Ситуация в Московском государстве конца XV века, когда под властью Ивана III объединилась большая часть территории Древней Руси, а процесс централизации и расширения Московской Руси со временем лишь нарастал, требовала принципиально нового подхода к формированию государственной символики, но прежде всего, требовала появления общероссийской государственной эмблемы, которую, создав единожды, можно было бы впоследствии навсегда завещать своим потомкам (конечно же, не только физиологическим) как национальную святыню. На Ивана III была возложена тяжелейшая задача. Впервые за всю русскую историю фактически требовалось создать государственный герб, который к тому же должен был вобрать в себя уже сформулированные к тому времени идеи русской государственности и укрепить политический престиж московского правителя.
Ярко выраженным переходом к формированию эмблематики качественно нового уровня в Московском государстве можно считать появление серебряной позолоченной буллы со всадником, пронзающим копьем дракона («крылатого змия»), на лицевой стороне и надписью, титулующей великого князя Ивана III Васильевича, - на оборотной. Эта печать скрепляла жалованную грамоту, данную “на Москве” Соловецкому монастырю в 1479 году, логично было бы предположить, что она использовалась и для заверения многих других документов.
После значительного перерыва всадник вновь возвращается на печать московского князя. Но этот всадник сильно отличается от изображений XIII-XIV веков. Теперь он уже не просто напоминает своим видом святого Георгия, а полностью копирует легендарный христианский сюжет вплоть до деталей. Например, всадник на печати пронзает копьем шею дракона, пригвождая его к земле и делая беспомощным, как и повествует легенда. И, тем не менее, этот всадник не ассоциировался ни со святым Георгием Победоносцем, ни с каким-либо другим святым. Современники этой печати и люди более поздних времен, вплоть до XVII века считали всадника самим государем. Эта официальная, исходящая от самого князя, точка зрения на всадника как на государственный символ, зародилась немного раньше - примерно в середине XV века, когда в Москве стали чеканить монеты с изображением конного воина, пронзающего копьем либо голову дракона, либо самого дракона («денги копейные», далекие предки современной копейки). Позже он стал изображаться с развивающимся плащом и особым замахом копья. От каких-либо сомнений по поводу толкования этого изображения избавляют сопровождающие его буквы «К-Н», то есть, «князь».
Конечно же, Иван III, в итоге выбравший из множества уже использовавшихся ранее московскими князьями и им лично эмблем всадника, не случайно сделал это. И его современники понимали смысл этого выбора гораздо лучше, чем мы. Кроме того, что этот символ имел к тому времени уже весьма солидную историю существования на Руси, он к тому же сопровождал правление большинства московских князей, что естественно, было хорошо известно всем русским людям тех лет. Таким образом, в этой эмблеме соединились уважение к прошлому своего народа и приверженность к московским династическим традициям. В то же время, всаднику были преданы хрестоматийные черты св. Георгия Победоносца, что намеренно позволяло отождествить московского правителя с легендарным храбрым и мужественным воином, боровшимся за добро и справедливость. Помимо всего прочего, этот символ был очень хорошо известен в Европе и не мог вызывать затруднений с трактовкой или распознаванием, органично вписываясь в систему европейского геральдического языка.
Почему же великий князь решил, что всадник, прежде всего, должен изображать московского государя, а не святого? Причиной этому было не столько повсеместное вытеснение духовной эмблематики светской, сколько желание Ивана III, чтобы на его государственной печати была не абстрактная религиозная эмблема, а вполне конкретный символ сильного централизованного государства - его единоличный правитель, “запечатленный” в момент его победы над врагом государства, которое он призван оберегать и защищать, силой.
На печати Ивана III поза всадника чрезвычайно выразительна. В развивающемся плаще, высоко поднятой рукой, которая заступает на верхнюю часть легенды (титула), он держит копье, как бы с размаху пронзая дракона, беспомощно лежащего под копытами вставшего на дыбы коня. Данная композиция стала позднее канонической, она воспроизводилась вплоть до начала XVII века.
