Лариса Гребенюк
В тот день они составляли самую красивую свадебную пару на Красной Площади. Многочисленные иностранные туристы наперебой пытались с ними сфотографироваться. Ещё бы: он –статный, темноволосый, сероглазый в новой, с иголочки, лейтенантской форме; она– стройна как березка, с большими голубыми глазами-озёрами, с белокурыми, вьющимися от природы волосами (?). Оба видные, под стать друг другу, но, главное,– с такими ослепительно-счастливыми улыбками и плещущими во взглядах счастьем и влюблённостью, что, казалось, эти молодые люди и есть символы той непонятной «перестройки», несколько лет назад объявленной в загадочной Советской России…
Ольга, вздохнув, провела ладонью по свадебному фото, словно желая надежно заключить нахлынувшие на нее счастливые воспоминания в обрамлявшую фотографию рамку, чтобы не позволить им нарушить её планы.
А планы на сегодняшний день у молодой женщины самые решительные,– ей предстояло отправиться на приём к Генриетте Яковлевне. И не просто на приём, а на прерывание беременности.
Когда месяц назад Ольга, чуть смущаясь, сообщила своему доктору, что снова беременна, врач, одобрительно похлопав её по плечу, сказала: «Это же замечательно! Кому же ещё рожать, как ни тебе, моя девочка! Такой потенциал для материнства,– здоровый организм, молочная грудь; доброты в тебе через край! Я прекрасно помню, как ты здесь год назад, чуть оправившись после рождения Машеньки, самоотверженно согласилась кормить мальчишку-заморыша, пока мы его мамочку в реанимации выхаживали».
Генриетта Яковлевна Милевич своей мудрой проницательностью и решительным характером чем-то напоминала Оле её собственную мать, девушкой ушедшей на фронт и победно вернувшейся домой с боевыми наградами. Поэтому высказанная акушером поддержка очень окрылила молодую женщину и позволила той робкой радости, зародившейся в душе после осознания внезапного прихода второй беременности, вольно разлиться по всему телу, заполнить каждую его клеточку, преисполнить сердце…
И один только Бог знает, чего стоило Ольге через два дня после этого позвонить доктору Милевич и заплетавшимся, ставшим от волнения деревянным языком несвязно попросить врача записать её на операцию. По возникшей на другом конце паузе несчастная поняла, сколь велико возмущение Генриетты Яковлевны. Ольга явственно представила, как сурово сдвинулись у неё на переносице подсурьмленные брови, сколь колючим стал взгляд тёмных глаз, и как непроизвольно зашевелились от недовольства услышанным едва заметные усики над уголками полных губ.
– Что, твой благоверный уже и в отцовство наигрался? – прогремело, наконец, в трубке.
– Генриетта Яковлевна, мы оба так решили. Ведь Машенька ещё так мала, а зарплаты и паёк сейчас в армии всё сокращают и сокращают,– залепетала Ольга, пытаясь отклонить обвинения в адрес мужа.
– В четверг приходи!– рявкнула ей в ответ доктор и бросила трубку.
Проглотив горечь обиды от взятого Генриеттой Яковлевной тона, Оля поймала себя на удивлении от того, что врач очень точно обозначила причину принятого решения: «наигрался». В этом– весь он, её Серёжа. Единственный ребёнок в обеспеченной московской семье, не привыкший получать отказы на свои желания; легко получавший блага от жизни благодаря то родительским связям, то своей яркой внешности, то той легкости и непредсказуемости, с которой он, при желании, мог завести и поддержать любой разговор. Олю он тоже обаял легко и сразу, в один из апрельских не по-ленинградски теплых вечеров. Она, тогда студентка выпускного курса одного из престижных вузов северной столицы,– готовилась к важному зачёту. В комнате общежития было душно, – в это время центральному отоплению здесь ещё полагалось работать. Подруги, уже сдавшие свои зачёты, убежали в кино, и Оля наслаждалась одиночеством. Девушка распахнула настежь оконную форточку, с удовольствием вдохнула будоражащие весенние запахи, хлынувшие в комнату, и решительно уселась за стол. Но не успела она погрузиться в чтение учебников, как вдруг створка форточки громко захлопнулась,– её закрыл мощный вихрь воздуха, ворвавшийся из открытой кем-то входной двери. Озорной поток успел подхватить ещё и тюлевую занавеску. Он поднял её вверх и опустил прямо Оле на голову, прикрыв прозрачной кисеёй её лицо, повёрнутое к двери. Одновременно с этим девушка услышала весёлый заливистый смех и задорный возглас: «Гюльчатай, открой личико!» Так они и познакомились. Курсант Сергей Щеглов прибыл в студенческое общежитие по поручению своего товарища, но, выполняя его, случайно ошибся дверью комнаты. И какой же судьбоносной оказалась эта ошибка! Уже в начале июля Оля и Серёжа играли свадьбу. По настоянию родителей Сергея торжество назначили в Москве, хотя многочисленные студенческие друзья молодоженов ждали приглашения в Ленинграде. Игнорируя доводы новобрачных, мать Сергея безапелляционно заявила, что их с отцом друзья весомее, и что хорошее распределение и помощь в дальнейшем обустройстве зависит от них, а никак не от «Маш и Петь», которым ничего не стоит проехать ночь в плацкарте, если уж так хочется попировать на свадьбе…
