техникума выгнали за прогулы. Устроилась младшим продавцом в магазин детских товаров. Зарплата небольшая, и мы с неё денег в общий котёл не требуем. Так эта разгильдяйка за пару выходных всё спустит на барахолке и ходит клянчит то у меня, то у Киры. Как мёд для парней, зараза. Так и липнут. За месяц может двоих кавалеров сменить. С сыновьями проще. Жаль, нельзя пол ребёнка заказывать - я бы только на пацанов соглашался!»
«Да, только иногда из мальчиков вырастают насильники, ломающие жизнь ни в чём не виноватым девочкам», — произнесла Поля так, что Павел Андреевич вздрогнул и осторожно спросил: «Дочь, тебя кто-то обидел?»
Она усмехнулась: «Обидел — это о насилии? Нет, всё у меня хорошо, папа. Сумею себя отстоять, если что, да и незавлекательно выгляжу даже для уродов. Не заблуждайся, что сыновья беспроблемные. В подоле, конечно, не принесут, но чей-то задрать могут».
На прощание Павел Андреевич неловко приобнял дочку: «С каким-то странным чувством вины ухожу, Поля. Не получилось у нас дружить, так хоть давай держать ровные отношения».
Таисия Николаевна в общение внучки и бывшего зятя не вмешивалась, но ловила каждое слово. И едва дверь закрылась за ним, ошарашила Полю вопросом: «Тебя или Свету снасильничали?»
«Не Свету. Давно. Зажило, как на собаке. Ещё бы память потерять...» — без эмоций откликнулась Поля и вдруг начала рассказывать, как это было.
За окном стемнело, но свет не включали. Полина уже не говорила, а беззвучно плакала, положив голову на колени бабани. Та, гладя короткие волосы внучки, с сухим всхлипом шептала:
«Поплачь, Поленька. Слезой боль выпусти. Столько лет в себе такое держать! И я, дура, поверила тогда про несвежий беляш. Замуж не к сердцу тебе, ладно. Ну так ребёнка роди! Материнство и очистит, и успокоит, и отогреет».
Резко поднявшись, Полина с усмешкой откликнулась: «Хорошо, бабаня. Сейчас воткну в землю волшебное семечко, к утру будет у тебя правнучка».
И ушла в свою комнату, хлопнув дверью громче, чем хотела.
Нежданно-негаданно Света вызвала сестру на телефонные переговоры. Спеша на главпочтамт, Полина нервничала, ожидая какой-нибудь неприятности. Но оказалось, что младшенькая всего лишь залетела и теперь, по требованию отца с мачехой, вынуждена была стать невестой парня, которого раньше отец на порог пускать не желал.
«Придавили с двух сторон, а сама я ни рожать, ни замуж выходить не хочу. Была любовь, да выветрилась. А они говорят, что я, как гулящая, рассуждаю и своим примером им сына порчу. У нас ведь с тобой, Поля, братик-школьник есть. Ну да не о нём речь. Что мне делать, Поль? Если я от замужества откажусь и аборт сделаю — к себе примете? А то ведь мачеха меня точно выставит, а отец не заступится», — верещала в трубку Светлана.
А Полина пыталась представить, какой стала сестра. Уж точно не прежняя пышка-крепышка, которую она всегда защищала. Но не теперь.
Заявила твёрдо: «Я тебя тоже не приму, Света. Выходи замуж, рожай. Может, тебе понравится мамкой быть и любовь вернётся в новом качестве. Но если вдруг, когда-нибудь, тебе этот ребёнок лишним окажется — мне привози, заберу!»
Трубка булькнула Светкиным недовольством, но оператор объявила, что время разговора истекло. Чуть позже пришло приглашение на Светкину свадьбу, но Полина и Таисия Николаевна не поехали — ни к чему чужим людям глаза мозолить. Отправили перевод на триста рублей — немалые деньги по тем временам. Опять-таки от Павла Андреевича узнали, что Светлана родила дочку и дала ей имя Полина.
«Я умилился, а эта стрекоза поясняет: «Просто лень голову ломать было». Вот всё испоганит, к чему прикоснётся. Живут у свёкров. Грудью Светка не кормит, чтоб быть свободной. Только свекровь с работы вернётся, она ей девчонку в руки суёт и фьють вместе с муженьком за порог. А идут в разные стороны. Он тоже из тех, кого рука устанет пороть. Десять мест работы сменил. Я его от Светки отваживал, а пришлось как зятя принять. Может, и не стоило ей рожать — всё равно разбегутся», — рассказывал Павел Андреевич в очередной приезд и даже обедать остался.
Провожая отца, Полина попросила: «Передай Свете, что своё обещание я не забыла». На вопрос, о чём речь, ответила коротко: «Передай. Она поймёт».
Светлана приехала два года спустя, зимой. В частном секторе, по примеру деревни, в те времена входную дверь запирали разве что на ночь. Так что Света без стука и препятствий вошла. Первым делом спустила с рук закутанную кулёмку, а потом уж сказала: «Ну, здравствуйте, дорогие мои бабаня и Поля».
Света стала очень красивой. Одного роста с Полиной, лёгкой, шармановой полноты. Блондинистые волосы рассыпаны по круглым плечам, в синих глазах призывная поволока. Такому взгляду захочешь, не научишься — природой дан. Ноги длинные, щиколотки тонкие. Голос грудной.