В 1497 году племянникам Ивана III, волоцким князьям Федору и Ивану Борисовичам была дана жалованная меновая и отводная грамота великого князя на волости Буйгород и Колпь в Волоцком и Тверском уездах, выменянные на их села и деревни во Владимирском, Вологодском, Дмитровском, Коломенском, Костромском, Переяславском и Юрьев-Польском уездах. Грамоту скрепляли три черновосковые вислые печати князей волоцких и московского митрополита Симона и конечно же, красновосковая печать великого князя Ивана III, как и положено - самая крупная.
Красновосковая печать великого князя дожила до наших дней вполне благополучно, утрачен только небольшой ее кусочек. Очень интересен титул Ивана III, впервые русский князь официально провозглашает себя «государем всея Руси». Круговая легенда начинается на лицевой стороне и продолжается на оборотной: «Иоанъ б(о)жиею милостию господарь (государь) всея Руси и великий кн(я)зь (продолжается на оборотной стороне) и велик(ий) княs (князь) вла. (владимирский) и мос. (московский) и нов. (новгородский) и пск. (псковский) и тве. (тверской) и уго. (югорский) и вят. (вятский) и пер. (пермский) и бол. (болгарский)».[1]
Именно эта печать и представляет для нас интерес, так как на ней помимо всадника, поражающего дракона на лицевой стороне, практически не изменившегося с 1479 года, изображена никогда ранее не появлявшаяся на русских печатях эмблема - коронованный двуглавый орел.
На печати Ивана III он изображен в фас с высоко приподнятыми, но не очень широкими крыльями, на которых, как и на груди, четко выделены длинные и короткие перья, хвост довольно широкий, лапы спокойно опущены, клювы расставленных в разные стороны орлиных голов закрыты, на головах - две короны (вернее, два венца). В целом, композиция уравновешена и спокойна, создает ощущение гармоничного сочетания силы и уверенности.
Если со всадником уже все ясно, то двуглавый орел на первый взгляд совершенно не вписывается в процесс эволюции древнерусской и, в частности, московской великокняжеской (а, следовательно, в большинстве случаев, и государственной) эмблематики. Остановимся же на этом символе подробнее.
Двуглавый орел - это один из древнейших в истории человечества символов власти, верховенства, силы, мудрости. Корни двуглавого орла следует искать на Древнем Востоке.
Как мифологический и художественный образ, двуглавый орел встречается у древних народов Передней Азии. В качестве символа - атрибута верховного божества, бога грозы Тишуба, он использовался уже в Хеттском царстве.[2]7 Современным ученым известны каменные рельефы хеттов, на которых встречаются изображения двуглавого орла. Наиболее древние из них датируются XIII веком до н.э. VI веком до н.э. датируются цилиндрические печати Халдеи, на которых помещался двуглавый орел.
В более поздние времена двуглавый орел получает распространение у ассирийцев и персов. Еще позднее он распространяется у народов арабского мира, переходя к ним в качестве культурного наследия древних государств Передней Азии. С VI века н.э. он украшает печати, ткани, росписи стен и рельефы в государстве Сасанидов. Не утрачивает он своего прежнего значения и в государстве Сельджуков. В дальнейшем двуглавый орел оставался довольно популярным, повсеместно распространенным символом в арабских средневековых государствах.
Пока что не совсем ясно, относился ли когда-либо двуглавый орел, известный в Передней Азии и арабских странах, к символам политической власти, имел ли он статус государственной эмблемы, являлся ли знаком правящих династий, или же просто был древнейшим художественным мотивом, распространившимся по всему Востоку и берущим свое начало в древневосточных религиях.
В Восточной Римской империи (Византии) двуглавый орел был известен так же с давних времен и своими корнями, как и арабские символы, уходил в древневосточные культурные традиции.
