— ... принять твоё предложение не могу. «Вернее — не хочу». Я поклялась в верности Торгейру, сыну Сигвальда Удачливого...
— Похоже, Вещий наследовал удачу отца, — проворчал Бьярни. Тяжело вздохнул. Посмотрел на бледно-зелёный камень. Потёр ладонью правую руку пониже локтя.
— Думаю, ты и сам вряд ли стал бы уважать человека, с лёгкостью променявшего одного вождя на другого, — добавила Майя.
Рысь был ей симпатичен. Очень. И как предводитель, и как человек. Возможно, у них даже могло бы что-то получиться в смысле личных отношений. Но...
Нет!
— Я, в общем-то, и не сомневался в твоем отказе, — Бьярни тряхнул головой, отчего несколько спутанных золотисто-рыжеватых прядей упали ему на глаза. Викинг пятернёй убрал их назад. — Но попробовать стоило, верно?
— Верно. Стоило.
Мьёлль смотрела на халейга — статного, голубоглазого, светловолосого... Отмыть, расчесать, переодеть — и будет вылитый сказочный принц.
А в душе крепла уверенность, что она поступает верно.
— Прощай, Бьярни Рысь. Пусть боги хранят тебя.
— Прощай, Мьёлль Валькирия. И тебя пускай они хранят.
***
— О чем ворковали, голубки? — со смехом окликнул Шервинскую Оттар, когда девушка вернулась к своим.
— Он тебя замуж, поди, звал? — присоединился к Хвату Агнар.
— Почти, — Майя уселась на бревно, служившее лавкой, бесцеремонно подвинув замешкавшегося дренга, и, достав ложку, потянулась к котлу. — В свой хирд.
— О как! — удивились несколько голосов.
— И?
Мьёлль покосилась на того самого дренга. Нагловат ты, парень. В бою стараешься за кочкой отсидеться, а за вкусным куском первый тянешься.
— Что — «и»? — холодно поинтересовалась она.
— Ну и чего ты ему сказала? — тот смутился, но как-то неубедительно.
— Я — здесь, — Шервинская посмотрела на дренга подольше, с намёком.
— Ну и дура! — фыркнул тот, роясь ложкой в котле, как свинья в корыте. — Рысь — славный воин. Я бы с ним...
Викинги, сидевшие рядом, напряглись. За такое оскорбление Мьёлль имеет право на месте наглеца в мелкие кусочки изрубить.
— Его корабль ещё не ушёл, — вовсе уж ледяным тоном проговорилаМайя. — Беги и просись.
Оскорбило её не «дура» (вот если бы, к примеру, Рольв или Вигмунд так назвали...), а то, что этот сопляк в дрянной куртчонке с топориком, больше пригодным дрова рубить, считает их Торгейра хуже.
— Тем более, что я никого силой не держу, — раздался над их головами голос хёвдинга.
Дренг (да как же его зовут-то?!) изменился в лице и закашлялся, подавившись кашей.
— А ну, пшёл вон! — за шкирку сдернул его с места Хельги.
Остальные сами потеснились, давая место вождю, кормчему и хольду.
— Сильно он обиделся, что ты к нему не пошла? — Халльгрим, не глядя, пошарил ложкой в котле, выудил кусок мяса и принялся жевать.
— Вроде, нет, — пожала плечами Шервинская. — Сказал, что моего согласия и не ждал. Но всё-таки решил попытать счастья.
Скьёльд расхохотался и сгрёб Майю левой рукой за плечи.
— Должно быть, он глупее, чем я думал. Кто ж по своей воле из рода уйдет?
— Ну... Дурное дело — нехитрое, — Мьёлль отстегнула от пояса фляжку, сделала несколько глотков и протянула её хольду. — Да и причина найтись может. Это у меня её нет. И вряд ли будет.
— Доедайте — и снимаемся, — Торгейр с Халльгримом обменялись многозначительными взглядами, из коих явствовало, что кормчий все-таки настоял на чём-то своём, что Сигвальдссону категорически не нравилось.
