Аннотация:
«Одинокий сталкер отправляется в опустевший посёлок шахтёров, в котором намерен застать загадочного отшельника, живущего на горе. С его помощью авантюрист постарается разгадать тайну брошенных шахт, что раскинулись у подножия высокой и загадочной возвышенности».
***
Памяти Говарда Лавкрафта.
Когда поселится пришелец в земле вашей,
не притесняйте его: пришелец, поселившийся у вас,
да будет для вас то же, что туземец ваш;
люби его, как себя; ибо и вы были пришельцами
в земле Египетской. Я Господь, Бог ваш.
Ветхий завет, Пятикнижие Моисея,
Левит, глава 19, стихи 33-34.
Дражайший читатель! История, которую прочтёшь далее за авторством некоего Александра, по словам автора является автобиографическим рассказом. По традиции, рассказ этот публикуется в новом выпуске «Июльского говора» под рубрикой «Говор рядом». Эта история, размером не уступающая повести, согласно отправителю лишена и крупицы вымысла.
Не менее любопытно и само обстоятельство обнаружения этой книги воспоминаний. Она, смех сказать, неожиданно была обнаружена мною утром на собственном рабочем столе. Однако накануне вечером (это я помню совершенно чётко), дневника на столе не было. Удивительно, но поутру книга лежала поверх других материалов сотрудников, словно находилась тут с прошлого вечера. Притом «ждала» меня так аккуратно, будто кто-то из журналистов взаправду принёс эту книжку. Но когда это случилось? Сегодня утром? Если да, то как?
Ведь достоверно известно (это утверждают все сотрудники, а не верить им оснований нет), что никто за ночь и раннее утро не имел доступа в кабинет главного редактора. Ключи есть лишь у меня и поверьте: привычки заносить к моему рабочему месту присланное в редакцию до начала рабочего дня ни у одного сотрудника до сих пор не имелось. И не имеется и иметься не будет — я подобного не терплю!..
Таким образом, войти в мой кабинет до 8.30 и после 17.30 ни одно лицо не могло совершенно точно. Однако книга всё же лежала на столе. И, что интересно: когда утром я вошёл в кабинет, то застал рабочее пространство прорезаемое надвое солнечным лучом, бывшим поразительным в своей удивительной яркости и густоте! Что важно: луч этот освещал лишь шершавый переплёт появившейся невесть откуда книги. И лишь когда я перевернул обложку, то прервал его неослабевающий ранее свет. Тогда мне показалось, что я варварски оборвал волшебную нить, связывающую нашу звезду с ждущим на столе томиком…
Тогда то и зашёлся внезапно налетевший штормовой ливень, затопивший наш благословенный городок и вымывший старинную слюду с подвальных окон нашей редакции!..
Главред «Июльского говора».
***
Как вам хорошо известно, порою сложно вернуться в прошлое. И уж тем более сложнее вернуться в своё прошлое состояние, дабы наново пережить некий пройденный этап и даже крохотный эпизод. Трудно это, почти нереально. А ведь притворство люди, порой, замечают за километры. Так, закрыв глаза на некоторые чудесные обстоятельства, произошедшие со мной и допустив, что я всё ещё человек, я мог бы уверенно заявить, что и у меня бы этого не вышло — вернуться в прошлое и не солгать о нём. Но дело в том, что я уже не живу на планете Земля и более не являюсь её сыном.
Словом, я никогда не желал, не хочу и уже не могу лгать. Особенно, когда речь заходит о самом себе. И всё же я решился надеть на себя пережитый опыт аки ростовскую шубу Мандельштама. Но это — я. И речь только о моём опыте. В любом другом любом случае подобная авантюра превратится в фикцию. Остался бы я человеком, вряд ли бы взялся за пересказ случившегося.
Знаете, если мерить человеческими мерками, произошла моя история в контексте вашего, читатели, времени совсем недавно. Но так давно для меня… Всё же люди — существа не живущие в настоящем. И время прямое тому доказательство.
Развитие живой жизни или банальное её старение само по себе всесторонне и неизбежно в вековечном пути. Всё рождается и умирает, всё приходит в упадок. И этот процесс никогда не замирает, не останавливается. Судите сами: чтобы вернуться назад или вперёд, скажем, сделать шаг в какую бы то ни было сторону, надобно оттолкнуться от чего-то устойчивого. И если речь идёт о времени, то проще будет назвать этим самым «устойчивым» настоящее земное время. Сам, собственно, настоящий момент.
Но беда в том, что людское настоящее таковым не является. Ведь, как я уже сказал, всё земное и созданное человеком неминуемо развивается в сторону движения, за которым — многоликое разрушение и как следствие, смерть. То бишь, банально, люди своими живыми организмами и жизнью не стоят на месте. Настоящего для них попросту не существует, ведь они растут и стареют.
Также и с чувствами, эмоциями. Стоит только попытаться заново вернуться в пройденный опыт с надеждой на возрождение пережитых ярких впечатлений, как гарантированно самой человеческой природой случается жалкое плутание во фрагментах ненадёжной памяти. И, как следствие, самообман. А если выносить его на публику — неизбежен обман масс.
Человечество по сути своей не способно игнорировать пережитый исключительный опыт. Потому возвращаясь в прошлое, людей подводит не только сама память. Но и артефакты, ложно созданные ею в усилиях припомнить детали, увиденные прежде, в первый раз. Эти артефакты, этот искусственный шум неминуемо наслаиваются на тщетную попытку испытать самые первые и девственные чувства, тем самым создавая уже иную, лживую картину пережитого.
Но довольно философствований. Благо, я уже не человек и прожитый опыт мой, которым я поделюсь, всё также чист и ясен, как прежде. Я давно научился путешествовать в прошлое, вглубь себя. И познал искусство такого возвращения в пережитое таким, каким я тогда и был. Вам, людям, проще понять мою мысль на примере путешествия во времени, где прошлое пред героем вдруг предстаёт в девственно чистом, незамутнённом виде как текущее настоящее.
Итак, мой следующий рассказ, не лишённый художеств — мой старый-новый опыт. И в нём вас ждёт не фикция, нет. Лишь правда, за которую новому мне точно не стыдно. Помниться, в юности я хотел стать писателем. И потому в новом амплуа я не смог отказать себе в удовольствии исполнить давнюю мечту.
I
Бам-бам, бам-бам… Бам-бам, бам-бам…
И так с неделю. Гляжу на часы по привычке: толку от них нуль. Есть ли разница, который час? Представим поезд, набитый углём… Уж он-то умеет обесценивать время. Лучше уснуть, но не спится. Бьёт по вискам. Сколько можно дрыхнуть? Но и вновь гонять едкую мыслю по жбану не варик. Лучше просто смотреть в бежевый потолок без претензии на размышление. Еду один, уже всё мусолено-перемусолено.
Это как гонять по изъезженной дороге: сперва нравится, едешь такой, изучаешь повороты, вникаешь в их градус, но потом всё равно надоедает. Рано или поздно. Как с жизнью — интересная лишь первая четверть. И то с натяжкой. Некоторые и этого жалкого куска не выдерживают.
Метрономный стук грохочущих колёс уже не отвлекает, но всё равно слышен. «Тук-тук, тук-тук» продолжается несколько суток. И будут железные жернова долбиться столько же, пока не приеду. Но я не зацикливаюсь. Порою громче дребезжит окошко, расшатанное за десятки лет безостановочного пути. А стеклянная кружка в латунном подстаканнике рьяно подбивает ложку. «Бам-бам, тук-тук».
Начинаю жалеть, что скупил полки в купе. Одиночка несчастный… К поездкам таким давно отвык, захотелось поболтать. Но с другой стороны я всё же прав: неделя путешествия в поезде с чужими людьми может даться тяжелее. Не люблю пустой трёп с непривычными звуками, вечным людским мельтешением и сумбур. Лучше одному — всё предсказуемей да покойней. Люди обесценили спокойствие и сбросили несчастное с парохода современности.
И всё же, тут хорошо. Мерно покачиваешься, аки плывёшь на быстроходном судне. Амортизаторы поезда вызывают плотское наслаждение невесомостью. Ведь колёса у состава ой как хороши. Разве что вибрируют при торможении. И окошко чищено, блестит. Дозволяет всмотреться в хлебниковские степи и словить скуку за хвост. По выезду, помниться, мелькали луга. И людские кромки цивилизации нехотя отделялись от эпицентра суетной жизни. Даже леса с живностью заглядывали в окошко. А сейчас…
Половина пути проехано и вокруг — сплошь русская тоска. Серые поля с бурьянами, сизые озёра и рваные лохмотья в небесах. Один сукин сын, браконьер из под Каспия, однажды бросил пустячно, что в скуку облака напоминают раздавленную на палубе белорыбицу. Лохмотья или рыба… Не всё ли равно?
Эти проплывающие облака окутают депрессивным покрывалом любого созерцателя. И вся эта «забота» представляется путнику пресловутым русским севером. Что же, сказки кончились, дорогой. Пути назад нет. Ты на большой и дикой земле. Сам приехал, сам и выживай. Таков выбранный путь.
Кстати о нём, о сумасшедшем моём пути. Приехал-то я на север ради, ни много ни мало, вылазки в шахты. Зачем? Сталкер я. Притом старый. Самому полтинник скоро, а детство ещё в жопе играет. Начинал с Припяти, где себе дурацкое имя Пикник Обочинов сделал. Тусовка тогда малая была, потому мои фотки разлетались как пирожки. На форумах обсуждали, делились ими. А про меня настоящего никто и не знал. Потом в Чернобыль пробрался, где свой авторитет лишь закрепил.
Где я только на лазал. Кажется, весь почивший Союз объездил. Все потайные уголки изведал и на фотках увековечил. Но Север… Эти дальние просторы, полные некогда секретных городков, которые я тоже успел в «портфель отправить», манил единственным местом — атхашскими шахтами близ городка Янь-Лотша. Умом столичных градостроителей и рукою малых народов его в старину заложили меж двух ледовитых морей. Название же этих шахт пошло от одноимённой компании «Атхаш», которая однажды занялась близ упомянутого городка добычей меди.
Я вот что ещё хочу сказать. В пути я то и дело подмечаю зарождающиеся, как бы это литературно выразиться, ноты тревожной депрессии. Она охватывает меня всё сильнее с каждым новым километром. И этот мерный стук колёс, кажется, уже не убаюкивает. Сомнение в решении отправиться на край света к брошенным шахтам грызёт давно. Как только последние огни цивилизации растворились в мерцающем горизонте, страх перед неудачей моих изысканий и даже, о ужас, — гибелью! — развивается всё сильнее.
И не даёт отдохнуть, донимая во снах. Что ещё паршивей: выспаться из-за поселившейся в сердце тревоги толком не могу. Как и задуматься о другом. Устал размышлять о выборе не только места, куда захотел отправиться, но и о самой, мать её, жизни. Много было в ней радостей? Бездетный холостяк, в башке которого когда-то обосновалась страсть к заброшкам. И которая теперь на правах посаженного монарха мучает, изъедая голову мыслями-червями.
Сколько времени, сил и денег отдал я путешествиям по родной земле, утаившей столько секретов?.. Больнее всего осознавать, что на попытки открыть законсервированный дух времени я положил цветущую молодость. Другие строили семьи и становились отцами. Я же, шальной и упрямый, добывал проклятые «артефакты» ради охов и ахов публики. До сих пор нравится это схима, вот и не бросил дурное.
К тому же, легенде сталкеризма для полноты «послужного списка» всё равно надобно посетить атхашский комплекс. Буду честен: посёлок и обширная сеть шахт уж сколько лет зовут, истязая. И не мудрено. Ведь брошенный фронт компании «Атхаш» есть то место у чёрта на куличках, которое я оставил напоследок в своих похождениях. И вот, смотрю в окно и вижу, как на горизонте замаячил незакрытый гештальт — шахты «Атхаша».
Старик подбирается к «старому другу», зовущему его уж сколько лет. Прям «Старик и море», лучшей аналогии не сыскать. У Хемингуэя в повести ведь тоже мальчик был. Вот и доказательство — всё идёт из детства. Дедушка Фрейд со всякими Юнгами не даст соврать. Если хотите, детская травма у меня. По части страха перед тёмными и глубинными, мать их, пространствами. Что раньше боялся глубоко спускаться и далеко заходить в неизвестность, что сейчас.
Спрашивается, на кой еду к шахтам? Ясень пень, чтобы этот страх побороть. Как мой батька шутил: «Чтоб научиться плавать, надо прыгать в воду с головой». Ну-ну... Из той же оперы песня. Но в моём возрасте учиться чему-то уже бесполезно. Лучше сразу наобум: люблю брать штурмом то, что открывает новые горизонты. С девками так, с делами на работе: покоряю неизведанное сколько себя помню.
Но ни один из очередных новых проектов, ни одна из милочек не заменили мне сталкеризм. «Красавице платье задрав, видишь то, что искал, а не новые дивные дивы» — про меня написал Иосиф. В отличие, кстати, от наружного сталкеризма: новых дивных див на этом поприще на каждого лазающего задохлика с лихвой хватит. Однако в случае с шахтами «Атхаша» любопытствующему не светит даже мальчишеского задора.
Чего я не видел особенного под землёй? Темно, затхло и сыро. И одиноко. Сперва подземки влекут тайнами. А после в тайнах этих видишь уже не призрачное дыхание прошлого, а сырость и плесень. И тогда задумываешься: не сам ли я таков, раз тянет к подобному, хм, деликатесу? Шахты, шахты… Разве что удовлетворение получу от них, мол, побывал наконец. И вычеркну местечко из списка. А дурь выброшу из головы.
Но самообман это. Не всё же так, у нас фанатиков, просто. Гештальт этот себе придумал, абы на жопе ровно не сидеть. Не могу без жала, получается. Как ребёнок, ей богу. Так вот, детство. Славное детство мальца, папка которого был, опа, шахтёром. Справедливо будет заметить, что именно с него и пошла моя настоящая история. Видите, как все наши корни уходят глубоко в прошлое?
Как сейчас помню: пытался батя с малых лет вразумить сыночку, что бояться темноты глупо. Сначала шурфы показывал. А после и в шахты водил, забоями на неглубоких горизонтах баловал. Правда, уводил недалеко от выходов наружу. Ни шахтных стволов, ни штреков, ни просеков я не видывал. Далеко внизу это всё обычно находится. Да и небезопасное это дело — по шахте гулять.
Но я всё равно страшился каменных коридоров со сколами и тьмы, что слипалась в углах. В тот изматывающий период во мне шла нешуточная для ребёнка борьба разума с инстинктом. К превеликому сожалению родителей, результатом внутренней сечи маленького сердца с крохотным разумом были лишь переутомление, панички и бессонница. Хорошо помню, как в тот нездоровый период долго не мог уснуть.
А когда в полудрёме нащупывал сон, то тут же срывался и падал в пропасть, вокруг которой была лишь глухая темень. И более никого. Так и просыпался: с визгом затянувшегося падения, в слезах и поту. Мучения эти длились недели: я всё невесть как срывался и падал. И никто мне не помогал в этом дурацком сновидении спасаться. Изводилась мама, волновался папа.
Дошло до того, что водили к детскому мозгоправу бороть травму. Но с кучей оставленных денег родители быстро оставили и надежду вылечиться у горе-психолога. Пытаясь хоть как-то поправить ситуацию, — вернуть меня к здоровой жизни и нормальному сну, — мама стала накачивать бедняжку валерьяной, перемежёвывая её лёгеньким снотворным.
Тогда-то, пропитанный усыпляющим и валерьянкой, я впервые увидел белоснежную комету, разрезающую полотно тихой, как пропасть, вселенной. Она беззвучно и с вибрирующим гулом, едва меня задевая, медленно проплывала мимо. И тут же удалялась у самого моего носа. Сейчас я уже прикидываю, что в том зацикленном на многие годы сновидении я, должно быть, пребывал в неисчислимом физическом размере.
Кажется, я стоял в космосе твёрдо, как на чёрном платье моей матери. Точно помню: мама часто надевала эту мягкую, пышную ткань, из-за которой прослыла цыганкой. Наряжалась на выход и на лавочке, помнится, любовно усаживала сына к себе на колени, лаская махонькую макушку. А я не любил просто сидеть и тут же вставал в своих ботиках: представлял себя пиратом, высматривающим на грот-мачте испанский галеон.
Галеоном на общую беду (дальше поймёте почему) выступил красный «ниссан»: кабриолет, двери которого поднимались ввысь подобно открытым люкам грузового трюма. Батя любил эффектно заезжать во двор нашей улочки, вызывая восторг у местной детворы. Эти выдуманные трюмы так и манили жадный и, конечно же, единственный пиратский глаз. Как и подобает морскому волку, повязку я носил с превеликой гордостью, задирая нос.
Кажется, за неё друзья меня и уважали. Ибо укрывающая «отсутствующий» глаз повязка была из плотной смолистой кожи. А со слов отца-дарителя и вовсе настоящей. И ни откуда нибудь, а из самих «Пиратов Карибского моря»! На этот счёт история папы была такова. В одном из заграничных путешествий, скрасивших папеньке юность, лихому отцу пришлось защищать новое авто от сухопутного набега, — внимание! — Пинтеля и Раджетти, которые хотели приватизировать чудесный спорткар. Отец тогда гонял машины: вот и этот «ниссан» кому-то пригонял.
Почему негодяев было лишь двое тогда мне было решительно неясно. Но сейчас, думаю, так: выдумав это, батя решил не грузить сына излишними подробностями. Обычно в подобных историях он любил описывать само действо. Когда рассказывал про эту, то больше всего описывал захватывающую драку с двумя туповатыми пиратами, имевшей место на холодном скалистом берегу. Мол, напали двое наглых разбойников средь бела дня на пляже, где батя с другом отдыхали перед отъездом из Голландии.
И в потасовке этой отец-то и заполучил от жалкого Раджетти повязку. Её пират потерял от мощного хука справа, который мерзкому джентльмену удачи прописал отец, занимавшийся в школе каратэ. По заверению любимого выдумщика, с повязкой в ледяную воду вылетел и глаз негодяя. Но повязка далеко не улетела, в отличие от злобного глазика, которого волнами унесло к живописной бухте, где, кстати, по словам того же отца, могли прятаться остальные пираты.
Избитым же храбрыми папой и его товарищем хватило ума не возвращаться за повязкой: видать, побежали за лодкой и глазом. Так она и досталась отцу трофеем, а после сделалась сыну подарком. Но радость была недолгой. Тем знойным летом я часто лазал в кроне старенькой, но большой вишни с целью оборудовать шалаш. Там-то, в перезревшей вишнёвой духоте, под повязку залетела оса. На этом мои разбойничьи похождения бесславно закончились едва спасённым глазом.
Но вернёмся к отцу, матери и кабриолету. Помнится, из своих путешествий он также часто привозил шоколадные угощения. И то его летнее возвращение не стало исключением. Тогда, едва завидев папку, я небрежно спрыгнул с материнских ног. И с визгом побежал брать абордажем этот новый, красный корабль, дабы немедленно заполучить весь сладкий груз. В радостном кураже я напал на отца с деревянной саблей, вырезанной накануне дедом.
И папе, отчего-то тогда не подготовленному к атаке, здорово бы влетело, если бы я не споткнулся: так хоть попал по крылу, оголив кусман шпатлёвки. А так как машина была на продажу, то батя дома мне уж устроил настоящое пиратское наказание: плетью в его руке хлестал армейский ремень... Как сейчас помню это лето: было горячо не только от прогретого воздуха и радостного солнца.
Но вернёмся ко сну с кометой, о котором я писал до славной семейной истории. Как и на маминых коленях, я также твёрдо стоял и в космосе, провожая взглядом белую параболу. А она лишь таинственно гремела в безмолвной ткани мироздания, держа неведомый путь. Всё летела, а я смотрел. Так ужасающая пропасть шахты, мучившая меня, сменилась безмолвным, но завораживающим проблеском плывущей кометы: величественной и недоступной. И, без сомнений, что-то значащей. Но разгадку я гадаю до сих пор. А она всё летит. По той же траектории. При том же ракурсе. И всё в том же космосе…
Но гостья ни разу не пугала. Однако, до изнеможения успокаивала. Лишь порою, правда, я клонился навстречу комете. И, кажется, она обжигала чужеродным холодом. Но вместе с тем эта одинокая гостья, неизвестно куда летящая и ставшая родной, спасла меня: даровала неизвестный доселе покой. И так развеяла ужасное падение в подземную пропасть, что я про него быстро забыл.
Когда я поправился, мама запретила папке брать сына на старые выработки. В сердцах заявляла простую истину: «Тебе мало пережитого ужаса?! Не всем суждено жить под землёй, как тебе!..» Так вот и прошла моя борьба с демонами. Но не стояло и время. И пускай панические атаки прошли, естественный страх ребёнка перед темнотой лишь усилился.
Это беспокойство долгие годы представлялось неисправимым зверёнышем: его дразнят, а он нападает и кусается лишь сильнее. Вскоре к отцовскому огорчению стало понятно, что я боюсь не только отсутствия света, но и замкнутого пространства. Даже в лифте со мной находится стало тем ещё приключением. То потом обливаюсь и слов не вяжу, глаза округлив. То бросаюсь на родителей и кричу с требованием выпустить.
В общем, намаялись батьки со мной. Даже отцовский пример не работал. Мол, весь в папку должен быть — как и он ничего не должен боятся. «Ты ж сын шахтёра!» — всякий раз слышалось от родни к месту и нет. Что ж, выходит, боженька пошутил над папкой, раз такого сына послал. Вопрос только, за какие такие грехи. Да и страдал всю жизнь только я. Значит, на меня разгневался. Ай, «богословить» тут не к месту. К тому же я не шибко верующий. Так бы по храмам шастал, но увы.
И всё же пора признаться. Хоть бы сейчас. Хоть бы вам. Это я уже позже понял, откуда у боязни моей ноги растут. А тогда что мог скумекать? Словом, боялся всё детство, что папа домой однажды не вернётся. Жил и думал, что в один момент история с аварией унесёт уже не жизнь его товарищей, а его самого. Боялся, что завалит углём. Либо кто проморгает метан и он рванёт, заточив папу в толще каменной. Боялся, что никто не найдёт тела.