Первоначально двуглавый орел в Византии играл роль религиозного символа. Наиболее древние изображения найдены на каменных рельефах монастырей острова Афон, самые старые из них датируются V веком н.э. Не совсем ясно первоначальное теологическое значение, вкладываемое в двуглавого орла византийскими священниками, но это явно не был просто, или же только, художественный мотив, о чем свидетельствуют места помещения подобных изображений (например, алтари храмов). Позже двуглавый орел становится олицетворением высшей церковной власти. На свои знамена его помещает вселенский патриарх, а также ряд отдельных церковных организаций. Поскольку выше византийского императора, как считали сами византийцы, только Бог, вскоре двуглавый орел становится и символом императорского дома. При последних императорах из династии Комнинов (годы правления династии - 1081-1185) он помещается на одежде членов императорского двора в виде орнаментарного признака принадлежности к окружению главы государства.
С конца XIV века (в это время правит династия Палеологов, 1261 - 1453 года) двуглавый орел получает широкое распространение в императорском быту, часто изображается не только на личных вещах императоров, но и на государственных регалиях. В это время двуглавый орел скорее всего ассоциируется у византийцев с высшей церковной и светской властью одновременно, а через них как бы олицетворяет и Византийскую империю вообще. Вполне возможно, что две головы орла стали трактоваться, как две власти империи - духовная и светская.
И все же, хотя двуглавый орел был хорошо известен в Византии и даже напрямую был связан с императорами и патриархами, он никогда не получал здесь статус общегосударственного или династического герба. Он не помещался ни на монетах, ни на императорских печатях, обратное же могло бы свидетельствовать о его государственном значении. Тем не менее, в отношении двуглавого орла можно говорить о некоей преемственности, ведь он сопровождал высшие власти Византии почти на протяжении всего существования этого государства. К тому же следует учитывать восточную специфику византийской власти.
В отличие от европейских стран, на Востоке никогда не придавали такого безоговорочно важного значения личной и государственной эмблематике. Здесь, в Византии, бытовали простые решения. Высшие власти предпочитали единые универсальные, всем понятные и уже проверенные временем символы, использовать которые не могли никак не причастные к государственной элите люди. При этом они совершенно не стремились придать им официальный статус, установить четкие рамки их воспроизведения и использования. Личной же эмблемой любого другого человека могло быть какое-нибудь, не похожее на чужие, изображение или же просто его собственное имя, инициалы. Кстати, существует мнение, что до 1327 года в Византии, крупнейшем во всех отношениях государственном образовании своего времени, вообще не было государственного герба. А в 1327 году в качестве герба утвердилось крестообразное изображение четырех букв «В» (от слова «Вазилевс», то есть, император)[3], которое, возможно, в отличие от двуглавого орла, ничего не говорило большинству византийских граждан.
Таким образом, хотя двуглавый орел и являлся символом власти в Византийской империи, и в этом качестве охотно использовался византийской элитой, внешне оформляя жизнь императоров, патриархов и их ближайшего окружения, лично зависимых от них людей, он никогда не наделялся каким-либо официальным статусом. Это был именно символ, древний и поэтому вызывавший уважение, перешедший в Византию, как часть культурного наследия увядших цивилизаций.
Что касается Западной Европы (речь идет, прежде всего, о Священной Римской империи), то здесь изображение двуглавого орла появилось и получило распространение в период первых Крестовых походов. Рыцари привозили с собой арабские трофеи, на которых нередко (особенно на тканях) были изображены двуглавые орлы. Хотя двуглавый орел не имел никакой связи с историческим прошлым европейских народов и ранее не был им известен, он тем не менее быстро приобрел популярность, особенно среди феодальных правителей, пока еще не имевших своего родового династического знака и вынужденных искать себе достойную эмблему и органично вписался в зарождавшийся приблизительно в то же время комплекс западноевропейской геральдики.