Наконец, Ольга вернула свадебную фотографию на место и, отряхнувшись от захвативших её не на шутку воспоминаний, стала собирать нужные на сегодня вещи,– отдельно для себя и отдельно для дочки. Вчера она предусмотрительно договорилась с приятельницей – они вместе выгуливают малышей на детской площадке– о том, что та присмотрит за Машенькой на период Ольгиного отсутствия. Благо, семьи их были соседями по подъезду, так что дочку можно разбудить позже. Оля с нежностью взглянула на своего ангелочка, сладко спавшую в кроватке: пухлые ладошки сложены под щёчкой, русые кудряшки разметались по подушке, а нежные веки с тоненькими голубыми прожилками слегка подрагивали,– что-то снилось её малышке. А, может, дочке, её, Ольгино волнение передалось,– ведь связь дитяти с матерью в этом возрасте неразрывна.
Неразрывностью этой связи в последнее время вовсю пользовался их папа Серёжа. Когда Маша только родилась, счастливее отца, казалось бы, и на свете не было. Весь их военный городок в миг узнал , какая красивая, какая здоровенькая, какая соответствующая всем установленным для новорожденных стандартам девочка у них родилась. Важно и гордо Сергей несколько раз выходил с детской коляской на прогулку. Но, чем чаще просыпалась дочка по ночам, чем чаще требовалось ей сменить пелёнки или прополоскать их же в тазу, пока Ольга старалась приготовить на ужин привычные вкусности,– тем чаще Серёжа, ссылаясь на служебную занятость, пытался отстраниться от обременительных для себя обязанностей. Молодая мама не сетовала. В отличие от изнеженного москвича-мужа, Ольга, выросшая в небольшом городке, легко справлялась с кучей разных дел, умело обустраивая семейный быт даже в сложных условиях выпавших на их долю потрясений конца восьмидесятых. Она была последним и поздним ребёнком в семье. И родители, и два старших брата души в ней не чаяли, но избалованности при этом не допустили. Мать научила дочь многому: к окончанию школы Оля могла приготовить вкусный обед, легко управлялась с выкройками платьев и юбок, умела подбирать оригинальные узоры для вязания спицами и крючком. От отца Оленька унаследовала музыкальность,– и, кроме обычной школы окончила еще и музыкальную, хорошо освоив там игру на пианино. Мать с отцом учили её надеяться только на себя. «Сможет кто тебе помочь,– хорошо, но лучше сама старайся другим помогать»– слышала Оля такие наставления от своих родителей, втайне от неё гордившихся своей младшенькой.
А тогда, на свадьбе, образованностью и умениями своей новоиспечённой невестки хвалилась перед гостями её свекровь. Во время напыщенной речи Нины Дмитриевны к смущённой невесте наклонилась сидевшая с нею рядом двоюродная сестра жениха и негромко сказала: «Имей в виду, дорогая, нашему Серёжке новые игрушки и повторяющиеся игры быстро надоедали, как бы хороши они ни были!» Впервые эти слова вспомнились Оле через пару месяцев после того, как они с мужем прибыли к месту его службы. Благодаря протекции кого-то из влиятельных знакомых отца, лейтенант Щеглов был направлен в пользовавшийся хорошей репутацией военный гарнизон, располагавшийся в одном из небольших, но благополучных городков Подмосковья. Вначале муж восхищался всем: и назначением, и предоставленным жильём, и командиром, и новыми товарищами. Но вскоре начал приходить домой раздражённым и недовольно рассказывал об очередном неудачном для него дне. Лаской, заботой, весёлыми шутками Оле удавалось переводить Серёжино настроение из плохого в хорошее, поддерживать его, хвалить. Под благотворным воздействием жены он вновь загорался интересом к жизни, хватался за какой-то новый повод для гордости. Но, к сожалению, сложившаяся к тому времени в стране, а, значит, и в армии обстановка, таких поводов оставляла всё меньше. Поэтому, когда неожиданно для себя Ольга узнала, что может во второй раз стать матерью, и после подтверждения этого Генриеттой Яковлевной, поведала новость мужу, то внезапно столкнулась с его непреклонностью: второго ребёнка они себе сейчас позволить не могут!