Боялся, что мама вдовой станет. За себя почему-то не боялся. А вот за мать переживал сильнее. Оттого-то я не хотел допускать и мысли по поводу того, чтобы «не бояться». Страшила не сама темнота по сути, а затаившаяся в ней смерть. Вот до сих пор и не прошло это. Боюсь неожиданной, внезапной гибели. Но, что уж поделать? Времени не воротить. Скажете, напрасно развёл драму?
Ага, как бы не так — батьку моего действительно завалило. Бамс, и нет человека. Боялся всю жизнь этого исхода и тут удар под дых: получил то, чего страшился больше всего. Дело было под Донецком, в проклятой шахте имени Засядько. И тут психологи высекли фишку. Догадались, что никто иной как я взял на себя вину в гибели отца. Ребёнку много не надо: лишь бы легче стало в самый острый период скорби.
Абы душу отпустить. Пускай и надел я на себя кандалы тягостной и, конечно же, напускной вины понапрасну. Но тогда мне так не казалось. Думал много, вот мысли и материализовались. Шах и мат, критиканы потустороннего. Вспомнилась бабкина присказка: «Беду громко не кликай, ждёт за порогом». И вот услыхала, дождалась.
К месту будет сказать, что вот еду я в поезде и думаю, помимо прочего, о том, что сгину как батька. Но тут же себя осаживаю: «С другой стороны, опыт и зрелость не дадут увлечься и совершить роковую ошибку. В первый раз что-ли?» Но нет определённости, хоть разорвись. Атакуют гадские мысли о вероятной неудаче. А ещё бесит понимание простой истины: пропасть в старых шахтах ради острых впечатлений тот ещё подвиг. Страшно всё это. А кто не боится смерти?
Теперь-то понимаю, что моя тяга к заброшенным местечкам была наивным желанием исправить трагедию. Помню, как лазал в самых жутких, путаных местах и надеялся встретить классическую деву в беде. Которую, разумеется, я бы героически спас. Да и сталкерок такой же сгодился бы. Который по неопытности, к примеру, взял в уверенности лишка и заблудился в катакомбах. Словом, любая душа бы сгодилась.
Случись такое, может и бросил бы эту дуранину. Но вместо этого долгие годы развивал «гештальт шахты», как сам свой психический недуг и обозвал. Ну, я не сошёл с ума, нет. Однако лучшие годы на путешествия потратил. Чем не слетевший с катушек? Уверяю, в нашем деле здоровых нет. Все мы бегаем от тех или иных травм. Но я своё уже отбегал — пора и честь знать. Осталось только покорить детище «Атхаша».
Все эти путаные, угнетающие мысли о прошлом и возможной неудаче в будущем, изрядно утомили. Чтобы отвлечься, раскрыл карту с районом Янь-Лотша. Взял распечатку на случай тотального отсутствия связи в смартфоне. Уже рассматривал её дома, изучал местность в поезде. Нового вряд ли увижу. Но обычно такие вещи разбавляют тягостную путаницу в больной голове.
Что на карте? Кругом холмы. Причём развалились они по-хозяйски на многие километры вокруг этого самого Янь-Лотша. Стороною, в паре десятков километров северо-восточнее от городка, должны размещаться шахты, отмеченные мною, думается, с большой точностью. Эх, если бы рисовали карты для сталкеров! Тут заброшка, там подземка… Насколько бы проще жил мой брат.
И вот, остались только шахты под легендарным Янь-Лотшем. Много лет они ждали и манили своей заброшенностью, масштабом. В их легенде любопытно всё: сами тоннели шахт; построенный на крутом холме шахтёрский посёлок, ныне опустевший; и, собственно, история горнодобывающей фирмы «Атхаш», которая однажды, на удивление многим, быстро свернула бурную деятельность.
Что касается шахт, то про них известно немногое: большие, глубокие, в них добывали руду. Мероприятие это началось в нулевых, когда выгодней всего было добыть и продать дяде Сэму. Масштаб добычи поражал даже матёрых горняков, которые жили в необычном посёлке, возведённом на крутой горе. Впрочем, там повсюду возвышенности, большие и малые. А у подножия холма с поселением, с обратной от выработок стороны, издревле томится древнее болото, взявшее гору в полукольцо.
Грубо говоря, холм с посёлком на несколько километров вдоль и поперёк окружил стылый, но ещё топкий торфяник, определивший инфраструктуру «Атхаша». Потому в низине горнякам обосноваться было затруднительно. А может и попросту невозможно. Ведь в этой части севера, дополнительно беде с болотом, часто и подолгу льёт как из ведра. Причём осадков выпадает такое количество, что аж подтапливает всё, до чего взор дотягивается: пестрящие вереском пустоши, редкие низины, плато и межгорья.
В таком случае выбор разместить поселение на возвышенности вполне логичен. Вспоминается ряд показательных поселений, городища которых сперва занимали крутогорье. А после, в более мирные времена, их со временем «спускали» вниз, занимая территорию вокруг горы. В таком ракурсе ещё любопытней думать, что руководство компании просто решило поиграть в «Цивилизацию».
Что, конечно, бред сивой кобылы. И всё же интересно: не стоял ли в старину на той атхашской горе какой-нибудь древний городок или хотя бы фольварок? Но это сомнительно. Места там дикие и никакого шёлкового пути, даже самого крохотного, в тех просторах не водилось. Впрочем, история многих древнейших городов и уж тем более усадеб насчитывает многие десятки, а то и сотни лет. Атхашский посёлок же оберегал покой шахтёров жалкие пару лет, что для отрасли смешной пшик.
Этот момент и является архиважным, но утерянным пазлом, своим отсутствием путающий и без того смутную картину всей истории. Правдивая причина, по которой вдруг приостановили добычу меди, никому неизвестна. Официальная версия гласит, что компания по добыче драгметаллов «Атхаш», что облюбовала залежи вблизи Янь-Лотша, быстрее ожидаемого исчерпала местные недра.
Потому и свернула бурную деятельность. Логично? Трудно спорить. Но на том история бы и кончилась, кабы не было сказано другого. Притом людьми, непосредственно с этой историей связанными. И это другое мне видится более реальным, нежели чересчур складный официоз. Дело в том, что многие местные из Янь-Лотша, включая самих горняков с семьями, сильно сомневаются в заявленном компанией.
Всякому копнувшему становилось ясно, что власти городка с руководством «Атхаша» спелись в унисон. Обмыли друг другу нечистые ручонки. Думаете, просто состригли денег на краю света? Закупили на заграничные гранты кучу всего по-дешёвке, чтобы такое мероприятие для вида начать и, после, быстро прикрыли лавочку, чтобы не уйти в минус? Думаете, медь того не стоит? Неа, история видится сложнее.
И вот что я думаю по этому поводу: борзое и шумное начало добычи (о прокладке первых шахт трубили в новостях) и такое же резкое, тихое прекращение работ говорит об аварийном характере дела. Уверен: неосторожные подрывы с необъявленными последствиями, взрыв метана, техногенная катастрофа аля наводнения могли стать тем самым поводом для прекращения добычи.
И уж тем более для дальнейшего замалчивания трагедии, после которой добывать медь стало уже не только затруднительно с моральной стороны, но и попросту невыгодно. Скажете, во многих шахтах бывали аварии и люди гибли десятками? И будете правы. Но также есть и такие, которые закрывались, затапливались или консервировались навсегда.
В основном, на такую вынужденную меру шли после взрыва упомянутого метана, который даже после аварии продолжал проступать сквозь породу в выработки. А газ этот, смертельный и страшный, если его проморгали, бывает сложно вывести. А порой и невозможно. Но это лишь пища для размышлений. Что именно произошло в атхашских шахтах мало кто знает.
Понятно, что и сам я пытался найти ответ. Но хороший интернет даже дома не помог. А про Север и говорить нечего: тут и той хилой связи, которая в начале пути цеплялась за сотовый, уже пару суток как не было. Потому все теперешние попытки собрать мозаику до смешного тщетны. Трясусь в вагоне и думаю — на большее пока не способен. Помню только, что на сайтах новостей по теме ничего не было.
Равно как и про какие-либо следы разъехавшихся шахтёров. Что странно в столь активную цифровую эпоху. Казалось бы: интернет у всех имеется. Пишите, обсуждайте, а хренушки — по шахтам «Атхаша» ни-че-го. В том числе по соцсетям. И всё же странно: ладно новостей нет, но сами жители ведь должны были обсуждать хоть что-нибудь в соцсетях о том, что у них там творилось.
Ну, про «ни-че-го» я чутка приврал. Нашёлся один хоттабыч, которого ещё до отъезда удалось выцепить на стареньком форуме, посвящённом Янь-Лотшу. Он обозначился, ни много ни мало, настоящим жителем шахтёрского поселения. То бишь он натурально прямо сейчас там живёт, во что я поначалу не поверил. Но ему врать не резон, как по мне. Вот приеду и выясню, надул ли молодого.
Или же действительно где-то там на горе, под белесой луною, живёт одинокий старик. На форуме дед представился старым шахтёром, который ещё в хрущёвскую оттепель ушёл на пенсию. Правда, на вопросы горняк отвечал подолгу. То и дело ссылался на преклонный возраст с плохим интернетом у родных в Янь-Лотше, где он временно гостит.
Явно без особого желания и коротко, но старик таки успел рассказать о начинании местного шахтёрского дела. Говорил о том, как громко начинали и сетовал, как быстро кончили, не успев развернуться. Писал, что больше всего раздражали обещания властей Янь-Лотша и руководства горнодобывающей компании о том, каким большим и красивым город будет при скором, обязательном успехе.
Но всё пошло по одному месту. А почему? Земля, видите ли, вдруг обнищала! Ошиблись в исследованиях породы! Специалисты геологоразведочных работ лишнего намечтали! Читал где-то, что в печати (а она в те резвые годы была ого-го) даже расследование промелькнуло. Мол, это конкуренты «Атхаша» учёных запутали. Или вовсе купили умников, чтобы те указали начальству на нищий янь-лотшский кавалок земли.
Но вернёмся к деду и его слезам по масштабному предприятию. Большего, кстати, этот землекоп с форума не рассказал. Лишь плакался в сообщениях, что недра не дали обещанного самонадеянной верхушкой «Атхаша». Сказал, что в версию о внезапно открывшейся нищете земли, названной официальной, верили далеко не все. Но больше этот человек на связь не выходил.
У меня даже возник страх по деду: вдруг старожила внезапно скончался из-за нахлынувшей горечи о печальной судьбе городка. Но что поделать. Конечно, после беседы с бывшим шахтёром я не получил ответов, которых ожидал — всё та же официальная версия. Однако, благодаря деду я утвердился в неоднозначных настроениях прошлого, что более полно обрисовало таинственную картину. К шахтам я бы и без старика поехал.
Но с ним сподручней будет, всё-таки человек опытный. Как доберусь, первым делом отыщу его закуток. Может старый горняк прольёт свет на загадку поселения и покажет расположение старых шахт. А дальше дело за малым: проберусь в них и попытаюсь разобраться, что там к чему случилось. Всё-таки чепэ, о котором умолчали или действительно земля обнищала, хоть и надеюсь на первое.
А не разберусь, так наделаю фотографий, которые покажу знакомому из профессии. Хоть он и отговаривал от поездки. Говорил, что смысла ехать нет, всё же ясно. Ведь почти никто не сомневается в заявлениях власти и руководства компании. В том-то и дело, что «почти никто». Ранее, когда работы только задумали, неоднократно заявляли о чуть ли не рекордных залежах меди.
Неужели так громко и долго можно было ошибаться? Бред же. Власти Янь-Лотша с атхашским руководством при всяком удобном случае хвалились исследованиями. А им вторили местные. Да и сам шахтёрский посёлок об этом жужжал. А потом на те — ошиблись в изучении. Мол, бывает — залежей мало оказалось. Но проект-то дорогой начали, масштабный.
Значит было ради чего. Многое не клеится в этой истории. Потому жители, когда работы в шахтах ещё не остановили полностью, а странности проявились отчётливо, зашушукались и засомневались. Как впрочем и я. Но у каждого из причастных, будь-то шахтёр или житель Янь-Лотша, был товарищ или сосед, способный поддержать разговор.
Мне же светит лишь одиночество в далёком краю. И смутная надежда на собеседника с форума, которого ещё надо найти. И чем ближе я подбираюсь к Янь-Лотшу, тем становится ясно: старые раны на этой земле отчего-то неминуемо разрываются, возвращая душевные боли мучительной силы…
II
Последние дни пути прошли в тех же отравляющих мыслях. Прошли едко, скучно и безынтересно. А вот ночи отметились будоражащими снами. В одном из них пришёл отец: впервые за долгое время. Он нервозно запрещал неразумному сыну лезть в шахты. Почему? А кто его знает. Это ж сны, поди догадайся.
А потом папку неожиданно, без нарастающего характерного грохота, каковой предвещает горный удар, завалило рудою. А меня, стоящего рядом, с головы до ног расцарапали осколки породы. Кровь стекала с обнажённого тела, но боли не было. Почему я говорил с отцом нагишом не поддаётся никакому осмыслению. Но в этом сновидении я почему-то выжил.
Затем я спокойно вышел из шахты, волоча за собой нечто тяжёлое и сияющее. При этом, загадочный груз понуждал смотреть только вверх, в черноту неба. И пока я тащил объект, то повиновался, не отрываясь. В пепельной тьме, размазанной кобальтом у самого горизонта, покоилась россыпь золотых пуговиц. Расшитые причудливым узором на необъятном полотне небосвода, они слушали мольбу моего взора.
И чем дольше я смотрел на звёзды, тем их молчаливое величие скорее облегчало отягощённую душу. Сон же на этом покойно завершался. О чём же я вопрошал, глядя на них? Не могу сказать. Пережитое во сне не поддаётся расшифровке. Что же я утянул из шахты, в которой сгинул отец? Думается, клад: алмазы да серебро… Значит не погибну в атхашских выработках?
В последнюю, особо лунную ночь, вновь увидел давнюю гостью — падающую и вибрирующую комету, неизменно разрезающую небо. Но на сей раз сон продолжился. Ослепительная картина в духе Рериха растревожила: при входе в атмосферу комета, как и положено космическим телам, вдруг вспыхнула. Ослепила своим жгучим сиянием всё живое на Земле. После этого сновидения я проснулся в холодном поту. И ещё долго курил у открытого окна, переводя дух.
А потом выходил в тамбур размяться. Редкие пассажиры вагона, осевшие в голове железного тела, подобно мне не горели желанием выходить в коридор. Всеобщее нежелание контактировать сохранялось всё то время, пока мы делили громадную коробчонку. Посмолив, я быстро возвращался. И как только завиделись высокие трубы цементного завода, выбрасывающие в стылую северную ночь белые столбы, я понял — путь мой почти завершён. Ведь от Янь-Лотша до атхашских шахт рукой подать.
И вот, усталым от недельного сидения и лежания, я ступил на железнодорожный вокзал. Он, впрочем, соответствовал месту и времени. Малый перрон и зал с невзрачной плиткой брежневской эпохи навевали настроение безделья, будили тоску. Нехорошие мысли о нескончаемости такого безнадёжного положения дел просыпались следом.
Отсутствие живых душ и ущербность огней далёкого Янь-Лотша, расположившегося на севере-востоке необъятной, почти сковали всепоглощающей обречённостью. Но сюда я прибыл не помогать смерти делать её работу: умирать душой и уж тем более телом не собирался. Только не у чёрта на его драных куличках.
На дворе — холодная ночь. Но ещё чуть-чуть и станет ощутимо дыхание рассвета. Как и положено при вокзалах, стоянка такси находилась прямо под носом. Однако на ней никого не было. Пришлось сходить в круглосуточный магазинчик и купить липких пирожков с чаем. Когда зардело прямо за трубами, видневшимся с любой точки крохотного городка, подкатило старенькое такси.
Усатый и грузный водитель удивился одинокому пассажиру, которого раньше не видел. Спросил, откуда приехал. Без особого желания поддерживать беседу, я назвал свой город и бомбила присвистнул. И стал суетливо спрашивать, какая нелёгкая принесла в их дыру. Пришлось лгать: нахрен знать этому местному, что я сталкер, планирующий влезть в знаменитые шахты.
К тому же это частная территория и проблемы с законом мне ни к чему. Потому сказал, что приехал навестить дальнего родственника, доживающего в Янь-Лотше свой век. Было видно, что водитель удовлетворился ответом и даже как-то посерьёзнел. И всю недолгую дорогу до гостиницы рассказывал, как стало невозможно жить в этом городе из-за треклятого цементного завода.
— Кругом, етить его налево, всё белым-бело из-за цементной пыли. А ведь тут, на Севере, красок жизни и так не шибко водилось!..
И продолжал сокрушаться, что всё кругом иссине-серое из года в год. И тут же дополнял свой эмоциональный рассказ:
— Раньше, в царское и даже советское время, Янь-Лотш воспринимался людьми по-особому. Спросишь как? А я отвечу. За таинственное поселение держали городок. Бывшее в старину в управлении, ни много ни мало, у потомков монгольских шаманов! Говорят, от них и странное название пошло. Интересно? Ещё бы! И чего их дети на этой земле только не делали…
Мужик суетился и вдруг станцевал пальцами в кармашке. Подержал найденное в прикуривателе и важно засмолился:
— Ещё кое-что знаю. Дед рассказывал… Бывало, к Янь-Лотшу нашему люди тянулись, как в Иерусалим. С мистическим рвением ехали поглядеть да пожить. Разве что цели у них разнились: кто-то для того, чтобы насладиться природой и отдохнуть. Другие останавливались в Янь-Лотше для изучения диких краёв. А третьи, в лице столичной интеллигенции, искали приключений в духе франтизма…
— Романтизма, — поправил я занимательного рассказчика.
— Как? Да, романтизма. Это ты верно подметил, — согласился тот.
Ещё покурил, призадумался. И продолжил:
— Помню, дед мой так говорил: «Это было, когда мода на русский Север занимала головы художников и поэтов». Во! Какой-то там Брахт даже приезжал выписывать наш верещатник. А он тут — кругом. Красота! Да что «когда-когда»… Рериховцы и сейчас запросто с ума сведут. Любят они по Северу шляться и жизни учить. А уж как раньше им было просто неразумное население дурачить страшно и подумать.
Так вот без передыху водитель и вспоминал, чему его дедуля о городке науськивал. В пути я взял у таксиста номерок. Сказал, что планирую съездить в пару местечек. Но пока не говорил, куда именно. Ему-то всё равно, куда везти — абы деньги платил. Думаю, не заартачиться, к атхашскому посёлку довезёт.
Я уже и историю придумал, если начнёт давать заднюю. Скажу, что я фотограф. Даже не совру, что пофоткать приехал. Мол, я же из-за родственника тут. А заодно, вот, собрался увековечить городок и северные пейзажи с помощью фототехники. Красиво ведь тут! И пусть только попробует засомневаться.
Таксист довёз до хиленькой одноимённой гостиницы. В ней без вопросов, но с любопытством в глазах сдали комнату. Про комфорт сказать нечего — его попросту не было. Да и кому нужно останавливаться в богом забытом Янь-Лотше? Койка, стул и стол. Что ещё нужно старому сталкеру?
По приходу скинул походный рюкзак, в котором покоились фотоаппарат, охотничий «глок» с парочкой магазинов, финка НКВД, аптечка, а ещё верёвка с фонариками: ручным и налобным. Пистолет же, ясень пень, нужен от диких людей. Нож — для разрезания туш. А верёвка чтобы вязать местных девок. Смешно, согласен.
Но поверьте: там где я лазал, это пригождалось не раз. Не то чтобы я невесть какой стрелок или часто пользуюсь ножом, просто вооружён — значит спокоен. Это я ещё в самом начале уяснил, когда нарики на хвост садились. Всякой падле, бля, любопытно, куда это я лезу. А мне будто с хвостом спокойно!..
Им-то похер: они мозговнёй на Альфе-Центавре, а телом за мной тянутся. Вот я их и пугал «глоком», а они крысами разбегались. С тех пор верен своему принципу всегда брать с собой оружие и другие ништяки, которые могут спасти жизнь. После принятия душа поехал искать столовую. Оказалось, кроме заводской едальни иных и нет.
Пообедав с местными работниками, которые косились на меня совершенно бесстыдно, пошёл гулять по незнакомому городу. Уверенная походка, нож в берце и внимательность: вот всё, что нужно любому мужику, решившему покорить пресловутый русский Север. Кстати, из-за недостатка солнечного света тут рано темнеет. Потому пролазив несколько часов по городу, я узнал, что цементный завод тут — градообразующее предприятие.
Несколько магазинов, парк из трёх кустов и не шибко долгая череда хрущёвок с карьерами — вот и всё, что стоило упомянуть. Странно, что Янь-Лотш вообще считается городом. Но его скромные масштабы не помешали наделать прорву добротных фотографий. Готов поспорить: за них в лучшие годы бы подрались лайбахи с раммами и обрушающимися новостройками.
Удивительно, но городок к настоящему моменту растерял всё то очарование, о котором заливал бомбила. Очевидно, связь истории где-то безвозвратно оборвалась. А может россказни о городе — лишь бредни местного жителя? Который придумал столь романтический образ только ради того, чтобы хоть как-то возвысить свой богом забытый Янь-Лотш.
С первыми сумерками я вернулся в номер, совершенно не заплутав. И ещё раз поблагодарил память, которая фиксировала улицы и дороги с поразительной точностью. С такой и захочешь заблудиться, не сможешь. Собравшись, я набрал взятый номерок. Таксист спросил, куда поедем. Сказал, что хочу поискать кадр по ту сторону завода, мимо которого как раз шла дорога в сторону медных залежей. Он что-то квакнул, но приехал быстро.
Пока ехали, много спрашивал про фотографию как искусство. Мол, его племянник однажды съездил в Питер. И такого там насмотрелся, что всерьёз занялся фотографией. Назвал имя, спросил, не знаю ли такого. На что я, конечно, ответил отрицательно. Начал описывать его. Мол, с длинными волосами ходит — как такого не знать? Как будто на весь Питер один лишь его племяш ходит с патлами!.. Но водила не сдавался и донимал племянником:
— Эдакий хипарь, любитель психоделического рока. Он ещё любит в рубашках ходить и на байк копит. Работает журналистом в «Питерской правде». Сказал, что однажды его в каком-то известном «виниловом» магазине с Бутусовым перепутали. Пока автограф не дал, не отпустили к Авроре.
