Писала уже о том, что считаю Витебский (Царскосельский) вокзал одним из красивейших в мире, но... надо уже взять себя в руки (за шиворот, за шкирку, - нужное подчеркнуть!) и написать о нём полноценную статью.
Дело в том, что я не сразу его для себя открыла... только, когда поехала в Царское село - по традиционному маршруту - Александровский дворец, лицей и... нет, я избежала золотого сияния Екатерининского дворца и пошла гулять по парку. У меня случился какой-то полноценный приезд в Северную столицу - это было связано с тем, что авиабилеты в Спб стоили дешевле, чем в Москву. Даже с учётом поезда было понятно, что так дешевле. Ну и... приятная возможность пару-тройку дней пожить в Северной нашей Венеции... а в тот раз и вовсе я чуть ли не дня три-четыре там провела - ездила на поезде из Москвы перед Италией.
Меня, помню, тогда удивило, что это совсем рядом с районом, где я тогда жила. Мы тот райончик прежде приметили, когда ходили в Кузнецкий переулок в дом-музей Достоевского, а в доме архитектора Барановского были скидки в хостеле... это была мрачноватая улица Достоевского (логично, да), и мои прогулки были по Кузнечному, по Свечному переулку, по Колокольной улице...
Помню, что я гуляла и напевала, как Колокольную улицу заливает вода, и Свечной переулок заливает вода... это старая-старая песенка времён моей околоролевой юности - группы "Башня Рован". Даже помню название "Кафе-хамелеон". Песенка даже не любимая, но очень она была в этих краях уместной.
Тогда я ещё не понимала, почему вызываю такое неудовольствие соседей своим появлением. Сейчас я как-то больше научилась мимикрировать под "местную", а тогда я неловко себя чувствовала, ковыряя в подворотне ключом в какой-то бронированной двери. Дверь была в арке. И там была какая-то дополнительная квартира. А справа и слева в моей комнатке-пенале были вздыхающие призраки соседей, которые стонали всю ночь не хуже кентервильских привидений!.. Помню, что я отчаянно не высыпалась - стояли белые ночи, и я часто вставала и выглядывала в окно, где всё было не то, чтобы даже молочного света, а цвета выцветшей сепийной фотокарточки...
Помню, что в этом сыром "пенале" комнаты у меня не сохли ни капроновые колготки, ни блузки... и мне казалось, что я сама становлюсь какой-то отсыревшей и побледнейвшей...
Но вот ходить до таинственной станции метро Достоевская мимо Владимирской церкви (она вызывала горячее желание перекреститься, хотя я не любительница сильных душевных жестов), и решётки, и фонари, словно тонущие в тумане станции, и чёрные стены, и фигуры - то ли туманный Альбион, то ли кошмар в духе Фёдор Михалыча...
Сны мне порой там тоже снились страшные, и пару раз я проснулась от собственного хриплого крика, что удивило и запомнилось - я не из тех эмоциональных женщин, которые визжат при виде мыши или плачут. Но сны снились такие яркие и настоящие, что всё остальное казалось будто побледневшим, полуоблетевшим и полуистлевшим... как какой-нибудь кусок старого тюля за мутным окном:
Полюбуемся интерьерами?.. понятно, что в хостеле всё было новодел и барахло - пластик, дсп, линолеум, подвесные потолки и прочий хлам, но в остальной-то части дома, за которую переживают жильцы, всё было красиво (всё ещё! - то есть хранило остатки и отблески былой роскоши):
В общем, по улице Марата я ходила на Витебский вокзал - любоваться. Там же я читала, сообразив, что до отхода электрички у меня ещё час, а я шустрая - быстро всё обежала:)
"В железнодорожном агентстве на Невском была выставлена двухаршинная модель коричневого спального вагона: международные составы того времени красились под дубовую обшивку, и эта дивная, тяжелая с виду вещь с медной надписью над окнами далеко превосходила в подробном правдоподобии все мои, хорошие, но явно жестяные и обобщенные, заводные поезда. Мать пробовала ее купить; увы, бельгиец‑служащий был неумолим. Во время утренней прогулки с гувернанткой или воспитателем я всегда останавливался и молился на нее. Иметь в таком портативном виде, держать в руках так запросто вагон, который почти каждую осень нас уносил за границу, почти равнялось тому, чтобы быть и машинистом, и пассажиром, и цветными огнями, и пролетающей станцией с неподвижными фигурами, и отшлифованными до шелковистости рельсами, и туннелем в горах. Снаружи сквозь витрину модель была доступнее влюбленному взгляду, чем изнутри магазина, где мешали какие‑то плакаты… Можно было разглядеть в проймах ее окон голубую обивку диванчиков, красноватую шлифовку и тисненую кожу внутренних стенок, вделанные в них зеркала, тюльпанообразные лампочки… Широкие окна чередовались с более узкими, то одиночными, то парными. В некоторых отделениях уже были сделаны на ночь постели. Тогдашний величественный Норд‑Экспресс (после Первой мировой войны он уже был не тот), состоявший исключительно из таких же международных вагонов, ходил только два раза в неделю и доставлял пассажиров из Петербурга в Париж; я сказал бы, прямо в Париж, если бы не нужно было — о, не пересаживаться, а быть переводимым — в совершенно такой же коричневый состав на русско‑немецкой границе (Вержболово‑Эйдкунен), где бокастую русскую колею заменял узкий европейский путь, а березовые дрова ‑уголь".