– Может, ты ещё не наигралась, а с меня хватит!– горячился Сергей.
И хоть Оля горячо уверяла любимого, что они справятся, что она уже «набила руку» на первенце, что после Машеньки остается много детских вещей и новые расходы будут невелики; говорила ему, что ей, в конце концов, страшно прерывать беременность, мало ли какие могут быть последствия,– Сергей ничего не хотел слышать. В итоге, Ольга засомневалась в своей правоте. Подумала, что, может, она действительно не представляет всех опасностей сегодняшней жизни,– ведь все изменения она наблюдала в узких пределах квартиры, детской площадки и ближайшего магазина, в который, к тому же, выбираться теперь доводилось не часто,– поставки товаров производились в последнее время всё реже и реже.
А Щеглов– мужчина. Военный. Ему, действительно, виднее. Да и свекровь в один из нечастых своих приездов к ним неоднократно повторяла, что не нужно Сергея домашними обязанностями обременять, детей на него вешать,– мужчине нужно строить карьеру. Под воздействием своих сомнений Оля тогда доктору и позвонила…
Непроизвольно вздохнув от не покидавших её нерадостных мыслей, женщина заставила себя ускорить приготовления к выходу. Энергично, но нежно растормошила дочку, ласково поговорила с нею, одевая малышку и причёсывая пушистые детские волосики. Завтрак для дочки Ольга решила передать приятельнице,– будет чем отвлечь девочку, чтобы она не расстроилась из-за ухода матери. Такой расчёт оправдался. Когда соседка усадила Машеньку рядом со своим Алёшкой и поставила перед ними тарелку с аппетитными яблочными оладьями, то девочка радостно загулила и потянулась ручкой к угощению. Воспользовавшись моментом, Оля незаметно для малышей выскользнула из квартиры.
Автобус, курсировавший от той окраины, где находился военный городок, к центру, подошёл по расписанию и, привычно лавируя между имевшимися на старом асфальтовом покрытии ухабами, довольно быстро довёз молодую пассажирку с грустными, наполненными слезой глазами к центральной больнице, где находилась также и женская консультация.
Генриетта Яковлевна в день плановых операций становилась немногословной. Это в предродовых палатах и в родильном зале она любила шутить, подбадривая рожениц; улыбалась и восторженно восклицала, каждый раз радуясь, словно впервые, появлению на свет нового человека. В день операций же она лишь сухо отдавала распоряжения ассистировавшей ей на приёме медсестре и отстранённым голосом общалась с пациентками. Все действия в операционной происходили по строго установленному доктором Милевич порядку: все, кто получил назначение, должны были являться к кабинету к началу приёма. Медсестра устанавливала очередь с соблюдением алфавитного порядка. Очередники приглашались в кабинет «тройками». С одной из приглашённых женщин начинали работать медики, а две других сидели в ожидании перед тонкой перегородкой. Она хоть и отделяла ждущих от созерцания врачебного кресла, но отнюдь не защищала их от доносившихся изредка оттуда стонов или реплик Генриетты Яковлевны. Умудрённая богатым опытом, доктор прекрасно знала, что такая «психическая атака» иногда срабатывает и, хоть изредка, но всё же приводит к спасению зародившейся жизни.