Мои «нет, не знаю», сказанные железно и неоднократно, таксиста всё равно не убедили. Вот до каких крайностей может дойти бомбила у чёрта на херу!.. Для вида и складности истории предложил остановить у завода. Мол, такую суровую окружающую красотищу грех пропустить.
Быстро сняв несколько «суровых» планов, попросил подъехать чуть дальше, чтобы стать за могучими печами. Споймав ещё несколько кадров, начал спрашивать об атхашских шахтах. Мол, говорят, у вас есть такие. Любопытно, все дела. Хотел бы взглянуть. На удивление, водитель легко просиял и даже как-то ехидно улыбнулся. А потом ответил:
— Почему бы и нет? Шахты действительно любопытные. В некотором роде даже таинственные. Насколько знаю, в них добывали медь. Но недолго. Рудокопы почему-то быстро закрылись. Это и породило в округе домыслы самые разные. На вкус и цвет, что называется. Я выразил ещё большую заинтересованность. И подтвердил — история известная.
— Даже у нас в Питере о ней слышал всякий, так или иначе связанный с горным делом. И многим любителям таинственного история эта залетала в уши. А сами шахты, небось, куда любопытнее этой громкой истории?..
Мужик хмыкнул и засомневался:
— Такую с ними кашу заварили, хоть роман пиши. Навыдумывали всякое, а потом это всякое превратили из мухи в слона. А сами шахты что, ничего интересного: сплошь беспросветные тоннели. То ли дело ахинея вокруг них поднятая. Уверяю: был бы местным, у самого голова лишь о шахтах болела бы. Так тут ими заразились в своё время!.. Но то дело прошлого. От которого, правда, остались глубокие выработки, многие из которых намертво забили.
Я в свою очередь подбрасывал дровишек в топку желанной темы:
— Раз тема гремела, то верно и любопытствующих в шахты лезло немерено?
Собеседник поднял брови в удивлении, будто сам вдруг понял. И выдал:
— А ведь и правда не лазали! На удивление говорили о них все. А вот чтобы ездили к ним — такого не было. Что, конечно же, странно. Их хорошо законсервировали. Потому толку от того, что будешь искать лаз, нет. Как и от простого созерцания многочисленных входов.
Оставалось только согласиться. Хотя для себя подметил, что деталь эта воистину странная. А потом беседа заглохла сама собой. Вскоре завод помахал на прощание белизной своих труб: настолько мы от него отдалились. Теперь повсюду раскинулась та самая холмистая местность, которую я ещё на карте подметил. Её разбавляли вересковая пустошь и плато, стеснённые крутыми предгорьями. Значит, точна карта, не соврала. Очень скоро вдали завиделись частные домики. Они стояли на высоком холме, который тянулся вдаль, укрываясь от глаз.
— Посёлок, — тихо и без эмоций просвистел водила.
Да, это был он. Я сразу насел на мужика:
— Скажите, он ведь тоже брошен, раз в шахтах никто не трудится?
— Логично. Как только работы свернули, так сразу все и уехали. Насколько знаю, кто-то из горняков уехал раньше. Но кто-то ещё оставался завершать консервацию. И как только запечатали всё, фьють — ушмыгнули.
— Словом, также быстро разъехались, как и начали всё это.
— Твоя правда. У этих ребят всё быстро делается, когда вопрос о деньгах.
— А вы уверены, что все разъехались? Домики, вроде, не самыми одинокими кажутся.
— А то не уверен! Кому там жить, на горке долбанной? Сам там не был и близких не имею, которые там жили и которые могли рассказать чего, но вот я слышал, что нет там никого. Хотя тогда почему, насколько опять же известно, наши власти туда свет, газ и воду проводят.
— Значит, кто-то остался и живёт.
— Получается, так. Вот только странно всё это… Я про удобства услышал от местных шалопаев. Они в городок-то однажды лазали, в дома проникали. Тоже мне: содержать брошенный посёлок, когда в Янь-Лотше квартиры бывают в зиму не топлены! Задолженности у них… Вы, сука, брошенный посёлок содержите! И нахера?.. Ты уж прости меня, наболело. Много вопросов к местной верхушке есть. И не только у меня — у всего люда честного. Словом, бордель в нашем стареньком городке развели. Ещё завод этот херов всех травит… А по нормам-то — всё чики-пуки!..
И чтобы ещё чего не ляпнуть ругательного, водитель поспешно закурил и поддал газку. Очевидно, дребезжание старенькой машинки отвлекло от негодующих мыслей. Минуты шли томительно и лишь подчёркивали повисшую недосказанность касательно произвола властей. И чтобы хоть как-то вернуться на рельсы беседы, я продолжил тему с посёлком:
— Не местный я, трудно судить. Но с ваших слов дела, видно, дерьмово обстоят. Но как думаете, сколько в поселении живёт человек? И кто? Неужели некоторые не успели ещё перебраться? Странно представить одинокого шахтёра, снующего по этой горе.
— Может и остался кто. Хотя на кой?.. Они все, я ж говорил, оттуда поуезжали, когда лавочку прикрыли. Но, положим, жили там семьями. Слышал, не? Их там семьями расселили и семьями же съезжали, хоть и не все одномоментно. Может больные какие остались, которых компания ещё не пристроила.
— Редкие старики да нелюдимые чудики? — пошутил я, не подобрав лучшего варианта.
— Ну это вряд ли. Там же одни трудяги жили. Ну пускай ещё с жёнами, с детьми малыми. Кто ещё? Кот, собака. Старики говоришь? А что им там делать? Они же не трудятся. Это ж не печки-лавочки ваять. Хотя и для этого здоровье нужно.
Таксист ехал медленно и нехотя. То ли мыслю подбирал, то ли попросту соскучился по живому общению. И потому растягивал удовольствие.
— А ведь знаешь… — внезапно начал он. — Я вот чё подумал: в округе деревни когда-то были. Причём ближе к шахтам, к посёлку этому. Ну, вокруг этого холма, где болота нет, их было больше. Некоторые почти у самого подножия ютились. Может оттуда старцы переселились? Ты же смотри-ка: домики хоть и частные, но просторные. Отчего не жить? Всяко лучше, чем в старых хибарах.
— Звучит логично. И этой теорией закрывается вопрос с поддержкой посёлка.
— Таки да… — мужик призадумался и снова полез за сигаркой. — А ведь и правда всё сходится. Значит, не такие уж сукины дети эти наши руководители, хер им в печёнку! Тогда беру свои слова в зад. Старикам помогать нужно — это святое. Я по своему батяне скажу, что…
Внезапно я как-то утомился и уже не слушал водителя. Пока ехали, созерцая безжизненные, покрытые то ли инеем, то ли цементной пылью пейзажи, мне делалось дурно. Голова отчего-то кружилась так сильно, будто в люльке качали. Больно не было, но ощущение, будто во сне тонешь или летишь. Всё тело медленно и уверенно болталось из стороны в сторону.
Таксиста, как мне казалось, качало тоже. Отчего машину стало водить по дороге с опасной тенденцией съехать в кювет. И только я хотел сказать мужику, что за выкрутасы он демонстрирует, как накатило некое забвение. Под колёсами послышалось хлюпанье. Я успел увидеть капли воды на лобовом. А потом таксу вдруг повело плавно, как на аттракционах. Кузов стал скрипеть, усаживаться, сжиматься.
Вода мгновенно добралась до крыши. Всё было как в тумане. До тошноты закружилась голова. Откуда ни возьмись, огромное бревно с длинными ветками проплыло мимо. Дальше трудно объяснить, что ещё я увидел. До ужаса странно, но готов поклясться, что следом за гигантским чёрным бревном, держась за гибкие и тонкие ветви, растянувшиеся на многие метры, плыл посиневший и голый мальчуган.
А потом окна треснули и вода добралась до ушей, носа. Я вконец растерялся и стал тонуть. Странное наваждение прошло также неожиданно, как и затуманило разум. Очевидно, я проснулся в стоящем авто. Водила не двигался и смотрел через лобовое на две широкие, разъезженные дороги. Одна вела в сторону холма, путаясь у подножия. Другая шла в обход, к шахтам.
— Уже? Быстро мы. И как-то незаметно…
— Ты уснул. Укачало и уснул. Тут такое бывает. Особенно после речки. А ещё нашим широтам, говорят, особенно достаётся от магнитных бурь. Поди разбери, кто виноват. Местность сам вишь какая неровная. Волны эти магнитные и укрывают нас одеялом. Это я привыкший, хоть самому дурно сделалось. А уж ты и вовсе приезжий… Не мудрено.
— Как странно… — только и нашёлся я. — Я и правда начал замечать странное, пока не отрубился. Ересь какая-то. Со мной такого и не было нигде. И никогда.
— Но и тут тебя не было. Ничего, побудешь — попривыкнешь. Дело это наживное.
— И часто гости у вас так… Засыпают?
— Частенько, говорят. Но при мне ты — первый.
Разбирались с этой проблемой не смотря друг на друга. Всё наше внимание приковал высоченный холм, оказавшийся гораздо больше вблизи, нежели с окраин Янь-Лотша. Что же, вот гора и предстала предо мною всей своею чарующей высью. Её крутой, бугристый и ущербный склон, подобно лицу Святогора, выражал стародавнюю печаль по делам земным.
Тронутые диким вереском и кустами посохшей смородины бугры, казалось, запросто могли вздрогнуть и приподняться, явив путникам громадные и усталые очи. А наверху, широченным шлемом витязя покоился брошенный посёлок, дома которого облюбовало обветренное время и безмолвное, мазутное вороньё. А что за ним? Долгожданная сеть глубоких шахт, до которых рукой подать. Но помня о старике с форума, я попросил подъехать к холму чуть ближе, оставив распутье позади.
— Разве не шахты хотел посмотреть? — безучастно спросил бомбила, словно под гипнозом.
— Честно признаюсь, хотел. Но и до них очередь дойдёт. Ваш посёлок не менее любопытен.
— Ждать?
— Не стоит. Номерок имеется.
— Тут связь барахлит. Если что, пробуй наверху — должно словить.
Я вышел из машины и кивнул таксисту. Он махнул рукой. И медленно, но верно умчался прочь, овеваемый пылью, принесённой сюда степными ветрами. В округе удивляло всё: сочетание пустоши с изгибами плато, взгорьями и далёкой, чарующей степью, усыпанной нежным вересковым цветом. И вселенская тишина, которой даже дыхание претит.
Невозможно вообразить, что некогда тут, совсем рядышком с этими древними бугристыми холмами, коих вокруг щедро рассыпано дланью создателя, кипела работа. Да ещё какая! Огромные буровые машины резали твердь, впуская за собой в лоно земли сотни горняков с тяжёлыми кирками.
А там, где требовался нещадный и скорый подход, производили взрывы. Энергия тротиловых шашек, украшенная пламенем, с жаром и грубостью насильника сокрушала тело земли, уродовала саму кожу планеты. Да, покой ей только снился. Сама земля выла от боли и терзаний, которые требовались ради блага людского вида. Я поднялся по уже давно оползшему склону, который был когда-то основной дорогой к поселению.
По нему ездили грузовые машины и могучая техника для шахтёрского дела. Но теперь по ней едва ли проедет танк. Но человеку всё нипочём — он маленький, он не увязнет. Перепрыгивая с камня на камень, с твёрдой почвы на глиняные пласты, я поднимался по щекам и носу Святогора. Да, по обеим сторонам чудного холма никаких следов масштабных работ: едва заметная почва с боков виднелась девственно целой.
Бросались в глаза лишь бурые пятна застылых от многолетья топей. Но уже, силами затяжных ливней, кое-где виднелись засвежевшие заводи, обещавшие в неизбежном будущем утянуть невнимательного путника. Определённо, шахты ждут меня на той стороне. Ведь в этой обозримой части тревожить землю было бы тщетно: реденький и сухой глиняный грунт ненадёжен. И даже лжив — ничего за ним нет. Одни лишь топкие болота да кротовые царства.
Всход оказался легче, чем ощущался вначале. Удивительным образом шёл я без труда, словно восходил на почти горизонтальную лестницу. Изредка оступался на камнях, будто не попадал в лесенные деревяшки. Но силы не иссякали, несмотря на высоту, которую было необычайно трудно измерить. Но всякий путь имеет конец. Очень скоро я поравнялся с первыми дверями частных домов, выставленных по обеим сторонам некоего подобия улицы.
Их козырьки были низкими, как и сами строения. А покатые крыши, местами проваленные, чернили лазурь неба. Наверху оказалось сложно поверить, что стоишь на сплюснутой и крутой горе. Ничто, кроме упавшего горизонта, который отдавал ненормальностью, не выдавало холмистого положения дел. Додумались же строить посёлок на горе. И на этот раз абсурдность этого решения казалась возведённой в квадрат.
Но вспомнив о ненадёжной почве вокруг холма и залежах сразу за ним, решение это показалось единственно верным. Ожидаемо, ни одной души не встретилось, пока я осторожно шагал меж домов. Всё сплошь застыло во времени и навсегда вмёрзло в него. Безусловно, я оказался в умершем городе, коих успел насмотреться за свою сталкерскую карьеру. Но этот меня поразил по-своему.
Хибары, бывшие некогда крепенькими домиками, сбросили тяготу крыш, обнажив остов сгнивших и разваленных стен. Многие из домов попрятали вороньё. Напрочь сгоревшие, они казались нарисованным детской рукою порталом — косыми вратами в чёрную материю космоса. Только чёрные вороны не боялись окружающей тьмы. Отвыкшие от людей птицы бестолково суетились и лениво хлопали крыльями, спасая тощие тела от приближающегося чужака.
Тихо летом. Но тут, на Севере, оно походит на осень. Лишь ветер свищет и колышет редкие кусты с хиленькими деревьями, невесть как взросшими на этой возвышенности. Прошёл вглубь меж строений и стало очевидно, что домики простаивают. Другие покосились. Ну а третьи закономерно бросили дурное и слегли грудою. Лишь в одном из них, поодаль от въезда, горел свет. Боже! Это было словно во сне.
Никогда не забуду этой сказочной картины: осеянное светом окошко посреди всеми забытого места. Притом из такой сказки казалось наблюдаемое, в которую бы вам не захотелось попасть. Сперва, на подходе к дому, я щурился и щипался, всё время оборачиваясь и тревожась чего-то. Поднялся ветер, засвистел в уши. Пока я шёл, не верил увиденному в проёме низенького оконца.
Откуда тут люди? Кто и почему мог остаться? Неужели с таксистом рассудили верно? И только потом вспомнил о дедушке с сайта. Неужели старый шахтёр не соврал? Пока я подкрадывался, внутри жилища никто не суетился. Но свет горел. Словно некто решил поиграть в бабку-ёжку с заплутавшим путником. «Будь как дома путник, я ни в чём не откажу…» — только и вспомнилось мне, пока жёлтый свет в окне неотвязно приманивал.
Домик же был самым маленьким на горе. Но и самым цивильным среди остальных. Подобные этому остались ещё по деревням большой необъятной, в которых назло всем пожившие люди не собираются отживать своё. Словом, уход виделся в скошенной траве у стен и чистых стёклах в рамах. «Призраки не умеют мыть окна» — правильно рассудил я. И подкрался к двери.
Однако заглянуть внутрь сквозь чистейшие окна или приоткрыть дверцу не удалось: меня вмиг обнаружили и дверь распахнулась сама. Дуло охотничьего ружья закрыло лицо его направившего. Я лишь успел подметить худющие, венозные руки хозяина, прежде чем он заговорил:
— На гору, небось, на четвереньках вполз?
И рассмеялся скрипуче, словно медведь нагнул хвою. Глупо ухмыльнувшись, я счёл уместным опустить руки и подняться, несмотря на взведённые нервы. И хотя я был готов на всё, чутьё подсказывало, что боевой дед — лишь старый затейник, а не убийца. Передо мною стоял, точнее не описать, старик Мухомор из сказки!.. Сухой и долговязый, он напомнил многометровую колодезную оглоблю-противовес, которой на Руси поднимали вёдра до изобретения рычажного механизма.
И такой косматый был этот Мухомор, что не разглядеть ни откуда волосы начинаются, ни куда они вознамерились расти. Всё на нём, и пух и волос, взросло пышным бурьяном. И растительность эта, отчего-то мокрая и живая, еле мерцала как чешуя на снегу. Будто смотрел на утопленника через запрудившую пелену. Словом, не старче это был вовсе, а обмокшее пугало из детской мастерской.
Как не пытался увидеть очи его мудрые, видел лишь брови водопадом спадающие. И вот вышла луна и показала деда в ночи. Весь вид его враз представился намокшим грибом, белесая ткань которого смочилась и повисла под шляпкой. И всё в нём виделось странным, плавающим. И облик старика просвечивался при лунном свете.
— Здрав будь, папаша. Никак вора приметили? Иль грабителя? — отчего-то дерзнул я, твёрдо веруя, что старик не терпит слабостей.
— Кыштымского карлика приметил, — решительно отчеканил дед.
Я даже засомневался, ошибся ли он: до того всё виделось чужеродным.
Старик лениво убрал из под ресниц гостя ружьишко, отчего захотелось проморгаться.
— А теперь гляжусь, вона, не его на мушку взял. А того безумца, который бросил цивилизацию ради проклятых шахт.
Говорил отшельник не только глухо, но и через силу. Словно бы за свою ветхую жизнь в одиночестве напрочь разучился языком ворочать. А тут, вдруг, на тебе — пришлось.
— А вы, дедушка, и правда необычный. Мало того, что тут взаправду живёте, так ещё и догадливы сверх меры. Да, это я, приятно познакомиться.
Неожиданно для себя я отбил театральный поклон.
— Да будет тебе, бармалей, — махнул старче сухою рукой-веткою. — Во с какой сумой притопал! Пущай ноги со спиною отдохнут. Хади в хату, а то волки ногонют.
Пришлось повиноваться. Старик огляделся по сторонами, выглядывая этих самых волков. И пшикнув на одиноких ворон, хлопнул за собою дверью, глухо опрокинул засов.
— А что, — начал я, — волки и правда докучают?
Старик не спешил с ответом. Еле повесил в сенях ружьё и дубовато подтолкнул к кухне. Уже с порога учуялся ароматный ужин. Кстати, при свечах дед перестал напоминать гриб. А волосы его оказались сухи, хоть по-прежнему переливались.
— Вас, дедушка, как величать?
— Виталием Палычем. Можно по имени. А тебя — рядовой шутник?
— Сашей.
Виталий оттопырил ухо.
— Как Македонского, значит?
— Если сподручней, можете и так называть.
Сверил взглядом, хмыкнул и отвесил ехидно:
— Кожей не вышел: белый как снег. А смелости в тебе — с фалангу македонского пальца. Я ж заметил: от ружья моего чуть портки не обделал. Но стоит отдать должное: сдюжил, хоть и спужался.
— В отличие от волков, Виталий Палыч, — решил я укорить Мухомора в отместку за нелестную характеристику. — Они, позвольте угадаю, заходят на крыльцо регулярно. Небось и в окна заглядывают, рожицы корчат? Потому что не видят в дуле ничего кроме соли. А, дедушка?
Хозяина эти слова будто и не задели. Не обращая на колкости внимания, он снова взглянул в окна, явно ожидая наглых зверей. И вдруг шустро завесил их, будто решение это спасёт от прихода четвероногих гостей.
— Волки… Сейчас хоть и редкими ночами собираются, однако здоровыми такими стаями, — дедушка развёл руками и скрипуче продолжил. — Чаще в мороз, когда совсем голодно. Может, животина какая с полей от них сюда забегает? Но кроме них другого зверя не видывал. Вот и думаю, что за мной приходят. Усядутся под окнами и воют, зовут. Словом, к самому дому теперь подходят. Не то что раньше: чули, твари, человечью злобу! Когда с женою жил, царствие ей небесное, она их ещё как гоняла… Бывало глазищами зыркнет, а их уже и след простыл! Она у меня ух какая баба была — с норовом! Оттого и боялись нас. А теперь к одному мне, слабому и трухлявому, попривыкли. И как усядутся стаями, хрен прогонишь. Остаётся только выстреливать, каб напугать. Так вот, в основном ночью приходят. А темно, хоть глаз долой. Смотрю в окна — никого. У меня ещё зрение не ахти… А потом луна выйдет и клыки засверкают. И сам думай, как тут жить, когда воют: в полусне хоть на стену со страху лезь. А как встанешь — ни одного толком не видать. Только напугаешься до усрачки. Но страшно лишь по-началу было. Хочешь не хочешь, а привыкнешь.
Осторожной, сгорбленной походкой Палыч подошёл к раковине умыться. И сделал это пугающе: закоченелым трупом сгорбился перед умывальником и ополоснулся водой топорно и неловко, визжа вентилями.
— Вы дедушка, небось, сами волка пугаете… Волосатостью.
— Ты брось мне эти шуточки, — вдруг встрепенулся Виталий. — Я те пелёнок не менял. Скажи лучше, за стол сядешь? Или земли наелся, пока лез?
— Простите, это я перенервничал от ружья. Не каждый день, знаете ли.
— Во-во! Не каждый день, знаешь ли, к двери детина крадётся.
Тянуло на разговор. Притом на самый несерьёзный. Нервничал ещё изрядно, хоть сценка на пороге, кажется, уж верно кончилась.
— А вы молодчик. В возрасте предусмотрительность важнее сладких снов. Тем более в такой глуши.
— Ты мою глушь не трогай. Вам, молодым, абы языком почесать бестолку. Ты есть-то будешь?
— Не откажусь. И, спасибо.
Старичок жестом пригласил к столу, на котором покоились: тарелки с ложкой, полная стопка, стакан с чаем и кастрюля, из которой поднимался пар.
— Не спеши благодарить. Давно один живу, себе абы как стряпаю: лишь бы живот обмануть.
