Записка неизвестного (перевод с фр.)
Сущность этой истории мне передавали в Петербурге, лет 50 тому назад. Надобно, однако, сознаться, что, несмотря на авторитет лиц, сообщивших мне это известие, я с трудом мог поверить ему. Теперь я узнал, что рассказ об этом странном событии находится также и в "Записках" Массона (Шарль).
Именно вследствие личных отношений, в которых находился Массон, и по совпадению его рассказа с тем, что было передано мне в Петербурге полвека назад, сомнение в совершенной истине рассказа Массона оказывается, к несчастью, почти невозможным.
Благодаря сведениям, доставленным мне в России, и по означенному обстоятельству я могу даже назвать имя той дамы, которая держала своего парикмахера в клетке и которое Массон умалчивает, а также могу сообщить развязку этой трагической истории, которую Массон не мог передать, так как она случилась несколько лет спустя по выходе в свет его "Записок" (1799).
Напомню рассказ Массона о парикмахере:
"Я знал придворную даму, которая держала у себя в спальне нарочно устроенную темную клетку, куда запирала своего крепостного парикмахера. Она сама выпускала его оттуда ежедневно, в урочное время, совершенно так, как вынимают свой гребень из футляра, для прически; а потом тотчас же замыкала его опять, нередко после многочисленных пощёчин, доставшихся ему за туалетом.
Несчастному узнику ставились в ящик: кусок хлеба, кружка воды, маленькая скамейка и необходимая посуда. Ему приходилось видеть дневной свет только тогда, когда следовало убирать парик на плешивой голове своей старой тюремщицы.
Она ставила эту подвижную темницу у изголовья своей кровати и брала ее с собой при поездках в имение. И муж этой бесчеловечной женщины допускал такие ужасы! Как не тревожили его сон вздохи несчастного, томившегося близ него в четырех стенах своей клетки?!
Причина этого необыкновенного варварства была та, что престарелая мегера хотела скрыть от всех свое безволосье и ношение парика, - и вот ради чего она отчудила восемнадцатилетнего молодого человека от всякого общества людского, чтобы втайне подновлять руками его свои обветшалые прелести.
Побои же и голодное содержание, сверх заточения, он терпел, во-первых, за попытку к побегу, а во-вторых, за то, что, несмотря на все искусство и старания бедняка, старуха становилась с каждым днем все старее и отвратительнее".
Дама, о которой идет речь, была никто иная, как родная сестра жестокой княгини Козловской (см. ниже), именно графиня Наталя Владимировна Салтыкова, рожденная княжна Долгорукова, жена фельдмаршала графа (потом князя) Николая Ивановича Салтыкова, бывшего воспитателем великого князя Александра Павловича и ближайшими начальником майора Массона (Шарль).
Развязка была довольно странная. Несчастному крепостному парикмахеру удалось, наконец, убежать из клетки и из дома своих господ. Графиня Салтыкова, воображая, что никто не знал еще про ее парик и, опасаясь, чтобы тайна эта теперь не была открыта, в испуге, не только весьма настоятельно требовала от полиции отыскать ее парикмахера, но даже прямо обратилась с этим к императору Александру, как это дозволяло ее общественное положение.
Но император был уже предупрежден. Полиция представила подробное донесение его величеству о незаконных действиях княгини и о той участи, которой избегнул несчастный парикмахер.
Известно, с каким уважением император Александр относился постоянно к семейству своего бывшего воспитателя и, в особенности к княгине; он не мог не ответить ей с обычной своей вежливостью, но, в то же время, строго запретил полиции разыскивать беглеца и возвращать его господам; однако, следовало также придумать что-нибудь для успокоения почтенной дамы и для прекращения этого прискорбного дела?
Достойно внимания средство, придуманное по этому поводу полицией. Она известила графиню формальной бумагой, что парикмахер ее сиятельства найден утонувшим в одном из притоков Невы, и что вероятно, отчаяние побудило этого человека лишить себя жизни. Подобная выдумка, употребленная для успокоения графини Натальи Владимировны Салтыковой, назидательна не менее всего остального.
О княгине Александре Владимировне Козловской (урожд. Долгорукова) из "Секретных записок" Шарля Массона
"Княгиня К-я олицетворяет в себе понятие о всевозможных неистовствах и гнусностях. Не раз видали, как она велит раздевать мужчин и сечь их при себе розгами, считая хладнокровно удары и понукая исполнителя наказания "бить больнее"; видали, как она, в припадках бешенного исступления, заставляет служанок привязывать к столбу кого-нибудь из своих слуг-мужчин, совершенно обнажённого, и натравливает собак грызть несчастного; или же приказывает женщинам сечь его, причем, зачастую, вырывает у них розги и сама бичует истязуемого по самым чувствительным частям тела, либо зажженною свечей опаливает волосы на теле, соединяя, таким образом, чудовищные наслаждения зверской жестокости с затеями необузданного бесстыдства.
Но перо падает у меня из рук кровь бросается в голову от стыда и омерзения я не в состоянии продолжать этих отвратительных подробностей.
В таком же вкусе изобретались муки для подвластных женщин: но тогда уже палачами назначались мужчины. Прежде всего, несчастные жертвы подвергались беспощадному сечению на-голо; затем свирепая госпожа, нередко для утоления своей лютости или даже личной мести, заставляла страдалиц класть трепещущие груди на холодную мраморную доску стола и собственноручно, со зверским наслаждением, секла розгами эти нежные части.
Я сам видел одну из мучениц, которую она часто терзала таким образом и, вдобавок, еще изуродовала: вложив ей пальцы в рот, она разодрала ей губы до ушей. Я видел, говорю, эту злополучную девушку, обезображенную и проводящую свои горькие дни на конюшне, где сострадание прочих слуг давало ей приют и пищу.
Вся вина бедняжки заключалась в том, что она навлекла на себя ревность своей Мессалины к одному из ее презренных любовников.
Вопиющие поступки, которые эта фурия совершала в Москве, принудили родного ее брата выпроводить ее из Петербурга, чтобы укрыть от озлобления народа. Она и там вела адскую жизнь, под крылом всесильного родственника, которого имела в среде придворных. Но и тот, наконец, должен был запретить ей держать при себе прислугу из крепостных людей, и она принуждена была пользоваться наемною, из коей никто не мог ужиться у ней долее одного дня.
Впоследствии, пришлось заменить и наемных людей солдатами, наряжавшимися к ней по очереди, как на барщину, исполнять обязанности слуг и удовлетворять яростным ее порывам во всяком роде.
Я дал этому чудовищу принадлежащей ему титул княгини, не смея назвать его женщиной, из боязни осквернить это имя. Оно сорока лет от роду, громадных размеров по росту и тучности и похоже на одного из сфинксов, находимых среди гигантских памятников Египта. Оно еще в живых, и я, пожалуй, готовь дать его адрес всякому, кто пожелает его видеть".