Владимир Набоков "Другие берега"
Помню, что словосочетание Загородный проспект мне в те годы ни о чём не говорило... и я удивилась, когда увидела знакомые по десяткам фильмам очертания, стальные конструкции, заклёпки, металлические цветы и арки...
Поразило меня отсутствие какого-либо лифта, и терпеливые люди, тащащие по мраморной лестнице свои чемоданы... тут же фотографы быстро и бойко щёлкали затворами фотокамер, сменяли друг друга молодожёны, парочки, одинокие нарядные девушки... тут часто проходят съёмки, но в то утром, помню, было спокойно и... стоило очередной толпе людей плавно влиться в поезд, как наступала благословенная тишина. Такая, какая наступает для наших школьных вахтёров, когда все дети наконец-то вливаются в шоколадного цвета двери классов, двустворчатые двери плотно закрываются, оттуда идёт слабый гул голосов, звуков музыки, звуков сонной зубрёжки и... в целом-то наступает минута покоя и блаженства.
Глядя на эту красоту... задумалась: как здесь всё было в советские времена?
Всё было абсолютно таким же. Удивительная черта, присущая петербуржцам и европейцам - сохранять всё. По крайней мере то, что сохранить возможно:
Мне иногда кажется, что в Сибири у людей какая-то мания - ломать не строить - выбрасывать старое, заменять торопливо самым-самым новым, успевать за временем... вспоминаю свою бабушку, которая сперва от икон избавлялась, а потом выставляла обратно, как того требовали веяния моды и времени.
Вспоминаю, как соседи радостно избавлялись от деревянной мебели, чтобы заменить её на дсп, а потом и вовсе на пластик, который желтел, покрывался жёлтыми пятнами, а потом всё это заменялось снова на дсп, покрытое плёнкой... эта музыка, мне кажется, будет вечной. Помню, как одно время все покупали ковры, а потом ожесточённо сдирали со стен. И я, поверьте, не исключение. Потом покупала, да. Не задумываясь, что хожу-то кругами...
Мне очень нравится теория о том, что в доме всегда должна быть пустая и комната, которая будет этакими "лёгкими" дома... в общем, на Витебском вокзале таких рекреаций достаточно. Мне нравилось, что можно толкнуть красивую дубовую дверь и оказаться в пустом зале - с роялем ли, зеркалом ли...
Когда-то вокзал был Царскосельским (для меня, признаться, и остался), и очень нравится это проговаривать: Московско-Виндаво-Рыбинской железной дорогие... очень люблю Рыбинск, кстати! - да-да, за стилизованные вывески... мы туда с вами ещё обязательно вместе съездим!..
После революции и национализации вокзал стал Детским, ибо село из Царского обернулось Детским. Ну, а в тридцатые годы вокзал стал носить имя направления... пишут, что для первого вокзала в Российской империи планировали выкупить землю на берегу реки Фонтанки - где-то в районе Обуховского моста. Но в итоге всё случилось с землёй на Загородном проспекте. Первое здание вокзала было деревянным, и у перрона попыхивал паровоз с забавным именем Проворный:). Руководителем строительства железной дороги был инженер Франц Герстнер, который на открытии сыграл роль машиниста первого поезда. Понятно, что роль первого пассажира сыграл император Николай Первый:
Далее архитектор Тон для нас возвёл каменное здание, которое просуществовало до начала века двадцатого (шумного, суетного, полного трагедий, потрясений и радостных событий...). Старый вокзал снесли, установили временный павильон и... начали стройку века. Ибо вокзалов в стиле модерн в России ещё не было. Строили по проекту архитектора Бржозовского. В строительстве и проектировании также принимали участие инженеры Минаш и Голубков. Главная сложность - обилие металла и ассиметричные объёмы.
