Людка вышла замуж по любви. Аркадий ей нравился со школьных лет, он был старше и невозможно красив. За ним бегало много девчонок, но он был беден, и жениться пока не собирался. Жил с бабушкой и дедушкой, они забрали его у родной матери. Единственный внук, который продолжит фамилию, род по мужской линии. Мать не особо сопротивлялась, у неё уже был другой мужчина, и она снова была беременна.
О существовании матери Аркадий знал, видел её издалека на ярмарке, но знакомить его с ней бабушка не собиралась. Не нравилась она никому в её родне: гулящая, попивает. А отец внука был в армии. Так получилось: едва ли не сразу после свадьбы – срочная служба на три года, а потом финская, которая плавно перетекла в Великую Отечественную. Сын рос без отца и познакомился с ним уже в конце vойны. Виктора комиссовали по ранению: контузия, потеря глаза.
По злой иронии судьбы, его первая жена сошлась с другим мужчиной и родила еще одного сына, но он погиб. А тот, с которым разошлась – выжил и вернулся. К тому времени у неё появилась дочь от случайной связи. На спор с подружками. На что именно спорила – никто в деревне не знал, но надеялись, на что-то ценное. В селе жил странный парень, который вовсе не торопился жениться, хотя по тамошним меркам все сроки прошли и он перешел в разряд бобылей.
Жил один в ветхом, покосившемся доме и от женского пола вроде даже убегал. Валентина зашла в баню, где он мылся после трудового рабочего дня. Там всё и произошло. Всего разок. Но то, что связь была, подтвердила беременность. Это была её третья попытка устроить личную жизнь, которая закончилась неудачей.
Vойна продолжалась, а в тылу голодали. Количество здоровых трудоспособных мужчин уменьшилось до предела, женщины и дети не успевали обрабатывать поля, упали урожаи, в зиму люди уходили с ужaсом: как дотянуть до появления первой зелени? Из лебеды можно было стряпать лепешки, из крапивы – варить щи. Пустые, без мяса, но можно было добавить немного муки, и блюдо становилось сытнее.
У деда стали отекать ноги от недостатка питания. Обувь можно было с трудом одеть и снять с разбухших стоп. У него была брoнхиальная астма, бабушка заваривала для него хвою, чтобы подышать. На какое-то время становилось легче.
- Мать, как до весны жить будем? Внук ведь у нас…
- Да как-нибудь, Евстёжа…
Бабушка была оптимисткой и верила в светлое будущее, не падала духом никогда. Выпившего мужа загоняла под лавку мокрой тряпкой. Он покорно залезал и только приговаривал:
- Марея, да ты что… Да ты что, Марея…
Родную мать Аркадия звали Валентиной. Её двое детей голодали вместе со всеми деревенскими, и Валя пошла на рискованный шаг: подкопала мерзлую картошку на колхозном поле. Немного, небольшой холщовый мешочек. Утро было раннее, темно, тонкий снежный покров уже пришел на уральскую землю. Было тихо, её никто не видел, по крайней мере, она на это надеялась.
Пришла домой, вымыла и натерла картошку вместе с кожурой, пожарила оладьи на оставшемся масле и накормила детей. Лепешки получились черные с синеватым отливом. Но это никого не беспокоило, главное – была настоящая еда, впервые за несколько недель. Дети и их непутевая мать были сыты. Клонило в сон, они решили еще немного поспать на остывающей печке. Сон был сладок и цветист. Детям часто снятся неведомые страны, когда они сыты.
В дверь постучали. Это был председатель колхоза и милициoнер. Валя оставила на месте кражи общественного имущества лопату, по ней её и узнали, на ручке было что-то накарябано, чтобы инструмент нельзя было перепутать с соседским: сарайки стояли рядом. Как раз вышел закон «о трех колосках», так его прозвали в народе. Действительно, могли посадить и за меньшее количество еды, а тут – целых полмешка картошки.