Наиболее раннее из известных в Западной Европе изображений двуглавого орла датируется 1180 годом и помещено на печати графа Людвига фон Сарвердена. Немного позже эту эмблему усваивают и представители династии Штауфенов, германских императоров и королей Священной Римской империи в 1138-1254 годах, а в 1197-1268 годах и сицилийских королей. Спорадически двуглавый орел появлялся на печатях Людвига Баварского, более регулярно - на печатях короля Венцеля из Люксембургской династии, а при императоре Сигизмунде стал геральдической птицей.[4] К середине XV века изображение двуглавого орла окончательно утвердилось в качестве герба Священной Римской империи. В этом качестве он изображался черным на желтом (золотом) щите. С тех пор двуглавый орел в Европе стал ассоциироваться со Священной Римской империей и династией Габсбургов. Уже в Новое время в герб были включены короны, а также скипетр и меч, помещенные в правую лапу и держава, помещенная в левую. Известны и другие изображения двуглавого орла на европейских печатях, перечислять которые нет смысла. Что касается монет, то двуглавый орел в разное время появлялся на монетах Бертрана III Красивого во Франции, архимандритов Кельнского и Майнцкого в Германии, Нидерландов, Савойи, городов Фридберг и Палермо.
На Руси двуглавый орел в качестве изобразительного мотива был известен в XII - XIII веках. К XII - XIII векам, например, относятся изображения двуглавого орла на декоративной плитке из Васильева на Днестре (Северная Буковина). Был двуглавый орел и среди росписей Рождественского собора в Суздале. Более ранние его изображения на различных небольших предметах, датируемые иногда X веком, носили, видимо, случайный характер и имели иностранное происхождение, попадая на Русь вместе с военными трофеями и предметами роскоши, приобретаемыми на Востоке, на которых они и изображались. Позже двуглавый орел перестает использоваться в качестве изобразительного мотива, по крайней мере, едва ли можно указать на свидетельства обратного.
По мнению крупнейшего историка-нумизмата А.В. Орешникова, в конце XIV века двуглавый орел (или хотя бы очень похожее на него фантастическое существо) появлялся на русских монетах, в частности, на серебряной деньге Великого княжества Суздальско-Нижегородского. В этом случае двуглавый орел мог быть заимствован как с Востока, так и с Запада, но, видимо, не нес какой-либо смысловой нагрузки. Более интересным представляется тот факт, что двуглавый орел выбивался на мелких медных монетах (пулах), датируемых концом XV века, которые изготавливались в рамках монетной реформы Ивана III в Новгороде, Твери (после утраты ими независимости) и Москве (к пулам Ивана III мы вернемся позднее). Был двуглавый орел и на деньге великого князя Тверского Михаила Борисовича, который, видимо, демонстративно заимствовал данную эмблему с ранних пул Ивана III.
И вот, в 1497 году (о чем и говорилось ранее) Иван III заверяет свою грамоту печатью с изображением двуглавого орла. Именно это изображение считается сегодня наиболее ранним, хотя еще более ранние печати с двуглавым орлом просто могли не сохраниться до наших дней. Например, академик Н.П. Лихачев, достаточно серьезно занимавшийся проблемой зарождения в России государственного герба, считал, что подобная печать появилась в 1489 году.[5]
Почему же двуглавый орел внезапно появляется на печати Ивана III? Какие события привели к этому «перевороту» в области княжеско-государственной эмблематики? Подобные вопросы до сих пор являются причиной исторических споров. Многие ученые безрезультатно пытаются обосновать и доказать поддерживаемую ими точку зрения, при этом полностью опровергнув доказательства оппонентов. Правда, на сегодняшний день дискуссии разворачиваются фактически вокруг двух мнений: одни историки пытаются доказать факт преемственности двуглавого орла из Византии (ярым защитником этой идеи является и главный российский герольд Г.В. Вилинбахов), другие же напротив говорят о заимствовании двуглавого орла у Священной Римской империи (к этой идее, в частности, явно склоняется весьма компетентный современный исследователь русской эмблематики и геральдики Н.А. Соболева, по крайней мере, по прочтении ее книг создается такое впечатление). Остальные версии вторичны, так как вытекают из двух основных и не могут рассматриваться самостоятельно, к тому же некоторые из них, в зависимости от трактовки, могут одновременно косвенно доказывать либо «византийскую», либо «габсбургскую» версии. Последние же как раз и подошел момент рассмотреть более детально.
