Фильмом закрытия «Маяка» стала новая работа мастера медленного кино — уже не такой медленный, но предельно меланхоличный. О том, как на экране из непрофессионального сценария (5 лари за лист) рождается постиоселианиевский сюжет про отпевшего свое дрозда, рассказывает Василий Степанов.
Василий Степанов
Кинокритик, главный редактор журнала «Сеанс»
В Тбилиси пережидает зиму разбитый жизнью Леван (Леван Гоголадзе). После инсульта, с диабетом, на диазепаме — из радостей жизни у него дети-тройняшки (они давно живут отдельно с мамой), две собаки (Джесси Большая и Джесси Маленькая), память о спортивной молодости в сборной Грузии по регби да социальные сети, где он переписывается с друзьями и однокашниками, которых судьба раскидала по миру. Один из таких потерянных и случайно найденных друзей — относительно успешный Гиви (Бакур Бакурадзе), московский режиссер, автор каннского кино, но, если присмотреться, тоже печальный мужчина в творческом кризисе.
Причин для кризиса у него, видимо, много, но главную до бестактности прямо формулирует продюсер (неожиданный здесь Гарик Мартиросян) с сигарой и в кепке Icon: «Тебе же уже есть полтос? Нет времени на эксперименты. В твоем положении не нужно делать никакого авторского кино. Тебе нужен блокбастер». Сцена отчасти объясняет, что придумал Гиви — тот самый фильм, никак не блокбастер, но который явно поможет выбраться из тупика. По его заказу, сидя в промозглом тбилисском курятнике под гранатовым деревом, Леван пишет записки о своей жизни (5 лари за страницу текста), о мытарствах, обидах, собаках, будничных спорах. В это время сам Гиви направляется в Тбилиси, чтобы продать пустующую фамильную квартиру. Но едва ли вырученные деньги пойдут на будущее кино по этим запискам. «Скайп» и гугл-док соединяют двух героев и две истории. В этом смысле перед нами настоящий эпистолярный кинороман.
Для этого жанра «Снег в моем дворе», конечно, поразительно тактилен. Бакурадзе легко преодолевает свойственную социуму нового века изолированность одного человека от другого, практически буквально обнимая своего зрителя и по-дружески подставляя ему плечо. Здесь важнейшие вопросы решаются не в смартфонах. Можно было бы показать происходящее и в духе бекмамбетовского скринлайфа. Но как бы тогда мы увидели снег, падающий на тбилисскую мостовую? Или героев, чавкающих по ней в зябкой обуви с украденными по случаю автомобильными покрышками в руках? Или соседа в майке, поливающего цветы у себя на окне? Или грандиозно засаленные штаны Левана? Или фуникулер, который тянется вверх на гору Мтацминда, пока солнце заливает сидящих в нем собак? Да мало ли что еще из того, что так кропотливо, почти по-скопидомски собирает в свое драматургическое кружево Бакурадзе. Его интересует то, что всегда рядом и почти всегда остается незамеченным. Где еще увидишь, как герой греет ноги в шерстяных носках феном? (Фен Левану друзья подарили. Недоумевали еще, зачем лысому фен.)
Отменив цифровую мишуру скринлайфа, отказывается автор и от куда более органично присущих ему принципов медленного кино. «Снег в моем дворе» тяготеет к куда более классическим формам. По духу и темпу это, скорее, Иоселиани. Ироничный, внимательный, человечный фильм, в котором камера практически не обнаруживает себя. То замирая на месте, то вдруг срываясь, она подсматривает за миром (очень тонко, по-кошачьи работает Алишер Хамидходжаев). На Иоселиани намекает и подход к звуку: особым очарованием для русскоязычного уха отличается версия, где грузинские диалоги переведены за кадром ровным теплым мужским голосом. Похоже читал текст за своих героев Отар Давидович.
Сюжет «Снег в моем дворе» складывается как большая мозаика происшествий, крошечных преступлений и проступков, горьких утрат, верно подобранных слов, подмеченных и принятых знаков судьбы, и, наверное, попытка пересказать его на территории небольшого текста обернулась бы наивным упрощением. Но речь идет о человеческой близости и о труде внимания. В фильме преодолевается не только расстояние между Москвой и Тбилиси, но и знакомая каждому глухота цифрового мира — благодаря созданию общего пространства искусства (сценарий, как гласят титры, написан совместно Бакуром Бакурадзе и Левано Гоголадзе). Здесь вспоминаются «Бедные люди» Достоевского — тоже эпистолярный роман. И не только о скорбной участи каждого отдельно стоящего человека, но и о рождении языка из самого акта письма. Леван, начавший писать за 5 лари, создает себя, учится видеть мир вокруг и тот свет, который не меркнет, пока мы сами не закроем глаза.