Палыч погладил себя по впалому животу и продолжил:
— Не понравится ещё, за волком пойдёшь, сжарим. А сам я до тебя поел. А ты накладывай себе в эту тарелку.
Дед указал на чистую деревянную миску с такой же ложкой. Ужин у одинокого старца получился горячим и ароматным. Ничего необычного: картофель с печёнкой и подливой, салат и чай в гранёном стакане. И от водочки я не отказался. В первую очередь, потому что несмотря на уют, было мне зябко. Но скоро я согрелся и понял, что всё у деда, как оказалось, было. Не побирался он и не бомжевал. Дом изнутри такой же обжитый и простой, как и снаружи.
Чувствовалась хозяйская рука. Ковры на стенах, советские люстры, высокие пороги. Уютная, в общем, обитель. Потому нельзя было сказать, что владелец — человек с прибабахом. Вот только как раз всё это дичайше смущало: как в такой глуши, далеко за городом, этому закоченелому деду, — а ведь машины у дома я не видел! — удавалось поддерживать хату в таком комфорте совсем одному, на этой богом забытой горе, в которую ещё продукты таскать нужно?!
Я уже не говорю про покос травы и оборону от хищников. Может тут и медведи водятся? Или ему ещё кто помогает? А вдруг он вообще на этой горе не один?.. Но от его тягучего, пускай и скрипучего голоса становилось покойно, а веки тяжелели. Вопросы же мигом теряли актуальность и тут же забывались.
— Экий вы, Виталий Палыч, заботливый и юморной, — только и лепетал я, расслабленный вкусной едою и обжигающей водкой. — Видит бог, сладим. Говорите за волком идти, коли ужин скверный? Так знайте: ужин — моё почтение! А что до животинки… Без вас на зверя не решусь. Привычки нету!
— Ты мне это… Не очень тут. И всуе не надо, не положено.
В его голосе послышался укор и даже раздражённость.
— Чего не предупредивши явился?
— И всё-таки не рады, — протянул я.
И сам не знаю зачем. Разозлить что-ли хотел? И продолжил:
— Оружие человека не обманывает?
— Слушай, милок, ты можешь не паясничать?
И тут я, чувствуя вкус к беседе, распустился, словно захмелел:
— Простите, дедушка, просто очень уж вкусно поел. Настроение поднялось. Поймите, я сюда поднимался как на Голгофу. Ну, то бишь, в последний путь. Не в смысле, что помру отчего, нет. Но с мыслью, что жизнь не будет прежней. И вас не ожидал встретить. И думал, к какой всеми забытой тайне я прикоснулся, какое великое молчание нарушил… А потом ваш домик увидел, свет в оконце и даже не поверил. Думал, споткнулся где, ударился головою и рухнул на склоне. Уснул и вот, смотрю сон. А нет. Как стал себя щипать, понял, что не во сне я. А потом решил к вам заглянуть. А вышло, что заглянул в дуло. Скажите честно, дробь хоть была?
— Найдётся, коли на вопросы по-еврейски отвечать не перестанешь.
— Вопросов больше не имею.
Улыбнулся я и поднял ладони. А потом добродушно поведал:
— Я-то чего пришёл, собственно… В разведку ходил.
— Слишком шумно ходил. Но ты продолжай.
— Ну, разведку местности, так сказать, провести хотел.
— Хорошо, что за дома не ушёл, за улицу. Оттуда волки приходят.
— Но вы бы меня в обиду не дали.
Старик промолчал.
— План был таков: подняться на Голгофу вашу, осмотреться и сходить к шахтам. Но без фанатизма, одним глазком.
— А приехал на чём?
— На такси. Попался один, на разговоры охотник. Но я его отправил. Сказал, наберу, как кончу гулять.
— И пропал бы. Связи тут никакой. Хоть мы и на горе. Аномальная зона. Так издавна было что в Янь-Лотше, что в тутошних сёлах.
Я проверил смартфон и слова хозяина подтвердились: сигнал даже не моргает. Глухо, как под Саркофагом.
— Ну, пешком бы дошёл, — не унимался я. — Тут недалеко.
— Не дошёл бы. Тут тебе не променад.
— Волки, угадал?
— Они самые, финку им в челюсть…
— Ну, заночевал бы на крыше какой. Впервой что-ли.
— Ты, видать, малёк с волками дел не имел. Чё думаешь я такой бородатый? Грудь моя многое расскажет. А лицо с медведем виделось.
— При всём уважении, но чудятся в ваших словах сказочки.
— Хрена тебе по губам, коль не веришь. Буду я доказывать всякому сопляку.
Это Виталий натурально рубанул с плеча, отчего сердце моё дрогнуло. Но тело вида не подало. Нервный попался старичок: надобно ухо востро держать.
— Я тут не первый день живу, — снова отчеканил Палыч не сводя взгляда.
Следовало понизить градус. Да и я тоже разошёлся, в гостях ведь.
— Ладно, дедушка, не серчайте. Просто такие как вы давно вымерли в цивильном мире. Мы там все субтильные.
— Субтильный он… Такие пистолетов не носят.
А папаша-то наблюдательный! Как он в темноте ствол на поясе разглядел? Тут я не струсил и поддел Мухомора:
— А он не для вас. Для медведей. У нас разные весовые категории.
— Всё шутки шутишь.
— Моё лекарство от нервов.
— Не самое плохое. Как и твоё оружие.
— «Глок», француз.
— Какой-то он квадратный. Видать, та ещё пукалка.
— Зато надёжная. И много патронов. И скорострельные. На семь эрцгерцогов хватит.
— Ну-ну, бравый солдат.
Виталий Палыч с трудом встал и сказал:
— Час уже поздний и ты меня, вижу, грабить не собираешься. А потому пора на боковую. Понимаю, у тебя много вопросов, но утро вечера мудренее. Можешь лечь на этом диване, — старик указал на старый диванчик в углу, — туалет у входа, не заплутаешь. Ночи тут холодные, несмотря на батареи. Потому накроешься вон той шубой, что на кресле. Ну, а так… Знаешь, а я не верил, что приедешь. И повернулся с заискивающим взглядом, которым заглянул в самую душу.
— А я не верил, что вы здесь обжились. Хотя, с другой стороны, почему нет? Не умирать же тут.
Хозяин задумался и почему-то улыбнулся.
— Покойной ночи.
И прикрыл за собою дверь спальни.
***
Вновь снится дрожащая комета. Очередное сновидение смотрю на неё с усладой, как на пряник. Видит бог, мальчик во мне ещё жив. И снова твёрдо стою в безвременье, как на мамином платье, укрывшее смуглые колени. Смотрю на белую и горящую гостью со стороны, с хмурого исподлобья. Мальчишеское озорство на моём лице ничуть не изменилось по прошествии лет. Любопытство же моё — неиссякаемо. А она всё летит… К Земле ли? Её гул, едва слышимый, наполняет отчего-то неизъяснимой тревогой. Как и прежде, деловая проходит мимо.
Но что же это?.. Сердце! У неё есть сердце!.. Оно, замеченное почему-то лишь сейчас, живо пульсирует. Отбивает в моих висках вселенский ритм. Опять клонюсь навстречу. Приглядываюсь с целью разглядеть новую и живую деталь. И опять эта родная, пульсирующая строптивица обожгла лицо. Но боль ощутилась слабой, как в малолетстве. Лишь пару упругих слезинок скатились прочь со щеки и упорхнули дрожащими пузырями.
И она, такая постоянная в своём таинственном движении, укрылась частицами. И ослепительно блеснула напоследок. Жар звезды распушил её хвост. А она, непокорная путешественница, лишь поддала в скорости. Устремилась прочь от меня и влюблённых планет, от звёзд, от всяческих глаз. Так и улетела, виляя текучим хвостом на манер белоснежного дракона, которого могла бы оседлать Снежная королева из позабытой, дивной сказки…
III
На холме близ Яль-Лотша петухи не знаменуют рассвет. Вместо них взвыли волки, чего поутру обыкновенно не ожидаешь. Слез с дивана, отвесил занавеску и увидел только облезлый хвост, исчезнувший из поля зрения.
— За ним не ходи. Там их — тьма.
Ледяной голос Виталия Палыча излучал не догадку, но знание. Оказалось, хозяин сидел у входа на лаве с ружьём, поглядывая за волчьим племенем через окошко.
— А вы, батюшка, никак молодость вспомнили, на посту просидевши?
— Они, чтоб знал, выманивают человека. Это не обычные волки. Как-то по глупости и я чуть не сгинул в их пасти. Выбежал на крыльцо, думал, застрелю тварину, которая в одиночку под дверью скреблась. А волчара раз — прочь от меня псом шелудивым. Я за ним. Не успел до соседнего дома добежать, как суки изо всех щелей полезли. Чуть не сцапали… Еле ноги унёс. Таиться, видишь, научились. Разведчика посылать. Он же и наживка. Наживка на дурака.
Ситуация эта, безусловно нешуточная, с утреца да и в хорошем настроении больше позабавила, чем насторожила. Я и решился подколоть старого Мухомора:
— А кто ж дурак тут, дедушка? Кроме вас на горе — никого. Вот к дурости они и привыкли.
— Про себя забыл. И чтоб знал, шутник — они тебя занюхали. Запомнили на всю жизнь. Будешь шастать — про них не забывай. Всегда на хвосте будут. Потому держи ухо востро. Без оружия даже во двор не иди. Я уже повыходил… На себя боюсь смотреться.
— Благодарствую за совет. А почему их не перестрелять? Патронов мало, что ли?
Дед лишь хмыкнул и протянул ружьё.
— На, солдатик, стреляй. Вот только я сдохну быстрее, чем ты хоть одного завалишь.
— Думаете, для красоты ствол ношу?
— Думаю, что ты ещё не понял, куда попал. Я ж тебе сказал, волки эти — особые. Хочешь патроны тратить, трать. Да только не убьёшь ни одного. Зуб даю, не завалишь.
— Это отчего так? Они что, нежить какая?
— Может и нежить. Тут всякое водится… Сколько раз я не всаживал картечь в вожака, он только злей становился. От пуль сволочь бегает шустрее и стаю воплями натравливает. Поверь уж мне, бывалому.
— Коли так, дедушка, то как прикажете шкуру спасать? Или у вас из дома лаз подземный к шахтам скроен? Уж простите за юмор, но без него в этих просторах трудно соображать. Всё как-то не по-людски тут…
— Быстрые ноги — волку на зависть. Слыхал, милок, такую поговорку?
— Неа, слыхал другую. Там тоже про ноги.
— Суть понятна? Но ты не боись: они тут не всегда якшаются. Им тоже жрать надобно. Вона, побегли…
Виталий Палыч привстал с лавки и засмотрелся в окошко. И продолжил учёно:
— Вишь тот лес? Туда они бегают за животникой. Далеко, конечно. Но голодному волку что с того, что далеко. Но коли сели на хвост — беги со всей мочи. И стреляй, коль умеешь. Но ты их, конечно, только раззадоришь. Но пуля как баба: дура и часто сбивает с толку.
— Ну спасибо, дед, воодушевили. Хоть бы сказали на форуме, что вас волки пасут. Я бы может и не приехал.
— Ага, не приехал бы. Такие как ты на месте всё никак не усядутся. Ибо в жопе — жало. Ты ещё не понял, что сам как волк? Доростёшь, поймёшь. Может вылазка в шахты тебя образумит.
Дед еле-еле, но повесил ружьё обратно. И пригласил к столу завтракать кашей.
— Дедушка, а вам правда никто не помогает? Неужели в одиночку хозяйничаете?
— Никто мне нужен. Ещё не сдох и пылью не зарос — значит уже что-то. Но по правде сказать, родня помогает. Косят траву, возят продукты. Им в Янь-Лотше тоже скучно. Вот мы друг друга и навещаем. Ибо одиночество — погибель людская. И не только людская: всё живое тянется к друг дружке. Думаешь, кабы волки поодиночке бегали, выжили бы? Не отвечай, не маленький. Сам научу.
— Старость на зависть, значит. Не хочется даром день божий тратить, хоть у вас и хорошо. Может, сводите к шахтам? Или расскажите чего?
Виталий уселся за стол, вперил в меня взгляд и стал говорить, теребя косматую бороду:
— Экий ты суетной, Саша. Всему свой черёд. Вначале поговорим, а потом и сходим. Мне общение, тебе — приключение. Идёт?
И повели мы беседу о моём хобби. Начали с того, собственно, на кой я сюда припёрся. Старик дивился, что делать мне, здоровому лбу, в городе оказалось нечего. Я ему о том, что с юных годков любил путешествия. И потому очень рано моей страстью стал сталкеризм. Для него услышать про мои шастанья по заброшкам было диковинкой. Потому внимал Палыч как ребёнок: с приоткрытым ртом, полным мальчишеского удивления.
Хозяин хоть и дивился, но, кажется, понял гостя. Я сразу это почувствовал на истории с отцом. Старик хоть и насупился, однако же выслушал молча. И после сказал, что я «кремень, потому что не сломался». Словом, прочувствовал мою одинокую и мятежную душу, которую уж много лет тяготило горе. А после — атхашские шахты.
Потом закономерно перешли на Виталия. О себе он более не рассказал. Но пошёл с козырей — непосредственно с горного дела. Видно было, что глаза дедушки загорелись и речь пошла живее. Сначала он повторил краткую историю, рассказанную в чате. Но с глазу на глаз получилось душевней. Палыч не спешил, смаковал каждое слово. О компании «Атхаш», которая построила этот посёлок и добывала медь, старик ничего толком не слышал. «Фирма как фирма». Дедушка хоть и шахтёр, но «старый-престарый». Раньше, говорит, всё было по-другому.
— Сейчас молодому разобраться в профессии ой как непросто. А старику ко всему прочему ещё и не хочется.
Виталий ещё больше оживился и даже как-то взволновался, когда припомнил молодость. Стал вдруг описывать советское горное дело и то, как всё было также. И одновременно по-иному. Рассказал, что до «Атхаша» в этом районе добывали уголь, которого после Великой Отечественной катастрофически не хватало.
По словам Палыча, на этом трудовом фронте было всё: и трудовые подвиги, и аварии со смертями. Старик завершил повествование хоть и пространно, но красиво: «Имелась страсть к делу!» Пришлось дедушку вернуть на «атхашские рельсы». И он, встрепенувшись, продолжил как ни в чём не бывало:
— В общем, работали атхашовцы. Трудились продуктивно, простоев не было. Но однажды случилась авария — метан рванул. Взрыв жизней не унёс, только масштабную опалубку в забое покорёжил. Но газ шустро откачали. И хотели было обратно работяг засылать, как вскоре из-за взрыва сошли внезапные оползни. А за ними, от чудовищной тяжести, случились многочисленные обвалы породы. Так из одной шахты получилась целая сеть — редкое явление. Но горнякам эта сеть не мешала. К тому же чудом никого не завалило и техники серьёзной в момент чепэ под землёй не было. Поговаривали, так даже лучше стало. Ведь открылись новые коридоры. От обвалов рабочие горизонты только глубже пролегли, а заодно наметились новые. Так и сподручней сталось: не надо было машинами половину долгой работы делать. Ну, там, прокладку тоннелей и шахтных стволов… В одном месте подорвали чутка, в другом просто ковшами расчистили. И вперёд, шахтёры, трудиться с песней! Так работа и продолжилась в ещё больших масштабах.
Меня как током поразило.
— Авария? Но я всё об атхашском деле перерыл — не было про чепэ ничего.
— А кто тебе про чепэ говорит? Слушай внимательно. Жертв не было, значит так, трудовые косяки. Помер бы кто — тогда другое дело. Кто-нить чего и написал бы. А тут серьёзные люди работали. Небось припугнули газетёнку какую, вот те и смолчали про взрыв. Ты дальше слухай. В общем, всякому было очевидно, что денег вбухали много. Говорили, зарплату платили огромную даже по меркам профессии. Что и привлекло многих горняков со всех уголков страны. В Янь-Лотше всем места не хватило. Гостиница там махонькая, сам видел. Потому и посёлок быстро возвели, и шахты выкопали, и техникой лучшей работали. От масштабов дух захватывало. И дело, в общем-то, шло своим чередом. А как добыли всё, что можно было, то шахты и бросили. Вот что я слышал.
Я трепетал от обилия информации и жаждал узнать больше.
— А что по самим шахтам скажите? В какую стоит лезть, в какую не стоит? И если под боком обширная сеть, то хочется в такую залезть, в которой быстро не упрёшься в грунт. Понимаете?
Виталий Палыч с улыбкой накрутил ус. И продолжил удивлять:
— Экий ты любопытный и неуемный, милок!.. Так слушай же, что на это скажу. Шахт изначально было немного: несколько крупных и только. Это потом сеть случилась. Но, впрочем, во всех шахтах мало любопытного, кроме жирнющих крыс. Можешь мне поверить. Но есть кое-что поинтересней этой сети. Что-нибудь слышал про штольни? Нет? Конечно же, нет. А они есть. И в них, что поражает даже такого опытного крота, как я, изюминка в следующем: штольни эти были проложены прямо под нашим скудным поселением! Представляешь? Они плетутся прямо под нами! И какие это были штольни по слухам!.. Ладно все сплошь горизонтальные. Однако рыли их так много и так близко друг к другу, что в какой-то момент меж горняками стали ходить разговоры. Какие? Об опасности обрушения посёлка вглубь этой рыхлой горы. Для чего штолен было так много и что в них искали, неизвестно. Ведь всю медь, насколько помню, подняли с соседних выработок. В самих штольнях её быть не могло. Иначе наличие под нами руды изначально бы стало известно специалистам «Атхаша». И тогда первым делом горняки разрыли бы эту гору насквозь. Нет, не в меди дело… Но штольни ведь зачем-то понарыли. Что искали тогда? Узнать бы. Но надо искать проход.
Виталий Палыч накренился ко мне, прищурился. Я лишь руками развёл. Сколько ещё покровов с этой нетривиальной истории сорвёт чудной отшельник? И дед продолжал рвать:
— В посёлке, покуда люди ещё не разъехались, шушукались: в штольнях этих якобы другие драгметаллы добывали, на которые случайно набрели забойщики. Однако эти шахтёры, как говаривали другие, подписали документ о неразглашении. Отработали своё, изрыли холм и разъехались, не проговорившись. Как, впрочем, и остальные тутошние жители. Но потом случилось вот что: бригада горняков, которая не из тех «секретных», что под холмом копошились, а из простых работяг, наткнулась таки на одну из этих секретных штолен. Вот только что они там увидали тоже сталось вмиг строжайшей тайной. И шахтёры эти тоже, к сожалению, попались с зашитыми ртами. Либо им заплатили за молчание, либо хорошенько припугнули. Так или иначе, секрет штолен до сих пор не раскрыт. А когда любопытство местных стало напористым бременем для всей компании, начальство попросту перевело всю бригаду, отклонившуюся от маршрута, трудится на другой конец света. Вишь, всё по канону: нет человека — нет проблемы.
Сказать, что я узнал нечто новое, значит не договорить: узнал ещё и сверхважное! Ведь если дело обстоит действительно так, как рассказал всеведущий Палыч, значит эти штольни запросто могут быть ответом на главный вопрос: почему работы свернули так быстро? Что же в них могло такого тайного делаться? Какие находки в них отыскали?
О том, что гору изрыли, в интернете даже намёком не упоминалось. И не мудрено, коль одних горняков заткнули, а других отправили восвояси. Значит, есть что скрывать деловым дядям. Вот только хозяева сделали ноги, а холм с посёлком и шахтами с собою не унесли. Недоработочка! После этих загадочных штолен терпение моё напрочь иссякло.
— Виталий Палыч, вы — целая кладезь новых и, что главное, бесценных знаний! Ей богу не шучу. Вы, дорогой, ни много ни мало, открыли самый настоящий ящик Пандоры? Понимаете, как это важно для меня? Штольни! Кто бы мог вообразить?.. Но позвольте внаглую спросить: откуда вы столько знаете о местных работах, если сами в них не участвовали? Я понимаю: слухи слухами. Но неужели это лишь догадки, основанные на россказнях горняков и местных? Уж больно складно поёте, уважаемый.
Конечно, я насел шутливо. Но настойчивость свою показал ясно. А старый горняк и не стал увиливать:
— Это не удивительно, Саша, если помнить, кто я такой. Перед тобой же старый шахтёр! Притом не глупый: очень многое знаю о профессии. Как и про этот край. Я не рассказывал, но в семье моей были сплошь образованные: кругом кандидаты! Только я самоучка: что в жизни, что в шахте. Словом, в трудах прошли мои годы. Жил я в деревне, которой уже, верно, нет. Её и на картах уже, небось, не найти. Потом переехал в Янь-Лотш. А потом война. Отвоевал, как и все, с горем пополам. Потерял всех родственников, но сам выжил. Только не пойму зачем… В общем, вернулся в Янь-Лотш. Промаявшись в городке, отправился сюда поднимать уголь. Оказалось, крепкие руки тут нарасхват. Как в поговорке: где родился, там и пригодился. Так более судьба никуда не забросила: прокуковал всю молодость один, под землёй. И отвечая на твой вопрос, скажу: за жизню свою много знакомств успел заиметь. Товарищи на кухнях, сколько бы не пили, всякий раз вспоминали о трудовой деятельности. А о чём ещё пролетарию говорить? Не о революции же. В общем, как только атхашовцы с посёлка съехали, я сюда и переселился, потому что было дозволено. На место других уехавших работяг сюда перебрались и другие ветераны-труда. Им домики в деревне поддерживать тоже было не с руки. Деньги не те, старость… И одиночество. А в Янь-Лотше только и рады были помочь: так блага цивилизации нам и оставили. Свет вон, вода, электричество есть. А потом все поумирали. Только я остался. И как видишь, блюду свой пост трезво… С ружьём наперевес!
Виталий Палыч хохотнул и опустил голову. Загрустил. И пока я думал о деле, о хозяине этого чудного домика, я вдруг, никогда не замеченный в сострадании, такой щемящей жалостью заразился к старику, что еле удержался, чтобы не вскочить и не обнять этого одинокого, дряхлого горняка. И хорошо, что не кинулся. Потому что в окно демонстративно постучал ворон.