Себя от пальто и сапог освободила, подошла обниматься, забыв про кулёмку. А та ничего, молчит, приученная к мамкиному невниманию. Полина к ней кинулась. Шалька, шапка, шубка, валенки - ладно хоть тепло одевают. Чмокнула одну холодную щёчку, другую. Девочка смотрела очень серьёзно и мать не искала глазами, как свойственно деткам малого возраста.
Она была не в мать, не в отца, а в покойную Ирину. На неё же походила и Полина. Молодой женщине почудилось, что на неё смотрит не племянница, а родная дочь.
Волнующее ощущение прервала Света, уже сидевшая за столом: «Поля у меня не балованная. Сама себя занимает, сама засыпает. Говорит мало, зато не надоедает. Терпеливая. Плачет редко. В принципе беспроблемная, но родилась не ко времени».
Так могла рассуждать малолетка или очень эгоистичная женщина.
Серьёзный разговор пошёл, когда накормленная малышка уснула, Таисия Николаевна ушла к соседке, а сёстры остались наедине. Оказалось, что с отцом дочери Светлана уже не живёт - настоящую любовь встретила. Пока не расписаны, но живут вместе. О своём сожителе Света говорила с восторгом и обстоятельно:
«Слава на руководящей должности. У него квартира кооперативная и скоро подойдёт очередь на машину. С женой из-за меня развёлся. Алименты платит, но нам не в убыток. Хочет, чтобы мы семейную жизнь с чистого листа начали и чтоб прошлое не мешало. К папке обратилась — им с Кирой Полька моя не нужна. Свекровь заявила, что у неё ещё будут внуки, а эту внучку развод вычеркнул. Ну и пришлось к вам ехать. А я смотрю, избушку благоустроили, газ провели, мебель новая. Мне ведь не всё равно, в каких условиях дочь оставлять. Ты, Поля, если что — всем говори, что племянница у тебя живёт временно...»
Но не желая неопределённости, Полина официально оформила своё право на воспитание племянницы. Светка злилась на бумажную волокиту, на признание себя не слишком хорошей матерью, но Поля держалась советов юриста. Впрочем, причина звучала достаточно мягко: «вынужденные материальные и прочие обстоятельства после развода».
Близкое родство, хорошие условия проживания, приличный заработок Полины и отличная характеристика с места работы лишили Свету «прошлого», а Полина старшая получила право растить Поленьку младшую. Та к ней и к прабабушке быстро привыкла. К отъезду матери отнеслась без эмоций, помахав ладошкой. Мамашка расчувствовалась: «Доча, я приезжать буду. Слушайся тётю и бабу».
Но Полина определила черту: «Нет, Светка, отдала — так отдала. Незачем Полинку тревожить. Я тебе её ни при каких условиях не верну».
Втроём зажили наполнено, замечательно. Малышка стала живой, шаловливой. Требовала внимания, разучилась сама засыпать — только после сказки и обнимашек с мамой. Так она, без подсказок, называла Полину. Прабабушке досталось обращение «баня». Полина работала, бабаня-«баня» с правнучкой домовничали. Поступок внучек пожилую женщину не беспокоил.
А вот Павла Андреевича — очень. Он стал бывать у них чаще, чем ждали. Осуждал Светку, считая, что дочку должна воспитывать мать. Не понимал Полю, рассуждая:
«Сестра сыграла на твоём неутолённом материнстве. Ты поддалась. А что будет с ребёнком, когда выйдешь замуж? Выйдешь — не возражай! В тебе, пусть запоздало, просыпается женщина, Поля. Ты снова носишь платья, туфли на каблучках... Внешность твоя заиграла. И это только начало, поверь! Нет, я эту дурь так не оставлю. Буду говорить со Светой и её сожителем сколько понадобится, но девочку они заберут».
Таисия Николаевна хотела вклиниться в монолог бывшего зятя, но Полина ей подала знак помолчать. На рвение отца восстановить «правильное течение жизни» ответила сама. По тону — миролюбиво, по смыслу — удар ниже пояса:
«Действуй, папа. Но помни, что у тебя уже был опыт благих намерений — я имею в виду нашу маму и твой совет ей поберечь от скальпеля грудь. И знаешь, не нужно так часто мотаться к нам. Вряд ли твоей Кире это приятно. Да и сын внимания требует».
Надо ли говорить, что за этим последовало?
... И всё-таки несколько лет спустя в дверь избы Таисии Николаевны постучались серьёзно настроенные: Светлана, её бывший сожитель, а ныне муж, весьма солидного вида, и Павел Андреевич. Повод приезда на челах не был прописан, да и не пригодился. Им открыла незнакомая женщина, объявившая, что прежние хозяйки избу продали её семейству.
Задорого, но вместе с мебелью, курами. А дом того стоит: и расположение удобное, и банька, как игрушечка, и соседи, как на подбор. На вопрос «Куда?» пожала плечами: «Мне не докладывали. Может, соседям?» Но ни один человек не смог дать подсказку: продажа дома и отъезд Таисии Николаевны и двух Полин для всех стало сюрпризом.
Полина не искала счастья - такого, как у многих. Но обретя своё - с именем Поленька, увезла его (и бабаню, конечно) за синие моря, за высокие горы, а может и дальше. Чтобы никто не мешал быть счастливыми.
От автора: эта откровенная история от читательницы. Кто она — «Светлана» или «Полина», осталось секретом.
Благодарю за прочтение. Пишите. Голосуйте. Подписывайтесь. Будьте здоровы и берегите родных. Лина