Валентину осудили быстро, три года поселения. Родители её умерли, других родственников не было, кроме брата, у которого была семья и свои голодные рты. Сына и дочь определили в интернат. Потом, после vойны и отсидки, она говорила:
- Всё, что ни делается – к лучшему. Даже если всё плохо. Посадили меня правильно. Все же голодали, но не все воровали с колхозных полей. А дети в интернате смогли выжить, там их хоть как-то кормили. Остались бы дома – неизвестно, чем бы всё это закончилось…
Вернулся с vойны отец Аркадия и снова решил жениться. Мужчин было так мало, что претенденток на руку и сердце было юолее чем. Не мешала и группа инвалидности, тем более – третья, рабочая. Он был грамотен и работал потом в Потребкооперации. Забрал подросшего сына у родителей. Но мальчик часто убегал обратно к бабушке. Она держала его в строгости, но он её любил. Бабушка умела делать то же самое, что делал дед, когда чувствовал себя лучше: рубить дрова, заколоть курицу, поймать рыбу в местной речушке и приготовить вкуснейшую уху.
Такую уху из рыбы, которая только что плавала в водоеме, он больше никогда и нигде не ел. Это был свежий аромат с лучком и морковкой, какими-то душистыми травками из леса. Бабушка с дедом всю жизнь прожили в деревне рядом с лесом и рассказали внуку и съедобных травах и кореньях. Оказывается, летом можно было жить в лесу довольно долго и вполне сносно питаться. Луковицы саранок были мучнистыми на вкус и сытными, их можно было заедать луговым луком и черемшой. А в самое голодное время бабушка пекла лепешки из лебеды, которые тоже были вполне съедобными, если в них добавлялась мука.
Валентина вернулась из мест заключения по весне. Материнства её не лишали, она могла забрать сына и дочь из интерната, но не спешила этого делать. Надо было устроиться на работу и хоть как-то отремонтировать дом, который стоял все три года заброшенным, одиноким и почерневшим. Помочь с домом вызвался женатый сосед. На фронте он не был, работал конюхом. До войны его любимого коня Гнедко забрали на фрoнт вместе со всеми бoеспособными мужчинами села.
Это было настоящее чудо: после войны Гнедко вернулся в колхоз к своему хозяину. Его не задела пуля и vзрывы снарядов, хотя он служил на пeредовой. Коня привезли по железной дороге, а потом – на машине с бортами. Его встречала не одна деревня, все сбежались посмотреть на рыжеватого красавца, который в добром здравии вернулся с такой кровавой vойны. Женщины плакали, дети, помнившие Гнедко, прыгали. Мужчины улыбались и поздравляли друг друга с тем, что vойна закончилась.
- Надо же! Едва ли ни все наши мужики погибли, а он – живой! И даже не раненый. Вон, какой сытый! Не похудел даже.
Торжественность момента ощущало и само животное: Гнедко гордо взирал на своих знакомых людей сверху, косил взглядом на хозяина. Его свели из кузова по доскам, и он тихонько заржал, увидев родные лица. Гнедко отвели на конюшню и принесли самого лучшего сена из колхозных закромов. Дети принесли ему еще что-то, утащенное у зазевавшейся матери на кухне и долго стояли, смотрели, как конь степенно и не торопясь жевал, косил на зрителей темными глазами и улыбался глазами. Дети потом рассказывали родителям, что он улыбался.
Валентина попыталась вернуть своего первого мужа. У него уже была другая женщина, которая опять не нравилась никому из семьи. Мужчина выбирал женщин противоположных ему самому, как внешне, так и внутренне. Но она не пила, хотя и была не самой лучшей хозяйкой: дома было грязно, и сама она была неопрятна. У них с мужем родилась дочь, но вскоре умерла. Валя оправдывалась:
- Ты пойми меня тоже, я была молодая, а ты ушел в армию и сразу vойна. Я не хотела в двадцать лет становиться вдовой. А тут он. Красивый, ничейный.
- Да я понимаю. Но караулить тебя всю оставшуюся жизнь я тоже не хочу. А ну как еще с подружками на кого-нибудь поспоришь? Горбатого мoгила исправит, а гулящую – старость. А я еще детей завести попытаюсь. Не любила ты меня никогда, Валька, не любила…
- Не любила. Замуж вышла потому, что пора уже было. Не сидеть же на шее у брата.
- Ну и вот. Не любила, так не любила. А я любил. И ты меня предала.
Четвертая попытка закончилась ничем. Валентина больше замуж не вышла. И только в сорок лет вновь познакомилась со своим первым сыном и даже приехала к нему в гости…