Удивительно громадная и смолистая, отливающая фиолетовым и лазурью, птица уселась на подоконник и заглядывала в окно, клоня головку. Так, своим вторжением она вдребезги разбила ностальгическую атмосферу. Меня такая перемена чувств отчего-то встревожила. Чего ворон хочет? Виталий Палыч же в ответ лишь тряхнул головой. И с характерным ехидством, исподлобья, приподняв косматые брови, спросил:
— Долго истуканом сидеть собрался? Штольни сами себя не покажут.
IV
Пока дед снимал с крючьев ружьё и набивал карманы дробью, я успел нацепить верёвку к поясному крюку на ремне, засунул нож в берц, проверил фонари и заглянул в обойму «глока» — полная.
— В шахту пистолет брать нельзя, милок, — начал поучение Палыч, увидев ствол. — При выстреле есть риск подорвать метан. Он же, в свою очередь, подорвёт стрелявшего идиота. Оружие мы тащим только до входа в шахту, где его и оставим. Внутри живой угрозы нет. А вот волков можно попробовать отогнать, если на хвост сядут.
Что ж, расклад понятен. На всякий пожарный уместил ещё парочку в боковой карман рюкзака, из которого я наловчился доставать магазины не глядя и шустро. Я ж не знаю, сколько их в округе: вдруг нападёт огромная стая. Но судя по рассказу старика, с голодными инфернальными волками и этого может не хватить, коль они пули глотают как крольчатину. Но с лишними патронами всё равно чувствуешь себя уверенней.
В рюкзак же закинул пару баллончиков с люминесцентной краской, чтобы ставить метки: без неё запросто заблудиться под землёй. На шею повесил мобильный цифровик, которым сделал пару кадров с дедом. Шибко не вглядывался, но что-то путёвое снял. Значит, исправна камера. И, заметив на выходе чугунную кочергу, решил и её прихватить. Палыч только согласился. Сказал, доски рвать самое то. Ох и приключение нас ждёт!..
На крыльцо выходили изготовившись. Вот только напрасно позировали. Случилось почти как в той прибаутке, которую можно на наш лад переиначить: «Вышли двое на крыльцо…» Мы-то вышли, а волков вот не встретили. Лишь вороны горделиво восседали на козырьке и заборе. Виталий расслабился и показал им куськину мать. И пошли дальше по «улице». Домики так и лежали грудами. Куда им ещё деваться? Зверь по углам не таился. Старик что-то пробубнил о дурной примете.
И вот подошли к другому склону, за которым раскинулись шахты «Атхаша». Да, они действительно особенные, такие ни с чем не спутать. Огромная площадь некогда масштабных горных работ раскинулась передо мной. И хотя было это место, по сути, карьерами, цветы и сор за многие десятилетия делали свою работу, облагораживая безжизненные глину с песком. Кое-где даже выросли суховатые деревца.
Я, в отличие от Виталия Палыча, не мог налюбоваться дикой красотой. Прилегающая к шахтам территория, в свою очередь, напоминала лунный пейзаж. Только не серый, а раскрашенный. Словно фотографию земного спутника сделали через цветастый фильтр. Земля тут и там пестрила красками и оттенками. Глина мешалась то с чернозёмом, то перебивалась карьерным песком. Всё сплошь земляной торт.
Обозримое ещё напомнило высохшее озеро, дно которого издавна было причудливым домом подводному королевству в каком-то советском мультике. И эти гигантские, глубокие ямы, они же малые карьеры, с высоты пестрили маленькими чёрными точками: входами в шахты. Сделал пару снимков и понял: любая фотография здесь удастся на славу.
— А чтобы в штольни попасть, надобно в какую из них забраться? — спросил я, водя рукою перед собой.
— Думаешь помню? Надобно спуститься и присмотреться, в какую стоит лезть, а в какой лишь верная смерть.
— Ну, дедушка, помирать мне ещё рано. Да и у вас руки не дрожат: вона как волков высматриваете, не опуская ружья.
— Да ну тебя, бармалей. Идём, по той тропке слезем.
И Палыч еле-еле зашагал вниз. От помощи отмахнулся и на каменистой дорожке держался гордо. Как никак, а представитель горного народа! У самого подножия, у коротенькой развилки, ведущей к центральному карьеру, я, как водится за мной, обернулся. И будто заметил на склоне, в оскудевших кустах чернявое движение, мелькнувшее пятном на фоне сумеречного неба.
— Дедушка, там на склоне что-то пробежало. Никак, волки на хвост сели?
Виталий Палыч обернулся следом, прищурился, скрыв очи бровями-космами. И сплюнул.
— Хрена тебе, а не волки. Это кусты шевелятся. Вишь, ветруган поднялся. Да и дни у нас короткие. Поздно мы… Ещё не то померещится.
— А какая разница, если в шахты залезем. В них вряд ли свет божий заглядывает.
— А ты как выходить собрался, умник? На ощупь?
— У меня фонарики есть. Вам главное поближе держаться. Мы быстренько, только туда и обратно.
— Туда и обратно ты в девку будешь. А тут будет, как я скажу. Иначе не полезем. Понял?
— Против батьки в пекло как-то не с руки… Так что ведите, штурман.
Старичок только хмыкнул на это. Некоторое время останавливались у нескольких входов «центральной группы выработок», как выразился старый шахтёр. От них, в теории, можно было попасть почти во все самые глубокие и большие шахты. Жаль только, что они, наряду с другими, оказались основательно забиты широченным досками. И каждая, сволочь, была толщиной с кулак. Но не беда — кочерга должна выломать их к хренам.
— Не передумал, малёк? — начал внезапно дед. — Опасное это дело, в прошлом бродить… А ты ещё молодой — жить да жить. О былом рановато задумываться.
— Всю жизнь в прошлом брожу… В попытке найти себя настоящего. Моменто мори, Виталий Палыч. Уж вам-то не понимать.
Старик лишь махнул рукой и бросил:
— Всё равно же полезешь…
Вскоре дед указал на одну шахту с огромными воротами и, рядышком, входом для людей. По заверению Виталия Палыча это и была главная шахта, послужившая атхашским шахтёрам дольше остальных. Потому её глубина — одна из самых больших.
— Однако ценность её в другом, — начал рассказ старый поводырь. — Дело в том, что она аварийная. Та самая, в которой метан рванул. Шахта эта, как помнишь, взяла да и обвалилась. И открыла горнякам всяческие проходы. Так, старательными трудами шахтёров и образовалась сеть местных шахт, которые теперь больше походят на пещеры. Она-то нам и нужна. С неё в другие запросто попадём, коли нужно будет. А значит — больше осмотрим. Быстрее входы в штольни отыщем.
— Главное не заблудиться, — отозвался я. — И не провалиться куда.
— А мы далеко не пойдём сегодня. Так, на разведку слазим. Ты, если что, меня кликай, если проход какой увидишь. Прежде чем лезть, надобно убедиться, что он надёжный и не рухнет за шиворот.
Я кивнул — звучит толково. Тем более, Виталий Палыч человек опытный, ему виднее. А коли не угадал ветеран, поищем завтра. И послезавтра, если надо. Я никуда не спешу. Так, мои мышцы, орудуя продуктом советского литьевого дела, совершили ожидаемый подвиг: сломали несколько досок. Проём позволил пролезть мне-дылде и старичку Мухоморчику.
V
У входа шахта напоминала взорванный и слепленный заново коридор большой строительной площадки. Поломанные двухэтажные клети, деформированные вагонетки, редкие черенки от лопат, батарейки и прохудившиеся вёдра с ломаными тачанками: вот и всё, что встретило путников. Впереди была лишь густая тьма на многие сотни метров. Внезапной и удивительно железной хваткой дед сжал мой локоть, потянул вниз. И сказал:
— Пистолет сюда клади, рядом с ружьём.
Я молча уложил свою кобуру с «глоком» на камень, у которого дед оставил винтовку. А потом он спросил:
— Зажигалка имеется? Или что-нить с открытым пламенем?
— Есть зажигалка. Но пользоваться не буду, не бойтесь. О метане знаю.
— Знает он… В панике люди себе волосы рвут, глаза выкалывают. Понял к чему веду?
— Не совсем. Что такого может быть в этих одиноких тоннелях, чтобы я зажигалкой воспользовался?
— Лучше тебе не знать. Оставляй тут, потом заберёшь.
— Дедушка, вы…
— Оставляй тут. Иначе сам полезешь. Это не обсуждается.
Я повёл плечами и уступил:
— В чужой монастырь со своим уставом…
И бросил зажигалку рядом с «глоком». Уставился во тьму, упокоившуюся за десятилетия: её следовало потревожить. Сжав кулаки, зашагал навстречу паутине. Фонарики, один на башке, а другой в руке, сразу порезали темноту на лоскуты. И высветили плотную пелену паучьего секрета, сдали напомнивший постиранную простыню.
Снова сделал несколько фотографий заросшего прохода. А дальше пришлось работать ручками. Дед месил паутину аккурат захваченной в последний момент кочергой. Я же достал армейский нож и старался не сильно перегонять медленного Виталия Палыча. Старик начал было рассекать паутину резво, но скоро сдулся. На третьей «простыне» дедушка не сдюжил, опустил руки.
— Ты скажи мне, Сашка, как глубоко намерен спуститься. Чтоб я лишней паутиной руки не мучал.
Фигура Виталия Палыча в свете фонарей ужасала будь здоров: космы его, словно свалявшаяся паутина, скрывала пожухлую плоть. Сгорбленный призрак и заплесневелый труп в одном лице! Ей богу, коли бы один такого встретил — тут же душа в пятки б ушла. И поминай как звали. Но зная своего спутника хоть немного, страшно не было. Я почему-то был уверен: встреть мы в этой выработке зомби, трупак бы сам изговнял портки при одном только взгляде на Виталия Палыча.
— Как глубоко, говорите? От вас зависит. Признавайтесь, где начинается лаз в штольни?
— Если мы в нужную шахту залезли, то недалеко. Я проект в голове прикидываю примерный. И не удивляйся: я за свою жизнь шахт повидал, что твой хер — барышень. Потому уверен, что не дальше и не глубже, чем тут, на верхнем уровне. Ты сам посуди: на кой команду секретных горняков всякий раз по всей шахте гонять, чтобы они в совершенно другие выработки из неё попадали? Нелогично это. И неэффективно.
— Ну, тогда давайте ускоримся. Мне хреновенько тут. И зябко. Не могу попривыкнуть.
— Зябко ему… А ты думал в ад спустишься? Это ещё ничего, Сашка. Как у нас говорили: чем ниже провод, тем крепче холод. А ты что, соколик, такой нервный вообще? Темноты, что ли, боишься?
— Типа того, дедушка. И замкнутых мест. Поэтому, помимо прочего, я тут и брожу. Решился, знаете, одолеть детские слабости.
— Вона что. Ну, вот что я тебе скажу, Саша. Не все детские слабости остаются таковыми. Многие из них растут вместе с нами, превращаясь в большие проблемы.
— Дедушка, вам бы лучше философию студентам толкать, а не на горке сидеть. Или всё-таки вы не Виталий Палыч, а Заратустра?
— Канатного плясуна ещё не хоронил.
— Ого, да вы полны сюрпризов, уважаемый! Чего только не знает ваша отшельническая душа.
Виталий Палыч шёл, молчал и кряхтел, делая частые остановки. И вдруг раздражённо заговорил:
— Стой, соколик. Хрена с два найдём. На сегодня хватит. Идём-идём, а коридоров всё нет. То ли шахта не та, то ли проморгали чего… И чуешь, как затхло стало? Вентиляция скуксилась. Или её тут нафиг никто не налаживал. В общем, дальше кислорода станет ещё меньше. А холода — больше. Уже за руки берёт. А это хреново. Ведь мы штрека или слепого ствола в штольни не отыскали. Я тебе ещё так скажу: глупо без карты шахты на ощупь проверять. Там и заплутать можно. Или того хуже — на метан напороться. Ты же не хочешь задохнуться?
— Я в порядке. Предлагаю ещё полазить. У меня батареек валом. И пока терпимо — не шибко чтоб мёрзну.
— А у меня терпения и здоровья на твои фокусы с хер морозный. Надо подниматься.
— Хоть бы коридорчик в штольни нащупать…
— Без карты нечего и высматривать. Я те напомню, молодчик, про штольни: они были секретные. А это значит, что прямых входов к ним не делали. Слышишь меня?
— Так точно.
Я не терял времени даром и значительно отдалился от Палыча. Ходил в низинке и жадно высматривал какие-нибудь неестественные углубления.
— Так мотай на ус! Попасть в горизонтальные штольни, как понимаю, можно только через витиеватые слепые стволы или, в крайнем случае, штреки. Так что нам ещё заблудиться не хватало! И не забывай, что путь к штольням знали лишь те самые секретные и молчаливые шахтёры, которые ну никак не могли заблудиться. Они знали, что за работу работают. Потому и держали, гады, язык за зубами, чтоб их за ногу!..
Я лишь ухмыльнулся и мы побрели ещё дальше вниз, в утробу царицы тьмы. Следует, кстати, сказать, что по-началу я испытал восторг, смешанный с чувством необъяснимой тревоги. Такие эмоции, наверное, переживают беспокойные люди, случайно зашедшие на незнакомую и неуютную улицу. Но что уж таким поделать — они уже у неё в гостях.
И вот, страх перед очередным неизвестным поворотом нападает на них быстрее, нежели маньяк, затаившийся за углом. И пока они осторожно семенят, оборачиваясь, чёрные закоулки изрезают несчастных тенями. А штакетник чужого домика только лыбится своими зубцами и не думает выводить попавшего в ловушку.
Вскоре, преодолев ещё пару десятков метров, стал ощущать плесень и извечное, казалось, «кап-кап». Температура тут, по ощущениям, приближалась к минус пяти: пар изо рта так и валил. Помню, как испугался, когда у носа первые «призраки» залетали. А вода, капающая тут и там, очень быстро своим звуком стала въедаться в мозг.
На удивление, капельное насилие по отношению к почве сильно отвлекало. Причём с каждым покорённым метром звук от падения влаги оглушительно бил по ушам, становясь всё громче и громче. Вода била так, словно пытали: настолько разболелась голова. «Как-кап» по темечку. Вскоре я перестал слышать наши шаги. Лишь нескончаемые капельки расстреливали матушку-землю. Что же, я и не думал, что будет так напряжно.
Стало душно, на что тело ответило испариной. А холод стал ощутимее сковывать конечности. И нервы вдруг взяли скорее ожидаемого. Паники не случилось, но болящая голова не давала собраться. Попросил деда не суетиться под боком и чутка времени на отдых. Он что-то промямлил, что меня вдруг завело. Всё ему не то!.. Я еле сдержался, чтобы не выругаться на Палыча. Ударил по камню. И зря — рассёк руку.
Но об этом я узнал позже, когда менял батарейки: высветил уже подсохшие кровоподтёки и красную линию на белой коже. Вскоре голову отпустило, но кислорода требовалось всё больше. Неужели входы в штольни размещаются так далеко внизу, где без кислородных баллонов попросту не обойтись? Стала кружиться голова и как итог, рвать. Я сдержал порыв, чего Виталий Палыч не одобрил. Сказал, потом за два раза блевать придётся. Хер с ним, прорвёмся.
Но надо было идти, искать хотя бы намёк на боковые проходы. Вновь перекурили и побрели дальше. Эхо от наших шагов раздавалось по сторонам, залетало во все отверстия и закоулки с обрушившимися или заложенными проходами. Я изрядно опередил старика, вглядываясь в стены. Желание заметить хоть какой-нибудь тоннельчик, за которым бы виднелся путь длинною в фонарь, жгло изнутри. И не позволяло сомнениям взять вверх и сдаться. Нет, я не поверну назад.
— Всё, шабаш! — нарушил тишину дед. — Дальше глупо плутать без карты. Задохнуться или закоченеть такое себе удовольствие. Чуешь меня?
Я, конечно, чул. Но возвращаться не собирался. Сегодня я должен хотя бы найти входы в другие пещеры. Не говоря уже о переходах в секретные штольни.
— Вы, дедушка, поднимайтесь. А я ещё похожу, поищу.
— И долго будешь плутать? Не заметишь, как сознание потеряешь.
— Неа, мне не впервой. До полуночи вернусь. И не бойтесь: я метки ставил, не заблужусь. Да и память у меня хорошая.
— Хозяин-барин. Главное в незнакомые проходы не суйся: мы их завтра посмотрим. А то полезешь сдуру один и угодишь в просек. А из него путь только вниз, в преисподнюю. Мотаешь на ус? И да, если к полуночи не вернёшься, пойду искать твою грешную душу. А если опасность какая, то стреляй. На горе живу — глядишь и услышу.
— Договорились, Виталий Палыч. Вас провести?
— Ещё чего. Я с фонарём своим уж как-нить добреду. Не в первый раз, знаешь ли… Ну, бывай!
Махнув рукой, старый горняк зашагал обратно, уверенно освещая скромный путь наверх. Ну а я, поборов нахлынувшее волнение от одиночества, стал спускаться. Деформированные сыростью склоны породы, напоминавшие в свете фонарей слоёный пирог, то впивались своей твёрдостью в берцы, то крошились. А в самых сырых местах и вовсе разъезжались под ногами как пластилин под детскими пальцами.
Я же, несмотря на характер почвы и некоторую нехватку кислорода (дышать ещё было можно, но давалось это труднее), спускался дальше. Вскоре я повстречал первые рельсы и лесенки из ржавой, но ещё крепкой стали. Осмотр показал, что последние помогали шахтёрам преодолевать крутые и опасные подъёмы. Они помогли и в моём пути, ведущем ещё ниже, в самое сердце шахты.
В самое нутро старой, аварийной выработки, которая таила в собственном теле множество других проходов, покуда не найденных. Спустя ещё некоторое время безуспешных поисков слепых стволов и штреков, через которые могли без труда шагать или даже ездить на транспорте горняки в свои тайные штольни, я решил подниматься. Кислорода на этом уровне больше не стало. Я даже не могу сказать, сколько я прошёл вглубь шахты, насколько спустился.
По ощущению, одолел не одну сотню метров. В голове всё помутилось, закружилось и таки вырвало. Всё, не могу больше, пора наверх. Но далее случилось странное. Конечно, всё это время я зашёл далеко вглубь выработки. Но быстро посаженные батарейки в обоих, повторюсь, в обоих фонарях едва давали энергию! Их лучи практически одновременно стали растворяться во тьме, а видимость сократилась. Что же, заменить батарейки не проблема. С полминуты в темноте как-нибудь продержусь.
Но батареек в кармане не оказалось! Как я мог их растерять? Я не падал, вверх тормашками не висел… Что же, буду светить телефоном. Но проблема в том, что и его не оказалось! Как такое может быть? Неужели когда по лестнице слазил, зацепил и выронил? Но звука падения не было. Палыч украл? Но зачем? На нелюдимого дикаря он не похож. Как и на того, кто сбывает в Янь-Лотше смартфоны.
Проверил «глок» — хоть он на месте. Его захочешь, так хрен с кобуры вытащишь. В обычной жизни я бы разозлился такому положению дел. Но под землёй, в старой шахте у чёрта на горбу, стало банально страшно. Что же, подлянки в моём деле бывают. Однако такой сверхъестественной ещё не было. Сколько хватит моих нервов? А этого хилого заряда? Опыт подсказывает, на полпути. Но если выключать на знакомых местах, то можно и сэкономить.
Ну а дальше стал подниматься, как в тумане. Причём туман застелил сознание напрочь. Пока медленно брёл, голова не прекращала кружиться. Думаю, сказался дефицит кислорода. Но возвращаться было нужно. Вскоре, налобный фонарь приказал долго жить. А ручной, с чуть большим количеством заряда в силу размера батареи, еле выуживал поднятую шагами пыль.
И вскоре, готов поклясться, впереди я заметил живые тени. Что это было? Игра теней на грубо отёсанной породе? Они проходили мимо, из темноты едва заходили на линию света и уходили прочь. Без сомнения, это были шахтёры, бредущие по делам. Нечто острое и полукруглое одни носили за своими плечами. Другие еле справлялись с вёдрами: бедняги выгибали плечи, спины и тащили руду в лишь им известное место.
Безусловно, я ужасался увиденному. И страх этот продолжался долго. Пока я шёл, шли и они. Справа-налево, слева-направо. Пот ручьём стекал меж лопаток. Дыхание сбилось. Я уже глотал затхлый воздух и вскоре перешёл на бег, рискуя сбить с ног закопчёных работяг. Но они даже не смотрели на меня и умудрялись не попадаться под ноги. Их рабочий шаг был также покоен и твёрд, как и десятки минут назад.
Спросите, когда я перешёл на вопль? Когда горняки стали подходить ближе, таща на горбу нечто, напоминающее огромного и уродливого выкидыша! Тварь за их спинами держалась длинными пальцами за плечи и сунуло узкую морду кверху, пытаясь выглянуть из-за широких человеческих шей. Сердце моё, кажется, впервые остановилось на несколько секунд. Душа ушла в пятки и того раньше.
Не помня себя, кинулся бежать сквозь это воинство душ с их чудовищным грузом. Который, о боже, работяги хотели вручить мне! Я закрыл глаза и еле справляясь с дыханием, выбежал прочь из проклятой шахты. Как оказался на холме, тоже не расскажу. Пришёл в сознание лишь глубокой ночью, лёжа на склоне. Первое, что меня расстроило, было отсутствие фотика. Тяжести на груди не ощущалось, шея была свободна. И его потерял, значит. Ну, ничего.
Выбрался и это главное. А фотоаппарат днём поищу, не в первый раз теряю фуджик в своих приключениях. В общем, вопрос с фотиком недолго занимал: было чертовски хреново и без него! После пробуждения только и силился не вырубиться снова. Земля на горе была не теплее, чем порода в шахте. Но сил подняться не было. Стал кашлять от промёрзлого воздуха, который вдыхал жадно и неосознанно долгие минуты.