«Византийская» версия появилась довольно давно и к тому же долгое время оставалась единственной. Выразителем данной версии стал Н.М. Карамзин, который сформулировал главные ее положения, основываясь на сведениях «отца русской истории» В.Н. Татищева, а фактически просто повторяя их. В 45 главе «Истории Российской» Татищев писал: «…Иоанн Великий, по наследию своея княгини Софии, принцессы греческой, принял за государственный герб орел пластаной с опущенными крыльями и двемя коронами над главами, который и сын его употреблял». Об этом Татищев по его словам, прочитал в «старой Гистории Соловетскаго манастыря».[6] Карамзин полностью согласился с подобной точкой зрения, расширив ее и дополнив различными деталями.
Таким образом, первоначально стержнем данной версии стал факт женитьбы Ивана III на Зое (в России - Софье) Палеолог, племяннице последнего византийского императора Константина XIII (Драгаза) Палеолога. После завоевания Восточной Римской империи турками-османами в 1453 году, бежавшие на Запад немногочисленные родственники Константина, героически погибшего во время защиты стен Константитинополя, приобрели статус не только формальных претендентов на власть в несуществующем государстве, но и как бы наследников культурных и политических традиций Византии. Поэтому женитьба Ивана III на Софье Палеолог имела весьма важное значение для московской династии и вообще для укрепления государственного престижа в целом. Женившись на ней, Иван III тем самым как бы показывал, что именно московский правитель является преемником византийских традиций и что именно российским правителям отныне предстоит выступать в качестве защитников истинной, православной веры, приняв эстафету от закончивших свой путь византийских императоров. Карамзин же без тени сомнения включил в «византийское наследство» и двуглавого орла в качестве византийского герба. Ну а если же вспомнить то, что мы уже выяснили относительно двуглавого орла в Византии ранее, то сразу становится ясен первый существенный недостаток этой версии. Как говорил по этому поводу Н.П.Лихачев: «… Московское правительство не могло заимствовать непосредственно из Византии того, чего та не имела».[7] Впрочем, подобное заблуждение можно легко понять, ведь в те годы еще не были проведены те многочисленные исследования по нумизматике, сфрагистике и геральдике, к которым мы можем обратиться сегодня. Следует также учитывать и повсеместно распространенную в то время склонность авторов-историков несколько преувеличивать роль Византии в развитии русского общества и государства. А вот другое, явное противоречие вполне можно было бы увидеть и во времена Карамзина.
Дело в том, что между заключением брака Ивана III и Софьи (1472 год) и появлением красновосковой печати «господаря всея Руси» (1497 год) лежит временной отрезок величиной почти что в 25 лет. Этот факт просто игнорировался, о нем предпочитали не вспоминать, так как он не вписывался в официальную, можно сказать, исходящую с самого верха, точку зрения на события того времени. Таким образом, становится ясна невозможность проведения логических связей между женитьбой Ивана III на Софье Палеолог и государевой печатью 1497 года без привлечения дополнительных доказательств.
Помимо сегодняшнего изменения взгляда на статус двуглавого орла в Византии данное обстоятельство стало еще одним сокрушительным ударом по византийской версии. И все же, ни в коем случае нельзя отвергать византийскую версию, считая ее полностью дискредитированной и рухнувшей под грузом противоречий и сознательной небрежности ее былых сторонников. Со временем обнаруживались не только недостатки этой версии, но появлялись и новые ее доказательства. Современные сторонники византийской версии предпочитают использовать несколько другие аргументы для обоснования своей точки зрения, чем их предшественники XIX века.
А.В.Орешников писал: «… возможно допустить, что если византийский орел перешел к нам после женитьбы Иоанна III на Софье Палеолог в 1472 г., то и до 1497 г. были с его изображением печати при грамотах, которые могли не сохраниться до нашего времени, благодаря многократным пожарам Московского Кремля».[8] Подобная мысль, разумеется, не лишена смысла.