***
Ух ты! А нехилый городок! Даже стены каменные. И ворота наверняка приличные — топором не раздолбаешь, как у одного всем известного автора, который родится на этой земле, но гораздо позже.
Впрочем, у норманнов имелось одно неоспоримое преимущество: их — пока! — не заметили.
— Таран придётся делать, — Хельги прикинул расстояние между рощицей, где сейчас расположились викинги, и городом — и тоже пришел к неутешительному выводу, что с разбегу им внутрь не прорваться.
— Да ну его! — подала голос Мьёлль, указывая на явно купеческий обоз, только что показавшийся из-за поворота.
Едва тяжело нагруженные телеги вышли на «финишную прямую», как невдалеке грозно взревел рог.
А затем могучие великаны с кличем «О-один!!» возникли, кажется, из ниоткуда.
Наверное, поговорка про страх, у которого глаза великИ, с этих времён и пошла.
Европейские купцы отличались от скандинавских и словенских, как овцы от волков. Сперва завопили не своими голосами, заметались, не соображая — то ли кинуться к городским воротам, уже почти закрывшимся, то ли повернуть назад (ни то, ни другое их не спасло бы), а затем попрятались за охрану, сражавшуюся недолго — и не очень доблестно. Противник Майи бросил меч едва ли не раньше, чем она замахнулась своим.
Пока одни разбирались с купцами и их наемниками, другие хватали людей — местных жителей и путников — не успевших проскочить в ворота до их закрытия. Всего набралось больше сотни мужчин, женщин и детей. Их всех связали и оставили под охраной нескольких хирдманнов.
К городским стенам отправились парламентеры. С предложением, от которого, по мнению Шервинской, отказываться было просто глупо. Вкратце оно звучало так: пленников вы можете (и даже обязаны) выкупить. Стоимость каждого будет рассматриваться отдельно, исходя из его социального статуса. А сверх того заплатите нам шестнадцать фунтов серебра. Если серебра нет — не страшно, мы и золотом возьмём. И живите себе дальше. А мы своей дорогой отправимся. А иначе... Сами знаете.
Майя на месте городских старшин — или кто тут у них глава? Небось, очередной тан? — уже бегала бы, как ужаленная, изыскивая средства. Ну реальная же возможность решить дело миром! Видимо, кое-кто в городе думал так же, потому что уже к вечеру в лагерь норманнов робко потянулись родственники и друзья пленников.
Процедура была отработана до мелочей. «Кто тут из них твои? Эти? За женщину — две марки, за детишек — марка за всех троих. Итого — три. А вот торг здесь неуместен. А то ведь можем и скидку сделать — по доброте душевной. Правда, она только через некоторое время на свет появится. Но что появится — это с гарантией: всем хирдом постараемся...»
К концу следующего дня бóльшая часть пленников вернулась домой, а викинги стали богаче примерно на двадцать килограммов серебра. Да плюс к этому — товары, что везли купцы. А там в основном — ткани и пряности.
***
— Сколько их там осталось? — Мьёлль сделала ещё глоток и вернула фляжку Хельги. Вино хорошее, но крепковато. Разбавить бы. Это норманнам хоть бы что. Тот же Скьёльд вот этого самого вина литра полтора в свою бездонную утробу влил — и даже не окосел. Хотя их «зимнее» пиво, наверное, такой же крепости будет...
—... А это — жрецу Ульвстейну! — отрезал хольд, для наглядности хлопая по чьей-то загребущей конечности, потянувшейся было к последнему кувшину с заморским напитком.
Обладатель конечности недовольно скривился, но возражать не рискнул. Эге! Да это всё тот же дренг! И откуда в добром хирде такая пакость завелась?
«Пакость» оказался родственником Харальда Молодого. Дальним. Троюродная Харальдова тетка, мать «пакости», в одиночку взрастившая сего долбо... недоросля, слезно умолила Молодого вывести дитятко «в мир» и приглядеть, чтобы злые люди не обидели «родную кровиночку». Поскольку «дитятко» — здоровый лоб, на голову выше матери и с соответствующим разворотом плеч — само могло обидеть кого угодно, Харальд согласился за родственничком присмотреть.