Голова всё ещё кружила этот мир. Глухая и ясная ночь по-матерински убаюкивала. А выброс адреналина изрядно истощил тело. Потому только и оставалось, что лежать и набираться сил. И небо!.. Какое тут прекрасное, кобальтовое с чернинкой, небо! Такого полотна я прежде не видел! Ах, и какую же мне колыбельную шептал блеск далёких звёзд… Вам не рассказать, ибо слов таких не подберу!
Всматриваясь в них, будто приближаюсь к ним физически. И вот, отчётливо вижу махонькие космические тела, пролетающие мимо солнечной системы! Дивно, как очередная картечь астероидов почесала выбеленный лунный бочок… Я так ясно видел всю непостижимую космическую жизнь, которая замерла лишь для меня, что если взять мои глаза и вставить их в телескоп вместо линз, учёный ум бы разглядел душу безмолвного космоса!
Всё ещё лежу и смотрю вверх, задирая голову до исступления, до боли. И в одном месте не увидел ничего — лишь пустоту. Участок космоса там был чёрен и одинок. Боже, как защемило сердце от тоски! Казалось, бездонное это место было таковым до самой границы вселенной. Но я не мог оторвать от него взгляда. Область эта, усыпанная с боков жменями звёздных систем, манила и не отпускала.
И пока пялился, время остановило свой ход. Трудно объяснить, что я увидел там, где ничего нет. Но причудливым образом уверился, что мне обещано нечто вроде захватывающего дух представления. Поднялся ветер. Тучи упрятали чернь небосвода, укрыли пепельным покрывалом. И разыгравшийся шторм, словно взмахом ведьмачьего веника, выдул из меня пагубное наваждение.
В синеве тумана, дрожа от увиденного неувиденного и, в меньшей степени от обледенелости тела, я вспомнил о «глоке» и побрёл за ним. Ствол с кобурой и патронами на широком камне лежал нетронутым. Как и ружьё деда, стоящее рядышком. Забыл, видать, старый разбойник. Весь огнестрел забрал с собой и пошёл к старому горняку, обнимая себя в попытке согреться.
Пока поднимался к дому Виталия Палыча, в окнах которого не рдел свет (старик, верно, спал), я не мог оторвать глаз от чёрного пятна над собой. Ветер льдисто задул за шиворот и мне, промокшему от приключений: от этого стало до дрожжи неприятно. Но даже сие обстоятельство не отвлекло от космоса, нависшего надо мною ярмом. Странно всё это… И чарующе!
Не совру, если скажу, что из того самого места, преодолев немыслимое количество километров, в меня вдруг вселился ужас ранее не испытываемый ни мною, ни любыми другим человеком! В последнем уверен твёрдо. Страх перед неизвестным и чем-то могущественным, что пряталось от людей средь сизых звёзд, обуял неистово. Может, я попросту сходил с ума?..
Дедушки дома не оказалось. Не веря себе, снова зашёл в его спальню, потрогал в сумраке кровать: Виталия Палыча и след простыл! Пошарился вокруг: вдруг старик записку оставил и забыл в кухне на видное место положить? Но кроме облезлой, выцветшей клетчатой шали на вешалке, стоящей в углу за дверью и которая, видимо, принадлежала покойной супруге и висела тут как память о ней, более ничего любопытного не нашёл.
Хозяина не было ни в доме, ни во дворе, ни даже на этой чёртовой горке. Звал его, но в ответ лишь гудело неустанное вороньё. Я даже пытался разглядеть в полу погреб, в который он мог бы слазить за помидорами, но погреба тоже не было. Как и чердака. Палычу в хате попросту негде было и спрятаться. Отсутствие хозяина не на шутку растревожило. Куда этот Мухомор запропастился?
Может родственники с Янь-Лотша приехали и пропажа их где-нибудь на подъезде встречает? Но дед и словом об их приезде не обмолвился. Но я всё равно сбегал к началу «улицы» проверить. Внизу, у склона, по которому я восходил к этому посёлку, никого не было. Лишь вязкая почва в свете выглянувшей луны блестела болотом, да ухали совы. Может в машине свет потушили и сидят, говорят? Я сделал несколько отсветов фонарём на манер сигнала и замер в ожидании ответа.
На него, как и на крики, отозвалось лишь мёртвое молчание. Они не могли не услышать, если бы стояли у подножия. Может с роднёй поехал в Янь-Лотш? Но почему было не предупредить? Быть этого не могло. Виталий Палыч не мог бросить меня как щенка. Вновь сильно пробрало от холода, отчего очередное моё восклицание сорвалось. И тишина… Вдруг представилось, что и я сам сорвался с этого холма. И качусь неведомо куда до скончания веков.
Но из оцепенения вывел не тот ответ, который я бы хотел хоть когда-нибудь услышать: волчий зов разнёсся по долине, огибая кусты вереска и ущербные камни. Этого ещё не хватало! Как близко? Не разобрать густую, непроглядную темень. Фонарь? Нет! И так, сука, выдал себя. Надо бежать! Я сорвался что было сил и в панике позабыл про забор старика: кажется, хрустнул не только штакетник.
Овеянный мучительной болью, врезался в стену. Ударился головой, но чутка — сознание не потерял. Во тьме когти треклятых хищников высекали искры по брусчатке, которой местами была вымощена «улица». Пару секунд и я погиб. Дрожащей рукой попытался нащупать «глок», чтобы хотя бы не умереть ничтожеством, не способным себя защитить. Но куда там успеешь? Это ж голодные волки. Бросок? От страха перед смертью я съёжился и вздрогнул.
Удивительно, но это меня и… Спасло? Локтем я задел фонарик и тот случайно включился, высветив лучом… Пустую улицу. Боже! Неужели показалось и я зря бежал? Или они и правда были так далеко, а искры из-под когтей мне лишь привиделись? Не зря, говорят, у страха глаза велики. Не долго думая, сиганул под дверь и едва отперев, тут же захлопнул за собой, не забыв про засов.
И ещё долго сидел по ту сторону двери. Смотрел сквозь неосвещённый коридор на одинокую кухню. По шее текло, закапало со лба на ресницы, а с них на румяные щёки. Пот? Пахнет железом. Очевидно, часть скальпа остался на стене. Некоторое время ушло на перебинтовку башки. Срез кожи хоть и имел место, однако сбоку. Клочка волос не доставало, но само мясо на месте. А кожа… До свадьбы заживёт.
Уматав голову небрежно в несколько слоёв, чтоб ещё и теплее было, я тем самым смастерил себе подобие куфии. Насчёт ноги оказался прав: сильно ушиб колено, от чего несчастное распухло и выглядело перезревшей дыней. Ходить ещё можно, а вот бегать мучительно больно. Так что не дай бог настоящих волков встретить. Пока приводил себя в боевую готовность идти на новый штурм подземелья, Виталий Палыч так и не объявился.
Пришлось признать страшную правду: старый шахтёр заблудился в аварийной шахте и потому не вышел на поверхность. Другие версии не просматриваются. Это подтверждает и охотничье ружьё, не взятое с собою Палычем по пути домой. Но как у него, чёрт бы меня побрал, получилось заплутать? Пока мы спускались, то не нашли ни одного мало-мальского проёмчика, ведущего в сторону основного тоннеля.
Встречались лишь выбоины разной глубины, в которые можно разве что спрятаться, словно в церковную нишу. Потому, если предположить, что Виталий Палыч поднимался обратно и заблудился, значит старик таки нашёл пропущенный нами штрек. И на свою беду свернул в него, думая, что идёт верной дорогой. Иных вариантов попросту нет. Меня снова пробрало дрожью от осознания, что рискую потерять не только человека как такового, но и родственную душу.
Нет, этому не бывать. Ещё раз перепроверил рюкзак и «глок» с обоймами. Но на что он мне? Вспомнил о призрачных силуэтах горняков, которые чуть не выудили мою душу и не остановили моё сердце там, на глубине. И их мерзкий, ещё более пугающий груз… Я снова продрог. Стрелять в них? Бред же. Чего только не привидится в месте, где нет ни лучика света, ни кислорода. Да и опасно это — стрелять в темноте.
Пуляя, можно и Палыча ненароком застрелить. И от искры метан может взорваться. Я отложил кобуру с огнестрелом, вытащил патроны. Нож — вот всё, что нужно мужчине. С такими боевыми мыслями и ступил на студёный порог. И только на улице вспомнил, что батарейки для фонарей растерял, как и мобильник: даже до спасателей не дозвониться!.. Голова разрывалась от мыслей о том, что делать.
А что, собственно, оставалось? Сидеть и дожидаться Виталия Палыча тут, в тёплом доме, пока сам дед бродит впотьмах и молит бога о спасении? Я сплюнул на эти свои мысли, на собственную слабость. Я, бляха муха, охеренный сталкер! Пускай даже с ушибленным коленом. Сколько километров я вышагал во тьме подземелий и старых метро? Не высчитать! И если мне суждено заблудиться или даже умереть в эту ночь, то пусть так.
Погибнуть в попытке спасти человека — достойная кончина. Да и не всё ли равно где и как? Лёгкой и тем более героической смерти немногие достойны. И разве не её ли искал я все эти долгие годы, путешествуя средь призраков и теней?.. С другой же стороны, словно ангел на правом плече, разум шептал: дождись утра в доме и если старичок не вернётся, то беги в Янь-Лотш с просьбой организовать поиски. Там же и батареек можно найти.
Зачем попусту рисковать, если и сам заблудиться можешь? Никто ведь не знает истинную глубину главной шахты, ставшей к тому же аварийной. Сам не заметишь, как провалишься в какой-нибудь обвал или другую выработку. Тогда пути назад в темноте уже не будет — лишь верная погибель. Ещё раз обыскал дом: ни фонарика, ни батареек у Палыча не нашлось. Сука!.. И угораздило же меня взять с собой всю, абсолютно всю пачку новеньких батареек!
От злости на самого себя и деда раскололась голова. От раскалённых нервов стала накатывать паничка, которую таблетками и глотком воды удалось малость спугнуть. Отлежавшись на диване и успокоившись, решительно двинулся к тропке, по которой мы недавно спускались к выработкам. Решил, что хрен с ними, с городскими. Не маленький, не в первый раз рискую.
Буду углубляться в шахту неспешно, опираясь на свою исключительную память. Буду тихонечко переставлять ноги и держаться стены. А вдруг дед шёл вдоль другой, где и свернул? А выработка-то широкая, не смогу на ощупь проверять сразу две стороны. Снова выругался, не зная, что делать. А время всё уходило. Хорошо, пойду сперва вдоль правой стены.
И как только пойму, что рискую потерять ориентацию (мало ли где надобно будет сделать шаг в сторону, чтобы обойти камни или слезть с лестницы), то сразу вернусь к началу, где продолжу уже на другой стороне выработки. Это всяко лучше, чем сидеть и ждать, коря себя за слабость. Словом, я смирился и ступил за порог. Волки меня, такого потрёпанного и несчастного, снова пожалели — не встретили.
Я, конечно, сперва пытался разглядеть их в окнах. Но что можно было увидеть в ночной северной тьме, кроме молчаливого вызова? Пока бежал до выработки, вновь чуть не показалось, что твари нагоняют. Их вой, добравшийся до ушей через многие километры, убедил в том, что если и надо паниковать, то ещё рановато. А если добегу, не надо будет вовсе — спасёт шахта. Или они и в шахту могут залезть?..
Перед входом у сломанных досок, которыми можно и кабана забить, пробежался глазами по холму и верещатнику, что раскинулся по бокам могучего холма. И хотя я не увидел плутавшего Палыча, зато насладился красотою, проснувшейся на горизонте в редком лунном сиянии. Морозь, наконец, улеглась. Этой глубокой ночью она по-хозяйски укрыла травы и густые кусты аметистового вереска, цветы которого передразнивали фиолет далёкого космоса. А ветер, на зависть южанам обнимающий ледяными руками плато и торфяники, нарядил укромные уголки своей пустоши самым трогательным искристым одеялом.
VI
Конечно, стоило ещё тщательнее вглядываться в скошенные проёмы огромной шахты, сверля темноту глазами аки буром. Стоило делать больше передышек колену. Но я ковылял как мог быстрее, боясь опоздать. Ведь жизнь единственного старожилы может висеть на волоске. Положим, с голоду Палыч может и не упадёт. А вот от нервов или скользоты под ногами запросто. Много надобно деду, чтобы потерять сознание от удара? Может и вовсе задохнуться, несмотря на то, что в горном деле он человек опытный: годы не щадят даже лучших.
Я хорошо помнил участки с обваленной породой и грудами камней. Потому аккуратно их обходил и не терял верного направления, продвигаясь вглубь аварийной шахты. И вскоре незаметно добрался до места, с которого повернул назад в прошлой вылазке. Я не был в этом уверен на сто процентов. Однако характер стен (более гладкие) и повсеместная вода, стоящая тут десятилетиями, верно указывали на сей факт.
Вновь не единожды прокричал имя Палыча. Но все усилия голосовых связок были тщетны. Вскоре, судя по характеру скользкой от влаги скальной поверхности, которая от плесени и сырости (чем дальше вглубь, тем больше влаги — капало в этой шахте повсюду) была похожа на обледеневшую дорогу, а местами и вовсе на лёд, я понял, что зашёл дальше, чем прежде.
Так, теория подтверждалась: дед заплутал сразу, как только исчез из поля моего зрения тут, на этом участке. Ведь вначале у правой стены не было ни одного прохода куда-нибудь в сторону, в который мог бы зайти старик. Конечно, оставалась стена напротив, однако Виталий Палыч не отзывался на всём протяжении пути. Неужели я прошёл мимо незамеченного перехода в одну из штолен или вовсе перешагнул его тело где-нибудь во тьме, не заметив потерявшего сознание?
Страх за себя и за участь дедушки усиливался с каждым метром. Панику же я с горем пополам ещё сдерживал. Жалкому лучу света какое-то время удавалось хранить надежду на лучший исход. Но вскоре фонарь пару раз моргнул и заметно померк. Из его корпуса стал рассеиваться уже не спасительный свет, а сизый, мерцающий туман. Сердце колотилось. Я бесцельно тонул в густоте мрака и ничто не говорило о том, что вернусь на поверхность. Чутьё редко обманывало.
Однако сейчас, со слезами на глазах, я твёрдо знал: шансов найти деда, равно как и справиться со страхом темноты, всё плотнее меня сдавливающей, чертовски мало. Кислорода на такой глубине по-прежнему не хватало: я дышал часто и всё не мог надышаться. Фонарь всё чаще мерцал, подавая признаки собственной смерти и нужно было решать, что делать: сдюжить и идти дальше без света, окликая старика с напускной твёрдостью в голосе или воротить назад, признав поражение как в этой экспедиции со спасением, так и в войне с детскими страхами.
Решил дойти до соседней стены и возвращаться назад. К этому времени колено сделалось дубовым, а нога еле сгибалась. Я не был уверен, что осилю путь назад, если углублюсь в выработку ещё дальше. Тем более, впереди должны быть лестничные спуски в низины и ещё более низкие по уровню горизонты (эдакие этажи, на которых ведутся полноценные работы по добыче: именно количество горизонтов составляют глубину любой шахты), где обычно работают буровые машины.
А такую дорогу я точно не одолею с ушибом. Это чревато не только покалеченной ногой, но и в случае нестерпимой боли сидением в темноте, которая меня почти и так сожрала. Решил так: если не отыщу злосчастного поворота, выйду наружу и утром отправлюсь в Янь-Лотш за помощью. Несколько раз поскользнувшись на обратном пути, вспомнил о духах шахтёров с тварями за спиной.
Разгорячённое от ушиба тело потребляло больше кислорода, чем обычно. Потому в один момент я почти остановился и стал задыхаться. Боль перекинулась от ноги к вискам. И прежде чем упасть на колени, — а в следующем готов снова поклясться, — мною был нащупан угол проёма. А за ним явно значился долгожданный, аки божья роса, штрек. Не поверив своим глазам и рукам, я обнял этот угол: он точно напоминал выщербленную нишу, сделанную ковшом экскаватора.
Сделал ещё с десяток шагов и понял, что не скоро упрусь в породу. Так и убедился: это тот самый проём, ведущий, по словам Виталия Палыча, к секретным штольням! Значит вот куда свернул несчастный старец. И вдруг послышался едва слышный, но кашель. Определённо это был он. Наконец Палыч нашёлся! Я окликнул старика, но лишь звонкое эхо разнеслось по уголкам подземелья. Крикнул ещё и вновь ничего. Гробовая тишина.
И кашля не слышно, и вода перестала капать. Вновь пробрало дрожью с пяток до макушки. По спине потёк пот от напавшего ужаса. Кого я услышал? Хочется верить, человека. Но смертного от нежданного и чужого голоса, в богом забытой шахте на краю земли, самого бы кондратий хватил. И таковой поспешил бы ответить. Это ж не Невский — тут не проходной двор. Но человек, кем бы он ни был: таким же сталкером или всё-таки утерявшим дар речи Палычем, сохранял инкогнито.
А потом, в слабом свечении фонаря, который скорее рассеивал сказочный туман, а не свет, мелькнула долговязая фигура. По-началу я был уверен, что привиделся один из шахтёров, который явно предвещает очередной трип с горняками и голумами за спиной. Что ж, я уже сталкивался с привидениями: второй раз сталкера напугать сложнее. Это как с перепрохождением хорроров, где тварь за порогом второй раз пугает уже не так, как в первый.
Но нет. Этот силуэт не был из когорты неупокоенных горняков, которые встретились в прошлый раз. Двигаясь быстрее меж кривых выступов, он загадочно удалялся, не реагируя на крики. Определённо, он был похож на Виталия Палыча: тот же длинный и нескладный остов с приглаженными волосами, закрывающими спину. Та же сутулость и походка. Но почему старый молчит? Может, его оглушило горным ударом?
Или дедушка упал и приложился головой по пути сюда? А может от нехватки кислорода заблудшему видятся духи, галдящие на уши тайны бытия? Или дед принимает мои восклицания за их потустороннюю речь? Оставалось лишь догнать бродягу. Но на его молчании странности не прекратились. Старик отдалялся всё дальше в лабиринт коридоров и проёмов, терялся за выступами.
И хотя по фигуре не скажешь, что Палыч перешёл на скорый шаг или бег, я чуть ли не бежал за ним, прыгая на одной ноге. И всё равно не приближался ни на йоту! Семь потов сошло с меня в этой напрасной погоне! А меж тем дед хоть и убегал, но из виду не терялся. Он всё шёл передо мной и шёл, явно плутая. И каким-то необъяснимым образом всё отдалялся. Будто вёл меня старик не к манящему небу на поверхность, а в гибельные глубины!
Сколько я прошёл за ним? Не один десяток метров по незнакомому штреку, который должен вести к сети тайных штолен, выдолбленных под холмом с поселением. Тем не менее, ничего похожего на новые проходы или сами штольни не было видно. Странная и ненормальная ситуация происходила словно во сне. Пока я шёл, то ужас обуял с новой силой. Нервы шалили, но я силился не дать дёру назад.
Меж тем кислорода не прибавилось и я не был уверен, что продержусь ещё с полчаса. Нога разболелась ещё сильнее и я присел на валун, который в свете почти погасшего фонаря напомнил огромный череп великана. Тут и заметились странности: в этой части шахты вдруг стало невероятно холодно, а изо рта пошёл пар. Дрожа всем телом, я отметил, что воздух тут был сухим, как и поверхность стен.
Если раньше кругом была скалистая порода, то в этом штреке начинался проход то ли из известняка, то ли из затвердевшего песка. И пока я рассматривал и трогал стену, вдоль которой пытался нагнать призрачную фигуру, фонарик взял и без моргания тихонечко издох. Всё, хана — я остался один на один с мраком и силуэтом, который тоже одномоментно растворился впереди.
Сердце бешено заколотило под рёбрами и рисковало выдавить их сквозь мышцы грудины. Пару раз крикнул из последних сил. И снова впустую. Долговязый дух явно пропал. Как и те шахтёры с существами на горбах: раньше они то появлялись перед самым носом, то исчезали, растворяясь в углах. Кажется, мозг от нехватки воздуха всё-таки дал слабину. Я не понимал, что вижу перед собой. Хотя как мог видеть что-то в объявшей меня черноте?
Только её саму. И то это спорный вопрос: оставим его философам. Да, я пропал. Стою сейчас в полной темноте на порядочной глубине совершенно незащищённый. И притом в одиночестве. Я готов был плакать от горя. Но настолько устал, что кроме сердца ничего в теле не слушалось. Казалось, оно вот-вот разорвётся. Сердце билось так сильно, что я готов был умереть прямо сейчас, лишь бы не терпеть более этой муки, на которую обрёк себя добровольно.
Ну вот, приехали… К стоящим у меня перед глазами образу из детства, в котором отца заваливает камнями в проклятой донецкой шахте и видению с любимой кометой, а также странным, словно нездешним такистом и Виталием Палычем в образе вожака большой волчьей стаи, внезапно прилип густой паутиной некий неземной, пархающий звук, хлопающий эхом у самого свода. Готов пропасть прямо тут, если ошибся — это же шелест крыльев!
Пока лазил тут, под землёй, то встретил лишь юрких мышей и тощих, длинных крыс. А тут на тебе — над башкой кто-то летает. Но писка не слышно, значит не летучие мыши. Помимо хлопков надо мною слышен, внимание, взволнованный птичий гомон! Эти неведомые птички вдруг, нежданно-негаданно, словно во сне, призраками порушили паутину затхлого воздуха. И звонко встрепенувшись, упорхнули вниз. И вот, крылышки едва коснулись ушей человека и понесли маленьких пташек вглубь шахты, прямиком за Виталием Палычем.
«Канарейки, милые пташки…»
Я уже было осел на грунт и свесил голову, — так хотелось дремать! — как вдруг послышался глухой, но приближающийся грохот. Тогда воздух завибрировал, а земля задрожала. Напуганный как ребёнок, вновь выпрямился и тревожно уставился назад, не зная, что делать: прятаться или бежать. От кого, чего?.. И тут меня чуть с ног не сбило обуявшим воздухом, отразившимся от сводов гулким эхом. В ушах зазвенело треснувшим от натуги железом.
