Опять лесами бродит осень. На сучьях вымокших осин, на тёмных кронах медных сосен висит заплаканная синь. Листвы сырая позолота, щетина ржавая хвои. Сквозь буреломы и болота тропинки тянутся мои. И я иду, скользя по грязи дождём иссеченных крутин. Передо мной, пока без связи, куски разрозненных картин. Короткий взлёт пугливой цапли, как бы застывшей на весу. Брусники кровяные капли одеты в знобкую росу. Стоит рябина в яркой кофте, берёз лимонно-жёлтый лист. И корневищ железных когти в суглинок намертво впились. И эти корни, травы, тучи скупая память соберёт, чтобы хранить на всякий случай и через жизнь нести вперёд, Чтобы за сотни километров тот край, с которым я знаком, пахнул в лицо сентябрьским ветром, лесным и влажным сквозняком. Николай Якушев.
Опять лесами бродит осень.
На сучьях вымокших осин,
на тёмных кронах медных сосен
висит заплаканная синь.
Листвы сырая позолота,
щетина ржавая хвои.
Сквозь буреломы и болота
тропинки тянутся мои.
И я иду, скользя по грязи
дождём иссеченных крутин.
Передо мной, пока без связи,
куски разрозненных картин.
Короткий взлёт пугливой цапли,
как бы застывшей на весу.
Брусники кровяные капли
одеты в знобкую росу.
Стоит рябина в яркой кофте,
берёз лимонно-жёлтый лист.
И корневищ железных когти
в суглинок намертво впились.
И эти корни, травы, тучи
скупая память соберёт,
чтобы хранить на всякий случай
и через жизнь нести вперёд,
Чтобы за сотни километров
тот край, с которым я знаком,
пахнул в лицо сентябрьским ветром,
лесным и влажным сквозняком.
Николай Якушев.