Хёвдинг на новоявленного «хирдманна» смотрел долго и вдумчиво. Но все-таки принял. Дренгом. Без права на долю. И с условием: первый же «косяк» станет последним. Флоси (так звали «пакость») согласился — ибо деваться было некуда — но и обиделся. На то, что его, такого красивого, хорошего, крутого — по достоинству не оценили. Он-то, поди, думал попасть из грязи в князи. Ну, как минимум — в хирдманны, а то и — сразу в хольды. Ага! Размечтался! Хельги, вон, рассказывал: он сам хольдом стал за год до того, как Майя с Дианой сюда попали. А до того — десять лет «рядовым» у Сигвальдссона ходил...
— Сколько их там осталось? — повторила Шервинская, кивая на загон, где жались друг к дружке те, кому совсем не повезло: то ли родных у них не было, то ли у родных — денег.
— Мужчин четверо, — Скьёльд отхватил от жареного поросенка изрядный кус и впился в него зубами. — И женщин — семь в общей сложности.
— Две ж, вроде, старухи? — припомнила Майя. — А одна — скорее ребёнок.
— Так я и говорю: в общей сложности.
— Угу. А мужчины крепкие?
— В Альдейгьюборге за каждого не меньше двух марок дадут.
— А в Бирке?
— Столько же, наверное. А, может, и больше. Смотря кому продавать. С миклагардских купцов...
Хельги пустился в рассуждения, кому и по какой цене можно продать здорового раба. Шервинская слушала, мотала на ус — информация-то полезная! — и тоже не забывала прикладываться к свинине.
***
— Только время зря потеряли, — ворчал Торальд Бычья Шея, отвешивая плюху споткнувшемуся рабу.
С ним были согласны все, включая Торгейра. Даже Халльгрим, который теперь виновато хмурился — идея принадлежала ему, а хёвдинг как раз был против. Но все-таки позволил себя уговорить.
А теперь — дайте, боги, домой живыми доплыть! Зимние шторма уже на носу!
***
«Змей» с «Вепрем» стремительно двигались по речной глади к устью. По пути до медвежьей болезни перепугав нескольких англов, не в добрый час оказавшихся на берегу. Сигвальдссон коротко глянул на них — и покачал головой: нет. За полдесятка трэлей много серебра не выручишь.
А вот появившийся на обрыве человек в богатом облачении жреца распятого бога — это совсем другое дело!
Драккары мигом повернули, и спустя ещё минуту крепкие форштевни уже врéзались в песок, из которого здесь и там весело торчали кочки осоки. Викинги адским десантом посыпались с бортов.
Епископ Эофорвикский очень жалел, что у него нет крыльев. Потому что даже на лошади сбежать от норманнов ему не удалось. И за какие грехи столь жестоко наказал господь своего верного и смиренного служителя?..
Мьёлль с ходу назвала бы два: чревоугодие (когда пузана стянули с кобылы, животина натурально облегченно вздохнула, почти как человек) и златостяжательство. Среди епископского имущества обнаружился нехилый кошель, набитый серебром и золотом, золотая же церковная утварь — один крест с самоцветами не меньше кило потянет! — и богато расшитые шелковые рясы или ризы... жрец Ульвстейн их разберет!
Епископа отпустили с миром — и с голым задом. Семерых его людей, тех, что посильнее, все-таки решили взять с собой — вдруг повезет до Бирки или Готланда добраться. Или, если что — Ньёрду было бы кого подарить, чтобы Эгира с его котлом утихомирил
***
Шторм все-таки разразился — спустя двенадцать ночей, как драккары покинули берег Нортумбрии.
Волны с рёвом вздымались над бортами — и обрушивались на хрупкую посудину, грозя уволочь с собой в пучину. Каждый миг Шервинской казалось — всё! Теперь — точно конец! Но «Чёрный Змей» раз за разом выскальзывал из мокрых холодных когтей и взбирался на очередную водяную гору, скалясь: врёшь, не возьмёшь!