Вмиг поднялась пыль и вскружилась махровым покрывалом. И весь тоннель заволокло вековечным белесым грунтом. За стенами что-то обрушилось. В этих звуках я узнал горный удар! Вскочив что было мочи, поковылял за птицами. За трепетом их оперения, который рисовал картину свободной и безопасной шахтной дороги. Можно было не бояться и бежать прямо. Пару раз ударился о скальные выступы, но не потерял равновесия, продолжая жалкие и спасительные перебежки.
Буквально за моими плечами своды шахты с хрустом кололись грецкими орехами. Каменный потолок сыпался щебневой скорлупою за шиворот, попутно обдавая беглеца пылевым грунтом. Когда силы иссякали, а горный удар продолжал сотрясать штрек позади, я стал спотыкаться о какие-то твёрдые и местами рыхлые объекты. Откуда тут трухлявая мебель? Нечто под ногами раздавливалось и хрустело, цеплялось за берцы и шелестело по икрам.
Неужели всё же добежал до штольни, в которой базировались секретная бригада горняков «Атхаша»? Не было времени останавливаться, чтобы проверить: почва буквально уходила из-под ног! Оставшийся от работ хлам, типа мешков, коробок для еды и упаковок от неё, кажется, падал в пропасть. Куда мне очень не хотелось: я задыхался, но давно уж перешёл на бег. В той шахте жить захотелось как никогда!
Но боги не разглядели искреннего желания жалкого человечка, пропадающего невесть в какой шахте. Колено вдруг повело в сторону, словно его окончательно выбило. Я больно рухнул на грунт, с которого с ужасающим воплем стал съезжать вниз, прямиком в лапы нечистого… В долгом падении раздирал пальцы, цепляясь за камни. Но во тьме вместо них хватался за чёрные глазницы черепов, за тазовые кости погибших шахтёров…
VII
Очнулся от того, что некто тянул за ногу. И хватка была ледяной! В омуте пробуждения не смог разглядеть человека, тащившего моё покалеченное тело, словно куклу. А когда я пришёл в сознание и утёр лицо от кровавой пыли, то увидел, где нахожусь. Это был широкий, похожий на залу тоннель. Но тоннель не простой: место было освещено странным и, я бы даже сказал, потусторонним сиянием.
Оно и высветило доказательства моих догадок по поводу того, на что я наступал, когда спасался от горного удара. Видимо, со мной сюда свалились и… Скелетированные останки самых настоящих людей! Значит, не показались мне ни черепа, за которые хватался в попытке удержаться в штольне, ни иные кости привидевшиеся, словно, в припадке. Пока обдумывал это, почему-то не хотелось бежать из странного и поганого места.
Как и выяснять, что произошло наверху. И где я, чёрт побери, оказался. Зато жгуче захотелось обследовать место, заложником которого оказался. И это несмотря на явную опасность и ненормальность происходящего... Господи, я вконец свихнулся! Странно, но идти не мог. Пока лежал и приглядывался, понял вот что: источник неземного сияния находился впереди.
Но тоннель освещался повсюду равномерно, словно напустили туман и высветили его широкими прожекторами. Что именно издавало такой свет понималось смутно. И пока лежал в пыли с текущей со лба кровью, не мог тщательней разглядеть это светящееся облако. Тем не менее было очевидно — делается ересь. Попытался подняться, но оказался «связан». Однако не путами: я попросту не смог встать.
И нет, на это было не способно не лишившееся сил тело. Меня удерживало это самое сияние, которое исходило, как я сумел рассмотреть, из огромного… Кокона?! Боже, что я увидел… Шахтёры с тварями за спинами припомнились мне! И когтистое, неведомое науке существо, пугающий гуманоидный голум, сунувший свою мерзкую морду из-за плеча призрачного горняка.
Такая же тварь лежала в этом тонком молочном коконе, переливающимся синими венозными жилками. Что пуще всего пугало — оно было живое! Изношенное глухими тоннелями сердце подсказывало, что сущность эта издревле покоится внутри своей оболочки, не вылезая из неё в тени сырых, потрескавшихся забоев. А чутьё вторило сердцу: этот неясный и нелепый организм долгими веками лежал скрученным зародышем.
Лежал и ждал. Хотя применить к созерцаемому слово «лежал» неккоректно: скрученная в три погибели тварь хоть и медленно, но двигалась вокруг своей оси, наподобие младенца в утробе. Безусловно, это было сверх меры удивительным зрелищем. Всё это пространство, осиянное светом от некоего утробного кокона, можно было увидеть лишь во сне. Но я не спал, ибо во всём теле болело мучительно.
Разбитая голова ныла и кружилась; уставшие мышцы едва слушались; вывихнутое колено с каждым шагом выстреливало болью, от которой скрипели зубы; кровоточащие всюду порезы саднили, пронзая тело десятками кинжалов. Пока сдали осматривал пузырь со спящим зародышем, то стал приходить в первобытный ужас. От осознания того, как функционировало это чудное существо, дарующее этому закутку шахты своё неземное сияние, пробрало дрожью.
Я едва удержался на ногах от содрогания, облокотившись о склизкую породу. Живительная оболочка, в которой гуманоид беззвучно парил, как в колдовской энергии, была подключена к таким же едва прозрачным шлангам. Нетрудно было разобраться, что шланги эти определяли судьбу сверкающего существа, словно движение нитей в руках суженицы.
Они, тонкие и едва пульсирующие, витиевато застилали друг друга. И уходили в стороны, в множество скрытых тенями ниш. Структура их была не менее странной, чем природа парящего зародыша. Вся эта подвешенная биологическая махина была для землян неестественной. Но само по себе рассматривание этого чужеродного организма было ещё полбеды.
Осилив несколько шагов к центру тоннеля (и сделал я это не по своей, но по воле покоящегося в плаценте гуманоида!), навстречу к хозяину подземелья, я огляделся. И ноги враз подкосились от понимания, чем именно питается этот зародыш. Людьми! Человеческими телами! Трупами пропавших шахтёров! Разумеется, я не поверил глазам. И вновь тварь позволила телу человека сделать усилие навстречу к познанию: я подполз к остову самого ближнего резервуара.
Боже, я оказался прав! В нём под такой же плотной слизью, действительно напоминавшей плаценту, лежал уже не человек, но мумия! Именно мумифицированные, но ещё не иссушенные останки горняков, лежащие внутри такой же мутной и белёсой жидкости, кормили это чудовище в коконе. Да, это были они — атхашовцы!
Типичная одежда шахтёров с логотипом компании «Атхаш» виднелась сквозь толщу густого секрета, десятилетиями разъедающего погибших в пользу спящего инопланетянина. А шланги, оказавшиеся венами, вылезшими из под кожи гуманоида, впились в животы бесконечно умирающих шахтёров! Господи, они и сосали из бедняг саму жизнь!.. Меня наконец вырвало, причём неоднократно.
Вконец обессилев, припал к нише и уставился наверх, ослеплённый сияющей тварью аки солнцем. Безусловно, горняки упокоились в этой мутной бодяге, благодаря которой сохранили какой-никакой, но узнаваемый, пускай и фараонский вид. Всего их было несколько десятков и размещались тела вдоль стен всего помещения. Эти биологические капсулы, являвшиеся, несомненно, страшной работой чудища, стояли друг против друга.
Всё же я не мог проигнорировать загадочное, воистину ритуальное положение захваченных тел. И тем паче не смог не всмотреться в их немощные лица… Повёрнутые к своему божеству и приподнятые под углом, горняки являли собой зрелище до тошноты греховное и омерзительное. Это было также ясно, как и то, что все были практически мертвы. Не могу сказать, что бедняги ещё живы. Равно как и то, что они мертвы.
Шахтёры в своих плацентах не шевелились, грудь их не вздымалась, а веки не дрожали. Но тела их не истлели. А превратились в своеобразные мумии, которых ещё не начинали изъедать черви. И которые не знавали потрескавшихся, проваленных участков кожи наряду с мышцами. Видимо, трудяг против воли погрузили в эдакий криптобиоз, в котором они существуют жалкими растениями не ради себя. Что и говорить: людям такое состояние хуже смерти.
Чего не скажешь про того, кто высасывал венами-шлангами последнюю влагу из пропавших десятилетия назад! При одном только взгляде на пришельца, спящего и покойно вертящегося вокруг себя, я испытывал трепетный ужас, граничащий с отвращением. И пока смотрел на кокон, то всё меньше принадлежал себе. Но потом все отвратительные чувства, рождённые при первом взгляде на светящуюся тварь и его дом, с более длительным изучением стали вдруг улетучиваться.
Меня натурально потянуло навстречу спящему чудищу. Внезапное и неуемное желание прикоснуться к нему отдавалось пульсациями в его вытянутом сердце. Так я и не заметил, как все вопросы, наряду с тревожностью и страхом, куда-то исчезли. Хотелось только помочь этому гуманоиду, висящему в биологическом облаке: такому слабому и одинокому. А дальше всё было как тумане. Не помню, как именно и как быстро решился обнять сущность. Помнятся только первые шаги к инопланетянину.
Их я сделал одурманенный и ослеплённый его светом. Я пропитался им насквозь, как промозглым туманом. Но густой дурман рассеял громогласный голос. И тут, кажется, я вконец одурел… Ибо узнал замогильный тембр! Был он такой же утробный и скрипучий, как у пропавшего Виталия Палыча! Что бросало сердце в пятки и до одышки удивляло: старика рядом как и не было. Но голос его раздавался отовсюду, оглушая эхом. Словно сама шахта обрела способность говорить. Вот что было сказано:
— Не стоит подходить близко! Иначе всё коту под хвост.
Поражённый, я осмелился спросить, но не смог — в коконе не позволили.
Но голос из преисподней будто прочёл моё проклятье, наказав:
— Нет времени объяснять, пора действовать.
А дальше не было нужды объяснять, что мне, полуживому в десятках метрах под холодной землёй, надобно делать. Всё стало очевидным в сумрачном полусознании. Безусловно, я находился под пагубным влиянием существа, парящем в коконе под выщербленными сводами шахты. Но поделать ничего не мог. И тогда было так хорошо и так хотелось приблизиться к нему, дотронуться, обнять…
И вдруг существо, быстро ставшее мне чуть ли не божеством, открыло глаза. Два огромных, чудных глаза сразу смотрели на меня, не отворачиваясь. Словно делали это всегда, пока я был в этом тоннеле. Кажется, веки неясного цвета прикрывали их вовсе для вида. Взгляд этих полушарий не смогу описать даже находясь под очередным волшебным влиянием их хозяина. Скажу лишь, что таких глаз человечеству не посчастливилось видеть ни наяву, ни во снах.
Веки инопланетянина не моргали, не мешая бездонным очам заглядывать в душу младшего собрата по интеллекту. Погрузившись в них как в негу тёплой воды, я капитулировал пред своей волей, крохой разума и земной оболочкой. Не помня себя, уже тянул руки к липкому и скользкому веществу, внутри которого младенцем парил всемогущий гуманоид. Помню, как на секунду замешкался: тело боролось с противоестественностью происходящего. Но моя земная слабость не осталось незамеченной. Голос Палыча обозначил неизбежное:
— Не стоит объяснять всё, что тебе предстоит узнать. И то, с чем столкнёшься. Существо всё покажет.
Покажет… О господи!.. Чего ещё не видел я в эти жалкие часы? Сколько ещё ты будешь меня мучить?.. Но пришелец чуть повёл головой в стороны, указав на вены: их следовало отсоединить. Каждое осторожное и едва заметное движение этого чудика я считывал как книгу с заголовком «руководство к действию». Склизкие шланги взаправду оказались венами. Разросшимися и набухшими от жажды этой твари хоть и к подземному, но всё же существованию.
К чему цепляться за столь жалкое пребывание в таком беспросветном и глухом заточении? Зачем жить, если даже из кокона лапы не высунуть? Закономерные вопросы, о которых тогда я не думал. Но даже если бы захотел и, словом, осмелился бы подумать в попытке ослабить волю могущественного существа, то я бы попросту зря нарушил полнившее меня неземное единство. Как и гармонию, исходящую от хозяина подземного чертога. Ведь его чары плотно объяли тёплым одеялом…
Отсоединив склизкие, разросшиеся венозные артерии гуманоида от капсул с почти истлевшими шахтёрами, с этими русскими мумиями в спецовках, лежащими вытянутыми по струнке (чувствую, что по эгоистической воле пришельца горняки такими же как я заложниками легли в ниши, которые со временем обросли биологической тканью и стали пищей инопланетянину на многие десятилетия его заточения), осторожно подошёл к сияющему облаку.
И без отвращения, но со знанием дела этой странной процессии, как смог ухватился за оболочку-плаценту. Удивительно, но облако не порвалось и не пошло по какому-нибудь шву подобно ткани, нет. Я обнял плотную туманность подобно младенцу, охватывающему полную материнскую грудь. Зажмурившись, был готов прикоснуться к телу парящего божества пускай и через эту биоткань.
Нащупав его костлявый бок, его ледяные рёбра, а затем выпирающие позвонки на круто изогнутой спине, я плавно, боясь разве что потревожить вселенский покой тела и огромных глаз, развернул зародыша к себе в попытке не запутать парящую тварь. Уколовшись о застывшие колени, подомнул облако и притянул тварь за костлявые подмышки. А затем усадил существо на спину, укрывшись оболочкой как плащом.
Несмотря на всё ещё цельную биоткань, оно лениво, но хватко вцепилось в мою плоть. Впилось длинными, когтистыми пальцами в плечи и грудь, чудом не пронзив плаценту. Боль от рук гуманоида притупилась почти сразу. Так что я про себя и жаловаться не подумал, осознавая, что проделанная работа архиважна и не более губительна, чем прошедшая земная жизнь. А предстоящая дорога — новый судьбоносный путь, ведущий к совершенно иной жизни.
Я покорно нёс живой груз наверх, из последних сил пробираясь сквозь липкую густоту мрака петляющих коридоров. И в своём губительном старании совершенно не заметил, как гуманоид вырастил новые вены, незаметно впившиеся в моё уставшее тело. Да, тварь стала питаться моей жизненной силой также, как сосала телесные соки из лежащих в капсулах шахтёров. Смутно, но я понял, что именно через «живое» проникновение до самых костей жертвы это питание шло самым эффективным образом.
И вот, заждавшемуся и измученному рабу своему подземный жилец наконец явил дар познания. Существо без труда пробралось в хрупкое подсознание незащищённого homo sapiens. Во время мучительного, шаркающего восхождения меж камней и оползней с пришельцем на горбу, пролежавшим под земной толщей многие тысячи лет и питавшийся десятками безвинных людей, несущий увидел показываемое беспощадной тварью: душераздирающую историю судьбы подземного узника. В которой, впрочем, инопланетянин оказался не единственной жертвой кошмарных обстоятельств.
VIII
Я увидел ту самую родную комету из своих детских сновидений. Она всё также летела мимо, едва заметно дрожа. И шустро, не изменяя себе, беззвучно провибрировала мимо, ослепив блеском длинного хвоста. Но белоснежное полотно, укрывшее глаза наблюдателя, слетело чужой волею: я стал бестелесным зрителем, взор которого устремился в тела сибирских холмов заунывного Севера.
Комета вошла в разряженную сферу неспокойной, бурлящей Земли. И незаметной соринкой блеснула в глазах допотопных ящеров. И также быстро исчезла в бугристой стати одного из холмов. Так космическая гостья впилась в тело планеты задолго до первого проточеловека, оглушив местных пресмыкающихся и чудо-животных знакомым, внеземным по мощи взрывом.
Я точно знал: впервые увиденное в малолетстве было именно кометой. Её я, такой любознательный, не мог спутать с иным космическим телом. Ею было и то, что показывал мне пришелец. Но оно всё же не сильно, но ударилось о землю, проникнув в неё на многие десятки метров. И только потом понял, чем было падающее тело: оно не было ни кометой, ни метеором!..
Гуманоид продолжил свою историю. И показал, как у текучей болотистой местности, осиянный луною, полыхает вереск на склоне холма. А в середине образовавшейся воронки и подле неё, в самых недрах земли, на склоне горы и у её подножия, в лунном свете и разбушевавшемся пламени, тут и там блестят останки овального тела необъяснимой красоты. Это был челнок инопланетян!
Потерпевший крушение, он раскидал почти весь неудачливый экипаж по горе. Твари, схожие с чудиком на моём горбу, но ещё более уродливые из-за увечий, увязли в раскалённом грунте. На них были повреждённые то ли скафандры, то ли специально выращенные биооболочки. Они, сморщенные и деформированные под воздействием температуры от обуявшего всю гору огня, раскалённой почвы и, верно, уникальной земной атмосферы, подобно клети сжали своих хозяев, заключив ещё еле живых тварей внутри.
Многих не стало сразу во время удара — от них не сохранилось и когтя. Другие не сумели вовремя выбраться и умерли сдавленными, от бессилия. Другие попросту задохнулись. Третьи же ещё продержались какое-то время. Им даже повезло увидеть нескольких земных пташек, пролетевших мимо, подальше от жаркого места трагедии. Но и эти иноземцы испустили дух, не дождавшись любопытного шерстистого мамонтёнка.
Малыш брёл мимо и по наивности решил погреться у остывающего подножия холма. Пока чужаки испускали дух в страшной и молчаливой агонии, особь молча пялилась на гору и прожёвывала чабрец с горечавкой, что сорвала морщинистыми губами неподалёку. В той аварии лишь нескольким пришельцам повезло: счастливчики сумели катапультироваться и в защитных креслах неведомой природы они вошли в землю как нож в масло, застряв таким образом в горе на разной глубине.
В них же, в этих укрывающих креслах, гуманоиды смогли переждать, пока почва остынет. И после, в своих побитых, но ещё работающих биоскафандрах, выжившие синхронно попытались выбраться наружу. Однако из-за увечий и слабости они не сумели выбраться из заваленных камнями воронок. Потому они просто пролежали внутри своей биотехнологической коже много тысячелетий.
Скафандры, превратившись в капсулы, наконец срослись с хозяевами и шустро адаптировались к подземной среде. И стали существа кормиться земными микроэлементами и мелкими подземными тварями. В ход шло всё живое: древние кроты, прочие мелкие млекопитающие и членистоногие, которых воля пришельцев приманивала к себе, как приманила и меня в эту скорбную ночь.
Из показанного тварью я понял, что существа не могли получать от мелких насекомых и редких кротов достаточно питательных веществ, чтобы окрепнуть. «Питаясь» таким скудным рационом, они главным образом наращивали новую кожу-скафандр, которая бы адаптировала их к жизни на поверхности Земли. А после пришельцы, будто кроты, окрепнув и видоизменившись согласно земной форме жизни, вылезли бы на поверхность.
Откуда и отправили бы сигнал бедствия в космос, дабы за ними отправили спасательный корабль их сородичи. Таков был их нехитрый план, который обещал растянутся на сотни миллионов лет. Что и произошло: твари спали и «ели», поддерживая таким образом слабые жизни. Если бы земные учёные их изучили, то состояние гуманоидов напомнило бы людям состояние комы. Словом, пришельцы почти сразу погрузились в вековечный сон.
Они ждали, когда их тела адаптируются. Но первее этого на своё горе их отыскали земные люди — атхашские шахтёры. Слегка приоткрытыми глазами существа, полуспящего в живительной оболочке, я увидел, как первые добытчики меди напоролись на самого первого уцелевшего в аварии гуманоида. Но сперва раздался глухой взрыв: своды пещеры задрожали и гул, подгоняющий мощную вибрацию в стороны, потревожил покой пришельца.
Сгорбленный зародыш впервые за сотни миллионов лет полностью явил тьме ясность собственных загадочных глаз. От ударной волны, прошедшей от проложенного впереди штрека и, как следствие, взорванного прохода в пещеру, биоткань его спасающая зарябила блестящей волной, но не порвалась. Чумазые смельчаки с фонарями на лбах и кирками наперевес проникли в естественные пещерные пространства под холмом.
И в тихом, беспокойном шёпоте, оказавшись у странно подвешенного и светящегося овала прозрачного свойства, атхашские горняки стали друг у друга выспрашивать: не кажется ли им увиденное фантастической причудой усталого разума? И долго б они гадали, если бы не высветили мощными шахтёрскими фонарями под венозной, молочной и едва прозрачной тканью уже неспящего инопланетянина…
В горном деле издавна водится присказка: «Ошибка в карте — погибель в шахте». Да, эти несчастные горняки ошиблись самым роковым образом. Неправильно проложенный атхашскими спецами туннель привёл работяг аккурат в лапы страшной смерти, затаившейся на многие лета в крутом холме. Конечно, не только просчёт в штабе имел место. Воля самого сильного спящего как магнитом притянула к себе команду крепких, разумных человеческих существ, готовых «помочь» страждущему иноземцу и его собратьям.
Но люди, конечно, и подумать о том не могли. Все они, наверху и внизу, светлые головы и рукастые горняки, выполняли лишь колдовскую волю самого крепкого из гуманоидов. Его рациональное и, во многом, бесчувственное мышление повлияло на людей гибельно. «Спящий» привлёк работяг, одурманив бедные головы. И без сопротивления просочился в тела добытчиков своими отросшими венами.
Существо вытянуло из людей саму жизнь, напитав собственную новой, доселе неизвестной живительной энергией. И уложило жертв в наново выращенные каспулы в выемках стен, похожих на ниши. Когда пропала первая бригада, руководство «Атхаша» организовало поиски. Так, новые шахтёры вместе со спасателями набрели на пещеру с могучим пришельцем. И застали тварь не только в крупном, сильном теле, но и ещё более могущественным в своей губительной воле.
Он, еле живой, всё также бултыхался внутри кокона. Но прошло достаточно времени и тела десятков горняков были иссушены жаждой подземного пленника. Благодаря новой пище гуманоид уже мог «говорить» и полноценно думать. Удивительно, но когда спасательная бригада с десятками тружеников отыскали существо с его жертвами, пришелец «рассказал» свою незавидную историю.
И, что немыслимо в свете рассказываемого, извинился за умерщвлённых шахтёров. По его «словам», без смертей было нельзя. Но «речь» могучей твари из привычных слов то и не состояла. Точнее будет заметить, что инопланетянин невербально показывал людям живые картинки, напоминающие некий сумрачный фильм. Из «киноленты» горнякам стало ясно: без гибели товарищей узнику хладного чертога не удалось бы выйти из многолетней комы.