Оказавшись из-за своей фамилии в конце очереди, Оля отрешённо сидела на жёстком коридорном стуле и изредка безучастно взглядывала в окно. Если она за что и корила себя сейчас, так это за то, что не смогла сообщить о происходящем с нею своим родителям. Собралась было писать им письмо, но отложила, так и не начав,– вспомнила тогда, как мать рассказывала историю появления на свет самой Ольги. Будучи уже сорокалетней, к тому же матерью двух взрослых юношей, Мария Аркадьевна очень разволновалась, когда поняла, что в их семье может случиться прибавление. Что люди скажут, а сыновья? Её сомнения в одночасье развеял отец семейства. Как только Василий Семёнович услышал такую новость, тут же, не взирая на то, что жена давно уже располнела и была отнюдь не пушинкой, подхватил её на руки и, расцеловав в обе щёки, радостно произнёс: «Да это же здорово, Марьюшка! Вдруг повезёт,– дочка родится, помощница тебе будет, а нам с ребятами– гордость!» Ещё мать вспоминала, что Гончаренко-старший не только сам её оберегал, но и сыновей так настроил, что они пылинки с неё сдували, пока она малыша ждала. А уж как по хозяйству помогали,– не нарадуешься!
Братьев своих Оля очень любила и, как и родители, гордилась ими. И Виктор, и Алексей получили высшее образование, создали свои семьи, растили каждый по двое деток. А вот они с Сергеем…
«Щеглова!»– услышав внезапно вызывающую её медсестру, Ольга встрепенулась, вскочила со стула и напоследок ещё раз взглянула в окно. Взглянула,– и глазам своим не поверила: у крыльца больницы резко затормозил армейский «уазик», из которого почти на ходу выскочил старший лейтенант Щеглов. Не зная, что и думать, Оля растерянно посмотрела на ожидавшую у двери в кабинет медсестру и неуверенно попросила: «Одну минутку подождите, пожалуйста!»
В этот момент в коридор, словно памятный вихрь в общежитии, ворвался Сергей, подскочил к Ольге, схватил её за руку и, обдавая лучами своих глаз, быстро заговорил: «Олик, милая, не будем этого делать! Я всё решил,– мы справимся! Ну, что же мы, двоих детей не осилим?! Да не будь я Щеглов, если не справлюсь!»
Медсестра, похоже, видевшая здесь и не такие сцены, спокойно уточнила:
– Щеглова, ну, Вы идёте или нет?
– Идём, идём,– ответил вместо Ольги Сергей.– На минутку только, к Генриетте Яковлевне!
И Сергей, держа за руку жену, протиснулся вместе с нею в кабинет, слегка оттеснив охранявшую вход медсестру. Шагнув к столу, за которым сидела врач, он жестом фокусника неожиданно извлёк из-за полы кителя яркую гвоздику и протянул цветок Генриетте Яковлевне.
– Доктор, я свою жену забираю! Ждите нас месяцев через семь!– подмигнул он взглянувшей на него из-под очков доктору Милевич.
Щегловы возвратились в городок, забрали не успевшую погостить у соседей Машеньку и в приподнятом настроении вернулись домой. Пока Оля дрожащими от радости руками ставила чайник и накрывала на стол, Сергей немного повозился с дочкой. Но потом, взглянув на часы, решительно передал малышку Ольге и, чмокнув жену в щёку, заявил: «Оль, я чай не буду, на службу тороплюсь,– мне ведь командир такой нагоняй устроил после того, как ему Генриетта Яковлевна позвонила! Ногами на меня топал, кулаком по столу стучал, кричал, что велит мне рапорт подать, если тебя сейчас же не верну».
От такого неожиданного признания у женщины подкосились ноги. Чтобы не уронить дочку, она прижала её к себе и буквально плюхнулась на табуретку. Непонимающе взглянула на мужа, а он, как ни в чём ни бывало, ещё раз быстро поцеловал её и поспешил из квартиры. В этом он весь, её Сергей…
Ольга слышала, как за мужем хлопнула дверь подъезда, но продолжала неподвижно сидеть, крепко сжимая в объятиях Машу. Однако ребёнку стало неуютно,– девочка закапризничала и тем привела свою мать в чувство. Оля встала со стула, высоко подняла над головой дочурку, словно собираясь подбросить её к потолку, и стала кружиться с малышкой по небольшому кухонному пятачку, повторяя при этом: «Ну, мы же справимся, Машенька, мы же справимся!» Девочка в ответ жмурила глазки и улыбалась. Устав от кружения, Ольга направилась в комнату. Проходя мимо висевшего в передней зеркала, чуть замешкалась и, подмигнув в него себе и дочке, уверенно сказала: «Справимся, доча! Мы ведь Гончаренки,– нам надеяться нужно только на себя!»