В гостях у Епанчиных князь Мышкин рассказывает, что после обострения падучей его отправили в Швейцарию:
«Помню: грусть во мне была нестерпимая; мне даже хотелось плакать; я все удивлялся и беспокоился: ужасно на меня подействовало, что все это чужое; это я понял. Чужое меня убивало. Совершенно пробудился я от этого мрака, помню я, вечером, в Базеле, при въезде в Швейцарию, и меня разбудил крик осла на городском рынке. Осел ужасно поразил меня и необыкновенно почему-то мне понравился, а с тем вместе вдруг в моей голове как бы все прояснело».
В этот момент сестры Епанчины начинают смеяться, поясняя, что они сами и видели, и слышали осла. Для жителей Центральной России в XIX веке осел был диковинным животным. Узнать, как он на самом деле выглядит, можно было из книг — например, из описаний путешествий по среднеазиатским регионам и южным странам. В Петербурге ослов наравне с дикими козами и другими редкими экспонатами помещали в зверинцы — небольшие передвижные или стационарные зоопарки того времени.
Зато читающая публика знала, что осел — это дурак и символ глупости. Из басен, переводившихся с французского, образ глупого животного перекочевал в другие литературные жанры и переписку. До 1867 года слово «осел» употреблялось исключительно как ругательство. Поэтому в разговоре Мышкина с княжнами и возникает путаница. Князь искренне рассказывает Епанчиным о важном для него событии, а барышни издеваются, практически прямо называя его дураком — никакой двусмысленности в их речи нет. Мышкин не обижается, фактически в первый раз на страницах романа стерпев прямое незаслуженное оскорбление.