Свидетельствуют в пользу византийской версии и уже упоминавшиеся ранее пулы Ивана III, на которых изображался двуглавый орел. А ведь наиболее ранние пулы с подобным изображением появились всего лишь примерно через 5-6 лет после женитьбы Ивана III на Софье. Если это действительно было так (надо оговориться, что по этому вопросу существуют определенные разногласия), то многим активным противникам византийской версии придется обстоятельно подумать, прежде чем пытаться объяснить внезапное появление двуглавого орла на пулах Ивана III, тогда как в византийскую версию данное событие вполне гармонично вписывается.
Что же касается статуса двуглавого орла в Византийской империи, который никогда не являлся там геральдической эмблемой, то и здесь можно найти логическое объяснение. Ведь если двуглавый орел не являлся элементом герба (династического или государственного – неважно) в Византии, то он вполне мог приобрести подобное значение в Московском государстве. Что мешало Ивану III придать древнейшему восточному символу, олицетворявшему мудрость, могущество и власть, значение общероссийской эмблемы? Помешать могло лишь возможное незнание (или недостаточное знание) этого символа самим Иваном III ввиду его малой распространенности на Руси. И именно прибытие в Москву наследницы греческого императора и ее свиты могло не только позволить Ивану III подробно ознакомиться с этим величественным символом и узнать о значении, придаваемом ему в Византии, но и стать событием, в результате которого двуглавый орел спустя некоторое время (было ли это лишь несколько лет или же все-таки почти 25 лет – пока неизвестно) все же оказался на печати московского государя.
Итак, все вышеизложенное показывает, что к византийской версии следует относиться более чем серьезно. Претерпев значительную трансформацию со времен своего появления, сегодня она является вполне аргументированной научной гипотезой, с которой придется считаться.
Теперь перейдем к так называемой «габсбургской» (или «имперской») версии.
Долгое время историки не видели необходимости оспаривать правдоподобность византийской версии, но во второй половине (ближе к концу) XIX века постепенно стали появляться историки, не соглашавшиеся с общепринятым мнением, указывавшие на противоречия и неточности в вопросе о появлении двуглавого орла на государевых печатях. Наиболее ярким оппозиционером официальной версии можно назвать крупнейшего сфрагиста Н.П. Лихачева, о котором ранее уже шла речь. Но сформировавшаяся в итоге партия историков, не желавших соглашаться с византийской версией (по крайней мере, в прежнем ее виде) и указывавших остальным своим коллегам на ее недостатки, не создала тем не менее какой-либо новой, научно обоснованной версии. Как подобной версии не появилось в конце XIX века, так не появлялась она и на протяжении первой половины века ХХ, хотя критика византийской версии со временем лишь набирала обороты.
Как это ни странно, но новая версия была сформулирована вовсе не российскими (а затем и советскими) учеными. В 60-е годы американский историк Г. Эйлиф на основании уже накопленного до него опыта в изучении двуглавого орла как русской общегосударственной эмблемы, высказал принципиально новую идею, которая в итоге и оформилась в современную габсбургскую версию. Суть версии Г. Эйлифа такова: появление двуглавого орла на печати Ивана III, без сомнения, связано с его императорскими амбициями, однако официальное утверждение данной эмблемы произошло в результате контактов с домом Габсбургов.[9]
В 90-е годы XV века Московское государство стало активно контактировать со священной Римской империей. Именно Священная Римская империя выступала в качестве главного политического партнера Москвы в ее борьбе за соединение всей территории Древней Руси в едином русском государстве, хотя, конечно же, в результате это партнерство не оказало какого-либо заметного влияния на геополитическую ситуацию в Европе того времени и надежды (видимо, и так изначально не слишком большие) Ивана III не оправдались. И все же, активное дипломатическое сотрудничество двух крупнейших государственных образований той эпохи привело не только к заимствованию Москвой имперского дипломатического протокола, но и к некоторому дополнению Иваном III официальной теории обоснования княжеской власти.