Что там с «Вепрем» — Майя не видела. И спросить — никак. В этаком адском шуме себя-то не услышишь. Оставалось лишь гадать — и надеяться на мастерство Фолькмара с Асбьёрном.
Благо, к шторму викинги успели подготовиться! Халльгрим углядел на горизонте тёмную полосу и велел снимать парус, убирать мачту, а самим привязываться веревками к скамьям. На «Вепре» сделали то же самое, так что налетевший шквал драккарам был уже не страшен.
А потом разверзся ад.
Какая геенна огненная?! Какие раскалённые сковородки и кипящая смола?! Грешников надо пугать ледяной водой, которая накрывает тебя с головой, стискивает так, что дышать невозможно. А когда всё же удается сделать вдох — твои лёгкие оказываются наполовину заполнены горько-солёной водой. А не успел ты толком откашляться и продышаться — следующий вал уже обрушивается, норовя утащить в пучину всё и всех, кого сможет.
***
Боги оказались милостивы: шторм прекратился к исходу вторых суток. Даже несгибаемые норманны выглядели измотанными, что уж говорить о пленных англах и одной женщине — пусть и не хрупкой!
— И где мы?
Халльгрим развел руками.
«Где-то посреди моря», — Шервинская всё-таки домучила намертво затянувшийся узел — несмотря на трясущиеся непослушные пальцы и огромное желание попросту разрезать верёвку ножом. Но привычка беречь полезное имущество (не плюй в колодец...) всё-таки пересилила.
— Мьёлль? — тяжелая рука хольда опустилась на плечо, едва не свалив Шервинскую на палубу.
— Живая, — Майя растянула губы в кривой улыбке, больше похожей на оскал. — Ты-то как, Хельги?
Когда очередная волна со всего маху швырнула драккар, Скьёльда неслабо приложило спиной о борт. Шервинская даже испугалась, что позвоночник не выдержит. Но этих викингов, похоже, ничем не проймешь!
Хольд только рукой махнул — о ерунде, мол, спрашиваешь. Руки-ноги двигаются — и ладно. А синяк поболит — да и перестанет. И то — это разве боль?
— Сам к жрецу Ульвстейну пойдешь, или мне ему сказать? — задумчиво поинтересовалась Майя.
Хельги скорчил недовольную гримасу. Вот же... вредная баба! О всякой ерунде беспокоится. Лучше бы о...
— Корабль!
Викинги повскакивали с мест, позабыв про то, что устали и замерзли. Драться, честно сказать, мало кому хотелось, но если все же придется...
...тогда Отец Богов увидит доблесть славных хирдманнов Торгейра Сигвальдссона.
В следующий миг по «Чёрному Змею» прокатился вздох облегчения — замеченный Рольвом драккар оказался «Вепрем».
Над морем понеслись радостные крики.
***
Отделались натурально легким испугом. На «Вепре» смыло бочонок с пивом, да один из хирдманнов разбил себе голову, поскользнувшись на мокрой палубе. А на «Змее» один из трэлей утонул в трюме, когда воду отчерпывал (ударился головой о шпангоут, упал лицом вниз — а его товарищ не сразу заметил), а другого задушило верёвкой соседа, захлестнувшей горло. Наверняка была ещё куча синяков, но кто на них внимание обращает?..
Вопрос «Где мы?» продолжал висеть в воздухе. Ответить на него могли бы, наверное, только боги, поскольку черное небо оставалось затянутым тучами, из которых сыпался то ли дождь, то ли вовсе снег.
Над палубами натянули тенты, под которые забились все, кроме дозорных и кормчих. Те, у кого нашлась запасная сухая одежда, делились, чем могли, со своими менее везучими товарищами. Холодное пиво с твёрдой, как доска, солониной и такими же «мягкими» ячменными лепешками пошли на «ура».
Корабли тихонько дрейфовали по течению. Плыть ночью неизвестно куда — хуже не придумаешь! Ведь даже звёзд не видно. А утром — либо небо очистится, либо — «солнечный камень» в помощь!