Равно как и окрепнуть для выхода «на контакт», дабы волею своею привлечь людей к месту заточения. А вести с пришедшими людьми такую вот полноценную «беседу» было необходимо. Разумеется, горняки и спасатели «вняли говорящему». Однако попав под влияние воли гуманоида, люди, лишенные собственной решимости, просто приняли случившийся факт подобно тварям дрожащим — молча и покорно.
Ни удивиться, ни ужаснуться, ни вступить с тварью в диалог безвольные люди не могли. Да и не хотели. Они будто всё поняли, приняв трагический оборот событий как нечто логическое. И, более того, взаправду необходимое. Как нечто сверхважное, что было важнее не только их трудовой деятельности, но и самих человеческих жизней с их нехитрыми судьбами. Так зачарованные и продолжали слушать пришельца, стоя вокруг парящего зародыша яркими свечами, вместо пламени у которых горели налобные фонари.
Светились люди, сиял и гуманоид в молочной биооболочке. И сияние это знаменовало всё разрастающуюся связь меж двух разумных видов. Именно через неё смертным и приоткрылась завеса загробной тайны. Я же волею гуманоида брёл да брёл мимо отвесной породы и пыльных завалов с тварью на спине. И освещающий наш скорбный путь собственным свечением, пришелец продолжал показывать «фильм» в моей голове, проецируя картинку в усохшие от усталости рабские глаза.
История внезапно прервалась лишь на странном двадцать пятом кадре, в котором я успел разглядеть некий закуток шахты и множество следов на пыльном полу. А рядом, в углу — человеческий скелет. Дробные кости выдавали в нём женщину и лежали, погрызенные крысами, на оборванном лоскуте ткани. Из черепа же несчастной, в чём я не мог ошибиться, торчала кирка.
А затем история заточения и освобождения могущественного «спящего» резко продолжилась. Его сородич по-хозяйски обосновался в головах нашедших его людей, показывая рабам новые, ещё более нездоровые картинки. Та сильная и хитрая тварь повелительно предложила спасательной бригаде, которой уже некого было спасать, следующее: если люди найдут под горой остальных «спящих» и вынесут их на поверхность, на вершину холма, чтобы те «дали клич» о помощи, то спасателей он, то бишь тот сильный и коварный гуманоид, щедро наградит.
Что стало поощрением атхашовцам за их героический труд? Чудище было радо указать руководству компании координаты ещё не найденных залежей драгметаллов. Ведь они, пришельцы, давно изучили Землю своими сверхтехнологичными приборами. Потому и знают о недрах всё. И вот, гуманоид снял с горняков кандалы безволия. Многие из тружеников, включая спустившееся руководство «Атхаша», не долго думая, согласились.
Сколько в этом решении было их твёрдой, незамутнённой чарами воли? Трудно сказать. А гадать дело неблагодарное. Так, большинство атхашовцев дали своё добро в тенях мрачных сводов. И желание добраться до залежей золота с серебром затмило им все прочие сомнения поступить как-либо иначе. Но были и строптивцы, осмелившиеся тогда воспротивиться воле пришельца и решению начальства. Но их осадили сразу же.
И, до одури помешавшиеся, пригрозили бунтовщикам немедленной расправой там же, в злополучной пещере. А уже после необычной авантюры заставили этих безучастных мятежников забрать увиденное в могилу: кого угрозами, а кого деньгами. Так, самый сильный из шахтёров добровольно отдал спину в услужение всемогущему пришельцу. И тот, подобно моему случаю, уселся верхом, впиваясь кривыми ногами в лопатки и царапая пальцами грудь. Так наездник мысленно указывал «запряжённому» дорогу к «спящим» собратьям.
И освещённые неземным сиянием его чужеродного тела, рабочие старательно принялись делать штольни под самым посёлком, изрывая холм как муравьи свои муравейники. Мне было очевидно, что инопланетянин, сидя на человечьем горбу в том далёком прошлом, словно забавлялся: хилой, закоченевшей ручкою он направлял людей в их «стремлении» помочь, чувствуя иноземным чутьём почившего неподалёку товарища.
Вскоре после того, как горняки нашли почти всех инопланетян и не смогли найти лишь одного, компания «Атхаш» быстро свернула свою деятельность близ Янь-Лотша. Они отправились добывать драгметаллы по указанным тварями координатам. Остальным же шахтёрам, участвовавшим в поисках и, в итоге, обезумевшим от увиденного, руководство устроило лучшую из возможного жизнь в лечебницах необъятной.
Конечно, в домах скорби свихнувшиеся бедняги рассказывали персоналу многое. Но не единая душа им, разумеется, не верила не только в силу явной фантастичности рассказов: на лапу начальство «Атхаша» главврачам платило предостаточно, чтобы те обустроили молчание в своих учреждениях как следует.
Так, несчастные люди отыскали почти всех существ и вынесли «проснувшихся» на вершину горы. И в предрассветный час, когда заря зажигает просветлённое небо, дождались спасательных челноков покорителей космоса. Они незаметной кометой приземлились рядом с людьми и забрали сородичей обратно к звёздам. Правда, люди с пришельцами не нашли лишь одного, последнего. Которого я, собственно, и нёс в столь скорбную ночь наверх, к звёздам.
IX
И вот, существо велело остановиться. Тело горело под исходящим от наездника жаром. И изнемогало от усталости, ибо тварь за спиной была удивительно тяжела. А его биооткань облепила горячим одеялом, из которого не было возможности хоть как-нибудь выбраться. Голова раскалывалась. Но волею гуманоида разум был ясен, потому я жаждал продолжения эпопеи. Особь потянулась к моему загривку и задышала в ухо.
И еле-еле коротенькой лапой указало вперёд. Морда зародыша-переростка же, казалось, расплылась в ехидной улыбке. Из-за поворота, ведущему к просторному главному штреку аварийной шахты, навстречу вышел призрак Виталия Палыча! Мой взор вмиг прояснился. Я будто сорвал с глаз пелену забытья и встретил старика в изумлении. Раньше упал бы в обморок. Но впредь дивиться или ужасаться сил больше не было.
Всю свою энергию я отдал гуманоиду, по-барски устроившемуся за плечами. Приближаясь, старик светился всё яснее, но не ярче. И Палыч не был похож на те наваждения шахтёров, которые смахивали больше на ожившие тени, нежели на призраков. Духи они и в Африке духи. А этот парил навстречу, медленно оплывая выступы. Вдруг яркая вспышка из под его век ослепила меня. И скрипучим, замогильным голосом, от которого дрожала скальная порода, прозрачный и мерцающий Палыч сказал:
— Волею милостивого узника настал мой черёд продолжать.
Он проковылял ближе и остановившись у поворота, которого раньше я не замечал, указал в тёмное пространство с добродушной улыбкой. Мы прошли в проход и Виталий Палыч по-хозяйски поплёл следом. А за ним из ниоткуда зашагали призраки шахтёров с тварями за плечами. И вся наша безмолвная процессия следовала во тьме наверх, огибая валуны с выступами. Мы поднимались всё выше и выше. И под рассказ пропавшего до недавнего времени старика часть пути прошла также незаметно, как и под показанное пришельцем.
***
— У тебя, Сашенька, много вопросов? По довольному виду моего друга, что прячется за твоими плечами, так и не скажешь. Да, сейчас ты себе не принадлежишь… Это грустный факт. Однако же наша славная история должна быть кончена. Итак, начну с главного вопроса: как я не пропал, заблудившись в этих катакомбах?
Дело в том, что эти выработки — мой дом родной с древних времён. А тот, что наверху — бутафория, достойная лучшей постановки на Таганке. Ты явно заметил много странностей во мне. Однако и в доме кое-что не ускользнуло от тебя. И нет, не подумай: я не сумасшедший, решивший вдруг зажить в этих сырых подземельях просто потому, что так кукушка пропела.
Я хорошо притворялся и там, наверху, по мне нельзя было сказать, что я точно тот, кто есть на самом деле. Дед как дед. Чутка полоумный, но обычный старый отшельник. И тут-то кроется загвоздка: человеческая старость лишь облик. И нет, я не удалец, подобный тебе. Собственно, я не человек вовсе. Лишь старый дух.
Эдакий хранитель атхашских шахт и заодно такой же узник, как этот гуманоид. Моя доля: бродить по тоннелям и хранить их покой от таких, как ты. Да, ты не ослышался! Я самый настоящий призрак, привязанный к этому месту также, как ты привязан к своему дурному хобби! И ты нарушил покой моей вотчины, за что и платишь сейчас сполна.
Знаешь, в своих неясных мыслях обо мне ты был близок к разгадке. Однако же всё прошло как я задумал. И это было главное. Потому не стоит более про меня думать и уж тем более беспокоиться: теперь не я твоя забота. А впрочем, ничего уж не попишешь против этого могучего инопланетянина. Твоя славная участь предрешена. И кстати, в твою, дружочек, пользу.
Ты сейчас многого не понимаешь. Но будешь благодарен чудику за спиной: он всё устроит как надо. Был между нами, понимаешь ли, уговор. Потому, можно сказать, не пропадёшь. По крайней мере, лишившись земного, ты обретёшь нечто большее… А это уже не моя часть сделки, не буду про неё додумывать.
Скажу лучше про свою: давненько я такого не проворачивал! Заманить человека в этот далёкий, промёрзлый край и устроить всё так, чтобы ты, милок, заинтересовался, привык и в итоге полез сюда, в заброшенные глубины, навстречу судьбе. Да, не спорю, в том была и твоя жажда познания. Однако же ты попал в тепличные условия, созданные мною. А они-то и пригрели тебя тут, подбадривая на подвиг, не так ли? Хо-хо, а с тобой было весело!.. Но пора и честь знать.
Итак, тебе хочется спросить, какого лешего якшаюсь я с этим внеземным гостем? А история эта удивительная! Видишь ли, я помер тут хоть и давно — откуда же ещё духу взяться, как не воспарить из трупа старого, грешного и погибшего шахтёра, — однако же пришелец обосновался тут ещё раньше. Сейчас и не счесть, сколько он тут провалялся, бедняжка. Но я был человеком любопытным, не чуждым всяческим странностям. И потому после смерти, будучи духом, быстро нашёл с малюткой общий язык.
Да-а, этот товарищ оказался хоть куда! Телом хоть и слабый — что не мудрено: столько-то проспал под землёй! — однако же разума необычайного. Учёный и большое, в общем, светило у себя на родине. Их челнок был битком набит светлыми головами. Да не все, как ты понял, уцелели. Но оказалось, фортуне не чужды и внеземные формы жизни! Некоторые выжили и кое-как адаптировались… Ну, ты смотрел эту драму.
Собратьям же этого задохлика, которых отыскали мои коллеги из «Атхаша», повезло вдвойне: они уже дома. Но и этот дружок скоро отправиться восвояси. Незаслуженно долго он тут пролежал. Но то была моя эгоистическая воля… За что, кстати, он на меня бы наложил проклятье, если бы я уже не был бы проклят за свою распутную жизнь! Но уж сколько лет минуло… Знаешь, а он меня простил.
Словом, я своими потусторонними силами попросту заглушил связь этого мальца с товарищами по борту. Оборвал их связующую нить. Как? Не смогу объяснить. А ты бы и не понял своим человечьим умом. Просто верь на слово. Я, так-то, многое могу. Итак, его собратья подумали, что раз связь с ним оборвалась, как у них при смерти водится, то значит и сгинул их товарищ от бессилия. А они существа не шибко заботливые. Помер и помер. Миссия важнее.
Они, кстати, нашу солярную систему изучали. И в них что-то врезалось. Что именно — экипаж не выяснил. Было не до того. Им времени только на включение маскировки хватило, чтобы землян глупых лишний раз не тревожить: не готовы ещё человечки к знакомству. В общем, их подбитый летучий корабль от удара развернуло к Земле. И он, с одной стороны, если взглянуть на это диво-дивное научно, шипящей кометой вошёл в атмосферу планеты.
Но с другой, самым настоящим метеоритом врезался в холм прямо над нами. Это и была их чудесная маскировка! Ловко они с ней… Я ж говорю: уж очень светлые у них головешки! Так зачем же я его пленил? А ты походи по этим штольням один, туда-сюда походи… И так лет семьсят! Свихнёшься, хоть и призрак! А потом пришелец достаточно окреп для того, чтобы, так сказать, разговаривать. Но я ж в тутошних шахтах обосновался давно: помер при советах. Вот и пугал разных горняков да атхашовцев пока не надоело.
И вот, когда гуманоид этот поднабрался сил, я бросил дурное и стал с ним как следует разговаривать. Ох, о чём мы только не вели беседы и сколько я узнал от него!.. При жизни, помнится, меня больше всего интересовало, есть ли жизнь на Марсе? А он возьми и ответь: «Есть ли жизнь на Марсе, нет ли жизни на Марсе, это науке неизвестно!» Представляешь, каково было моё изумление получить такую вот шутливую отсылочку к нашему синематографу?
Чего-чего, а чувство юмора у мальца не отнять. И о многом другом вели нескончаемые беседы… Всего не перескажешь. Да и не нужно: ты сам всё увидишь, если пришелец не даст заднюю. И так мне с ним нравилось говорить, что я решился оставить его тут со мною навеки вечные. Взял, да и заглушил ихнюю связь. Благо, случайно на беднягу больше не натыкались. Никто из горняков и подумать не мог, что этот последний всё-таки жив. Так и улетели чудики без своего собрата.
Но вскоре, дружок не даст соврать, мы переговорили обо всём, о чём только могли вести разговор сноб-инопланетянин из далёкого космоса и одинокий дух не шибко учёного горняка. И мне стало скучно. Я понял, что поступил с несчастным глупо: за моим новым другом всё равно рано или поздно прилетят соплеменники. Хоть я и узнал всякое о расе гуманоидов и о многом другом, отчего у тебя головешка взорвётся, зачем было и дальше мучить несчастного?
Я же не изверг какой-нибудь. По крайней мере сейчас… Каким-никаким, но человеком был. Потому к сочувствию не чужд даже сейчас. Но на тебя, храбрец, это не распространяется. Ведь ты возомнил себя гордым покорителем этих шахт, которые после стольких потрясений заслужили вековечный покой. Но ты нарушил глубинную тишину…
Пойми: есть места, покой которых нельзя нарушать ни при каких обстоятельствах. И каждому нарушителю должно воздать по расплате — таковы наши потусторонние законы. Пришелец? А он тут был заточён не по своей воле, потому его и спасаем. Так что с меня спросу — как с гуся вода. В общем, для спасения товарища нужен был смелый мужичина.
Который не только осмелится пробраться в шахты, но и вынесет узника на свет божий. К счастью, кукушки спелись должным образом и отыскался ты, соколик. Даже не отыскался, а сам, можно сказать, вызвался! Это дорогого стоит. Хоть и не по своей воле ты сейчас тащишь бедолагу наверх. Но, повторюсь: за труды тебе воздастся, можешь не волноваться. Злой воли тут поменьше, чем щедрой награды.
X
Таковы оказались истории пришельца и духа атхашских шахт. Я понял всё, о чём поведали коварные жители злополучного подземелья. И ещё тогда, в самом начале, будучи человеком не пленённым волею гуманоида, я бы сделал ноги как только завидел его сияющую капсулу в том самом злополучном тоннеле! Не говоря уже о его позе зародыша и умерщвлённых горняках в нишах. Вполне возможно, я бы попросту умер от остановки сердца той же ночью.
Ибо тогда уже увидел достаточно для внезапной гибели или помешательства! Но инопланетянин уберёг от одинокой смерти под толщей ледяной земли, затуманив беззащитный человечий рассудок. И предрешив этим мою скитальческую жизнь. Как ими и было задумано, я минул лестницы, ведущие наружу. Обогнул повороты последних коридоров. И вынес, наконец, в алый, предрассветный час сидящую на горбу скрученную сущность в виде костлявого гномика.
Я тут же упал от бессилия, ибо совершенно не ощущал тела. Пока шёл, то натурально плавился от раскалённой капсулы пришельца. За время самого трудного пути в моей жизни она успела превратиться в расплавляющий плащ, окутавший тело. Но вот, стоя на коленях, осунувшийся мертвецом, ощутил, как тварь напряглась. Гуманоид с хрустом распрямился. Вцепившись в плечи острыми пальцами и коленями в почки, он дёрнулся, слегка подпрыгнув.
И его плацента беззвучно порвалась. Я не мог видеть происходящего сзади. Но услышал, как существо со свистом вдохнуло холодный воздух и сбросило с себя оболочку. И после, лишь сильнее расцарапав спину, спустилось на цветы вереска. Так я оказался частично свободен, но отнюдь не полегчало. Чары пришельца, видимо, рассеялись. Потому что я уже смутно, но соображал.
Меня словно вывели из комы или только что родили: настолько был не в себе и не понимал происходящего. А ещё я устал. Смертельно устал. И хотел лишь одного — умереть. Не было сил даже осмотреть себя. И округу, манящую холодным дуновением и запахом диких трав, растущих неподалёку на склоне. Будто остался один во всей Вселенной… Чувство отчуждения и отравляющей тоски накатило как никогда. Умереть, поскорей бы умереть. Упасть лицом в эту ущербную, вымороженную траву русского Севера и никогда более не открыть глаз, не встать…
Из последних сил поднял руки к лицу и заплывшими глазами едва разглядел разваренное в крови мясо, свисающее с костяшек. Не было боли, не было ужаса от увиденного. Как и сожаления. Ворочал головой и осматривал себя. И видел лишь лоскуты одежды, свисающие с прижжённых кусков плоти. Хотел плакать, но не мог. Костями руки разворошил морщинистую кожу на лице, взрыл мышцы.
— Только глянь, что ты наделал, мой друг, — послышался безучастный голос Виталия Палыча рядом. — Одни кости да голый череп… Разваренный старикашка. Такими, помнится, в старину кормились ведьмы да нетопыри. Да чего же печальное зрелище… От крепкого мужчины не осталось и следа.
Правда? Я с трудом представил описанное духом полуразвалившееся тело, в котором уже не было ничего живого.
— До чего поэтичное зрелище! — продолжил Палыч. — Тут, на вершине холма, подобный упавшему с неба Икару сгорбился на земле едва живой, сожжённый труп…
Я не дослушал рассуждение призрачного старика. Потому что стоящий впереди зародыш, невесть как доковылявший к краю горы и прежде устремивший целенаправленный взор к небесам, вдруг вышел из оцепенения. И уставился на своего спасителя, показав то, что надо было сделать для спасения. С превеликим трудом я развернулся, чуть не упав. И натянул его раскалённую биооболочку на плечи.
Залез в неё с головой. Скрутился подобно твари в позу зародыша. Укрылся кожею пришельца полностью. И с наслаждением сгорел заживо. Но так лишь показалось. Мне стало в разы лучше — я словно исцелялся. Оказалось, оболочка эта пропитана не только согревающей, но и живительной силой необычайной мощи. В ней я взаправду перерождался заново! Кажется, внутри неё я не раз терял сознание. И когда просыпался, разум мой прояснялся.
В одном из обморочных состояний увидел, как лечу сквозь космическую пыль. Подобно той самой мерцающей комете из снов миновал планеты, звёзды и туманности. И лишь эта самая оболочка, эта живительная ткань отделяла от студёного дыхания внеземного пространства. Я лежал, закутавшись в плаценту: мне было легко и тепло. Ничего не болело, ничего не беспокоило.
Лишь всеобъемлющий покой укрыл мягким одеялом. И новыми, молодыми, ясными глазами смотрел я в ту сторону неба, куда направлял свой возбуждённый взор накануне, перед тем, как в последний раз спуститься в шахту. И там, уже в лазурной синеве, тронутой лоскутами рваных облаков, увидел горящую точку, вспыхнувшую сгоревшим метеором. Да, это была она — осиянная в солнечных лучах полукомета-полуметеорит!
Спасательный челнок, наконец, прибыл за своим потерянным товарищем. Тихонько, с величавой красивостью он блеснул на рассвете, когда людей удобней всего обмануть пробуждением солнца. Незамеченный и правленный с щепетильной аккуратностью, корабль приземлился на холм, рядом с существом, которое его вызвало. Размером больший, чем увиделся мне в первый раз, но всё ещё ниже пояса человека, гуманоид напомнил мне сгорбленного кыштымского карлика.
Он задёр голову кверху, насколько позволяла его инопланетная анатомия, дабы встретить первые лучи солнца. И чудик их встретил: маленькое, но мудрое существо. И как пришелец был красив в этих пробуждающих лучах! Все краски мира волнами, смешиваясь и наслаиваясь, переливались на его блестящей и склизкой коже. А потом его обступили сородичи.
Склонив голову в знак приветствия и благодарности, он медленно пошёл впереди остальных, прямиком к трапу. И обернулся, кивком указав на своего раба и спасителя. А потом облака сгустились и перевернулись тучами. В краткий миг небеса затянуло как на картинах Юхана Кристиана Даля. Вот, меня бережно подняли силою внеземной мысли.
И утробным младенцем, плавающим в сияющем мешке из чудотворной биоматерии, я исчез следом за кораблём: ослепительная молния вмиг отправила челнок восвояси, растворив нас меж созвездий в невиданной землянам скорости. Буря же только отшутилась. И унеслась следом, расстелив на вересковой пустоши утренний покой. А он, такой благостный в раннюю минутку, увёл странное время, пробудив звонких птиц. И вот, по миру растеклось долгожданное солнце, в животворящих лучах которого я был спасён. Ибо в их согревающем сиянии обрёл новую, светлую жизнь.
— Шахта не шахта, если кого не забрала, — задумчиво прошептал Виталий Палыч.
А затем помахал рукой угасающим звёздам и рассеялся по ветру.
Июнь — октябрь, 2024.
#писатель #рассказ #новелла #малаяпроза #проза #современнаяпроза #современнаярусскаяпроза #литература #сталкер #рассказосталкере #горноедело #шахта #шахты #север #русскийсевер #хтонь #русскаяхтонь #нло #пришельцы #инопланетяне #хоррор #мистика #фэнтези #фантастика #мифология #приключение #путешествие #искусство #творчество #беларусь