Законность власти московского государя традиционно объяснялась древностью княжеского рода, а древность эта в свою очередь объяснялась «божьим промыслом», то есть, сам Бог отдавал власть в руки московских князей, не давая их династии исчезнуть и оберегая князей от врагов. Эта же мысль была высказана Иваном III через дьяка Федора Курицына в ответе имперскому послу Николаю Поппелю на переданное им предложение королевской короны от императора Максимилиана I: «…мы Божиею милостию государи на своей земле изначала, от первых своих прародителей, а поставление имеем от Бога, как наши прародители так и мы, а просим Бога, чтобы нам дал Бог и нашим детем и до века в том быти, как есмя ныне Государи на своей земле, а постановления, как есмя наперед сего не хотели ни от кого, так и ныне не хотим».[10] Но позже для подтверждения прав московской династии на власть Иван III также использует новую, ранее никогда не высказывавшуюся идею, которая тем не менее дополняла традиционную теорию. Так, например, московскому дипломату Юрию Траханиоту, наделенному полномочиями государева посла к императору Священной Римской империи Максимилиану I, было дано указание сообщить следующее: «… В всех землях то ведомо, а надеемся, что и вам ведомо, что государь наш, великий государь, уроженный изначала от своих прародителей; а и наперед того от давних лет прародители его по изначальству были в приятельстве и любви с передними римскими цари, которые Рим отдали папе, а сами царствовали в Византии, да и отец его, государь наш, и до конца был с ними в братстве, и в приятельстве, и в любви…».[11] Таким образом, Иван III стал указывать не только на древность рода, но и на исконное его равенство с «передними римскими цари», что должно быть так же подтвердить знатность его предков и их неоспоримое право на власть, но, что более важно, Иван III тем самым заявлял о своем равенстве германским императорам и всем прочим знатнейшим европейским династиям, так как большинство родовитых семей (не исключая Габсбургов) вело свою родословную якобы еще от римских цезарей. Иван III же ясно давал понять, что он ни по могуществу, ни по знатности не уступит никому в Европе, заранее предупреждая своих новых политических партнеров об этом. Именно эта идея оформилась позже в теорию о происхождении русских государей от императора Августа и формулу «Москва – Третий Рим».
Здесь мы приблизились к ключевому моменту габсбургской версии. Ведь печать 1497 года появилась как раз во время активного политического сотрудничества двух «сверхдержав». Сам Г. Эйлиф по этому поводу утверждал, что «несмотря на копирование византийской модели, двуглавый орел, вероятно, не стал бы основной эмблемой Московского герба, если бы Иоанн III не знал, что та же эмблема определяет государственный ранг императора на Западе».[12] Демонстративно поместив на свою печать двуглавого орла (двуглавый орел был гербом Священной Римской империи), Иван III тем самым, прежде всего, подтверждал свое мнение о полном равенстве московского государя и германского императора, при этом остальные европейские правители, имевшие более низкий статус по сравнению с императором, автоматически принижались и по отношению к московскому государю, о чем Иван III как бы публично заявлял на языке западноевропейской геральдики.
Любопытно, что печать 1497 года оформлена по имперским канонам – на лицевой стороне эмблема, олицетворяющая самого правителя (в данном случае – всадник), а на оборотной – подчиненные территории, его империю (в Священной Римской империи такой эмблемой как раз и являлся двуглавый орел). Хотя и позже в России при изготовлении печатей старались придерживаться общеевропейских стандартов оформления (за исключением некоторых национальных особенностей), эта печать наиболее ранняя из известных нам сегодня оформленных таким образом.