Парадная мраморная лестница с бронзовыми вставками украшает огромный вестибюль с окном, вокзал венчает купол. Дневной свет сочится сквозь витражные окна, а дополнительный источники освещения - бра, расположенные по периметру залов... часто в оформлении можно встретить маленькие фигурки бога Меркурия, который является покровителем всех путешественников (и торговцев, конечно же).
Есть сходство с подобными арками и окнами магазина Елисеевых на Невском, построенного по проекту Барановского, коего я нынче уже упомянула, но в целом здесь больше лёгкости и света, больше белого, бежевого, коричневого, лазурно-голубого...
Да, есть лифт для пассажиров, похожий на узорчатую птичью клетку, но... когда я там была - лифт не работал. А жаль... работают же подобные лифты в Португалии и Франции (зуб даю!). Да, в последний раз, когда я там была, лифт окружали пёстрые киоски, и я не сумела сделать толковый кадр...
Зато манящий и зовущий силуэт буфета мне удался... словно плывёт он - медовый и тёплый - по воздуху:
"В памяти я могу распутать по крайней мере пять таких путешествий в Париж, с Ривьерой или Биаррицем в конце. Выбираю относящееся к 1909‑му году. Мне кажется, что сестры ‑шестилетняя Ольга и трехлетняя Елена — остались в Петербурге под надзором нянь и теток. (По словам Елены, я не прав: они тоже участвовали в поездке.) Отец в дорожной кепке и замшевых перчатках сидит с книгой в купе, которое он делит с Максом, тогдашним нашим гувернером. Брат Сергей и я отделены от них проходной туалетной каморкой. Следующее купе, смежное с нашим, занимает мать со своей пожилой горничной Наташей и расстроенной таксой. Нечетный Осип, отцовский камердинер (лет через десять педантично расстрелянный большевиками за то, что угнал к себе наши велосипеды, а не передал их народу), делит четвертое купе с посторонним‑французским актером Фероди. В апреле того года Пири дошел до Северного полюса. В мае пел в Париже Шаляпин. В июне, озабоченный слухами о новых выводках цеппелинов, американский военный министр объявил, что Соединенные Штаты намерены создать воздушный флот. В июле Блерио на своем монопланчике перелетел из Кале в Дувр (сделав лишний крюк — заблудился). Теперь был август. Ели и болота северо‑западной России прошли своим чередом и на другой день, при некотором увеличении скорости, сменились немецкими соснами и вереском. На подъемном столике мать играет со мной в дурачки. Хотя день еще не начал тускнеть, наши карты, стакан, соли в лежачем флакончике и — на другом оптическом плане — замки чемодана демонстративно отражаются в оконном стекле. Через поля и леса, и в неожиданных оврагах, и посреди убегающих домишек, призрачные, частично представленные картежники играют на никелевые и стеклянные ставки, ровно скользящие по ландшафту. Любопытно, что сейчас, в 1953‑м году, в Орегоне, где пишу это, вижу в зеркале отдельного номера эти же самые кнопки того же именно, теперь пятидесятилетнего, материнского несессера из свиной кожи с монограммой, который мать брала еще в свадебное путешествие и который через полвека вожу с собой: то, что из прежних вещей уцелели только дорожные, и логично и символично. «Не будет ли? Ты, ведь, устал», ‑говорит мать, а затем задумывается, медленно тасуя карты. Дверь в коридор отворена, и в коридорное окно видны телеграфные проволоки — шесть тонких черных проволок на бледном небе, — которые поднимаются все выше, с трогательным упорством, вот‑вот готовы достигнуть верхнего края оконницы, но всякий раз их сбивает одним махом злостный столб, и приходится им опять подниматься с самого низа"
Владимир Набоков "Другие берега"
Помню, что я бродила по этим залам и поражалась сохранности... да, знаю, что в начале нулевых здесь был ремонт, боже-боже... сейчас что-то построят, а через полгода глядишь - там плитка отваливается... и даже не потому, что кто-то в сердцах пнул по ней ногой - нет, просто... а здесь всё стоит как влитое, будто со времён Римской империи (Российской - созвучно? - очень!) и... будет ещё стоять. Надеюсь.