***
Проснулась Мьёлль от того, что организм, во-первых, частично замёрз, а во-вторых настойчиво требовал избавиться от лишней жидкости. Пришлось выбираться из-под могучей руки Хельги (Скьёльд моментально проснулся, оценил ситуацию и, убедившись, что опасности нет, заснул обратно быстрее, чем чем Майя успела бы произнести его имя) и идти к борту.
— Что там? — сонно поинтересовался викинг, подгребая к себе вернувшуюся Мьёлль (никакого намека на интим, не надейтесь!).
— Серо и сыро, — пробормотала Шервинская, прижимаясь спиной к широкой груди хольда. — Но солнце уже встало, это точно.
Примечания:
Халейг — житель области Халогаланд, самой северной части Норвегии.
…Кто ж по своей воле из рода уйдет? — дружина (хоть скандинавская, хоть славянская) держалась всё на том же родовом принципе: хёвдинг — глава, патриарх; хольды и кормчие — старшие взрослые сыновья имеющие право голоса; рядовые хирдманны — младшие взрослые сыновья, право голоса имеющие, но ограниченно; дренги — дети и рабы, с минимумом прав, но максимумом обязанностей
…как у одного всем известного автора, который родится на этой земле, но гораздо позже… — имеется в виду В. Скотт и его роман «Айвенго», где в одной из сцен Ричард Львиное Сердце выламывает замковые ворота топором, да ещё и в одиночку. Чего в реальности, конечно же, быть никак не могло!
Фунт в средневековье, по утверждениям из Интернета, был равен 0,5 кг (а не 0,45, как сейчас).
«Зимнее» пиво — из которого выморозили воду, повысив таким образом крепость с 3–5% обычных до, примерно, 8%. А кое-кто утверждает, что и до 15... Средневековые европейские вина имели крепость 7–10%
Напоминаю: 5 долей полагалось вождю; 4 — кормчему; по 2 — хольдам (десятникам); по 1 — рядовым. Дренгам, обычно, долей не полагалось — только личные трофеи.
Эофорвик — древнеанглийское название Йорка.
Ряса — повседневная одежда священника, обычно (но не обязательно) — чёрного цвета.
Риза — то же, что и фелонь, особое богослужебное одеяние, надеваемое поверх рясы. Выглядит, как плащ (когда-то им и было) из дорогой ткани, расшитый и украшенный..
Ньёрд — скандинавский бог из ванов (кому сильно интересно — могу отдельную статью про них с асами написать). Покровитель, в основном, водной стихии — и купцов. Особо почитался на юге Скандинавии.
Эгир — великан (морской), но не такой зловредный, как его сухопутные родственнички-йотуны. Время от времени «заваривает» в своём волшебном котле бури, чтобы потопить корабль-другой и пригрести себе неправедно нажитое викингами добро. Эгира и его супругу Ран особо почитали норвежцы.
Несмотря на разделение территорий, все скандинавы «были знакомы» и с Ньёрдом, и с Эгиром. Некоторые верили, что бог имеет власть над великаном (логично, в принципе) и способен его утихомирить.
Шпангоуты — «рёбра» корабля, если совсем уж упрощённо. Поперечные балки, прикреплённые к килю, к которым, в свою очередь, крепится обшивка (борта).
Солнечный камень — исландский шпат (распростанённый не только в Исландии, в России тоже имеется), благодаря своим поляризационным свойствам способный улавливать солнечный свет даже через очень плотные тучи.
Внимание! Все текстовые материалы канала «Helgi Skjöld и его истории» являются объектом авторского права. Копирование, распространение (в том числе путем копирования на другие ресурсы и сайты в сети Интернет), а также любое использование материалов данного канала без предварительного согласования с правообладателем ЗАПРЕЩЕНО. Коммерческое использование запрещено.
Не забывайте поставить лайк! Ну, и подписаться неплохо бы.
Желающие поддержать вдохновение автора могут закинуть, сколько не жалко, вот сюда:
2202 2009 9214 6116 (Сбер).