В целом, габсбургская версия кажется довольно убедительной. Но каковы же ее слабые стороны? Дело в том, что все теоретические умозаключения сторонников данной версии основаны на факте появления печати с двуглавым орлом лишь в конце 90-х годов XV века (речь идет о печати 1497 года). Хотя при этом, правда, допускается появление подобных печатей и до 1497 года, но не ранее начала активного политического партнерства Московского государства и Священной Римской империи, то есть, ни в коем случае не ранее середины 80-х годов. Именно поэтому все те же ивановские пулы совершенно не вписываются в габсбургскую версию, сильно ее дискредитируя. Таким образом, если бы в будущем были найдены убедительные доказательства того, что двуглавый орел помещался не только на монетах, но и на печатях до середины 80-х годов XV века, габсбургская версия совершенно потеряла бы всякий смысл, так как в этом случае стало бы ясно, что русско-имперские дипломатические отношения не играли совершенно никакой роли в формировании новой государственной эмблематики Москвы.
Проанализировав все вышесказанное, можно сделать следующие выводы: до сих пор нельзя отдать предпочтение в вопросе о приобретении двуглавым орлом в России статуса общегосударственной эмблемы какому-либо одному мнению, признав его единственно верным. А это означает, что дискуссии вокруг данной интереснейшей проблемы будут продолжаться и далее.
Впрочем, хотя и не ясно пока - почему и как это произошло, но все же мы знаем, что в конце XV века «божиею милостию господарь всея Руси и великий князь» Иван III соединил на своей печати два старейших символа – всадника, поражающего копьем дракона и двуглавого орла, которые впоследствии составили российский государственный герб и которым мы, далекие предки современников этого действительно замечательного события, до сих пор гордимся, по праву считая эти символы достоянием нашего государства.
Но печать Ивана III интересна и важна для истории российского государственного герба не только тем, что на ней впервые всадник соединяется с совершенно нетипичным для прежней сфрагистической практики двуглавым орлом, а еще и потому, что это была первая в истории России общегосударственная печать, которую, следовательно, составляли и первые общегосударственные эмблемы. Правда, общегосударственный характер этих эмблем являлся следствием, прежде всего, их династического статуса. Иван III еще при жизни даровал своему наследнику, сыну Василию Ивановичу право (или скорее обязанность) помещать на своей печати изображения, аналогичные изображениям государевой печати, то есть всадника и двуглавого орла. Таким образом, Иван III сделал их династическими эмблемами. При этом данные изображения уже никак не могли являться личными эмблемами государя, как это было прежде, так как принадлежали всем его потомкам, правящей династии. Естественно, постоянно передающаяся по наследству, династическая печать становилась и неизменной общегосударственной печатью и изображения на печати теперь начинали символизировать не только представителей династии, но и то государство, которым они правили.
Итак, началом долгой истории российского государственного герба без сомнения можно считать преобразование Иваном III в конце XV века московской княжеско-государственной эмблематики, в результате которого в качестве общегосударственных эмблем в России более чем на 400 лет утвердились уже ставший традиционным к тому времени символ московских князей – всадник, пронзающий дракона копьем и древнейший из известных человечеству символов верховенства – двуглавый орел.
© Фомин А.А., 09.10.2024.
[1] Цит. по: Соболева Н.А., Артамонов В.А. Символы России. Очерки истории государственной символики России. - М.: Панорама, 1993. - С.16.
[2] Вилинбахов Г.В. Государственный герб России. 500 лет. - СПб.: Славия, 1997. - С.11.
[3] Хорошкевич А.Л. Символы русской государственности. - М.: Изд-во Моск. ун-та, 1993. - С.23.
[4] Хорошкевич А.Л. Указ. cоч. С.22.
[5] Соболева Н.А., Артамонов В.А. Указ. cоч. С.16.
[6] Соболева Н.А., Артамонов В.А. Указ. cоч. С.13.
[7] Цит. по: Вилинбахов Г.В. Указ. cоч. С.23.
[8] Цит. по: Вилинбахов Г.В. Указ. cоч. С.27.
[9] Cоболева Н.А., Артамонов В.А. Указ. cоч. С.19.
[10] Цит. по: Соболева Н.А., Артамонов В.А. Указ. соч. С.18.
[11] Цит. по: Соболева Н.А., Артамонов В.А. Указ. соч. С.22.
[12] Цит. по: Вилинбахов Г.В. Указ. cоч. С.25.