Я с детства не боялся боли. Ну, потому что это же смешно – когда ты боишься собственного тела. Братишка старший рассказал и показал как-то, а мы сидели тогда на чердаке нашего двухэтажного блочного дома, где голубиное дерьмо и керамзит лежали вперемешку и никуда было не деться от этого жуткого запаха нечищенного курятника. Сэмми сидел на загаженной белыми потеками балке, болтал ногами и объяснял. Вечно он меня поучал, и, признаюсь, выходило у него ловко. Про боль была самая запоминающаяся лекция и сейчас поймёте почему.
– Ты дурачок, и боишься сам себя, – насмешливо говорил он и щурил левый глаз, – больно – это когда твой собственный организм говорит тебе – ауччч, хорош, не надо так больше! Это организм боится, а не ты. Он не хочет, чтобы ты его ломал и болит поэтому. Понятно?
На самом деле было не очень понятно, потому что, ну как это понять? Ведь я и мой организм это одно и то же?
Я помотал головой. Тогда Сэмми спрыгнул, подняв облачко голубиной пыли, которое заклубилось в косом луче солнца из слухового окна. Было похоже, как молоком плеснуть в чай, делали так когда-нибудь? Я обожал такие штуки, когда клубящиеся облака разрастались как грибы в коричневой глубине стакана с чаем. А братишка достал иголку из нашей тайной жестяной коробки из под чая, и показал мне.
– Иголка. Хочешь уколю тебя?
Я вздрогнул и отодвинулся. В смысле куда отодвинулся? Там на чердаке пол не дощатый и стропильные балки торчали кругом, так что не побегаешь. Я сидел на одной, Сэмми на другой.
– А знаешь почему не хочешь? Потому что больно будет. Это тело твоё заранее пугает. Инстинкт самосохранения. Неважно, подрастёшь поймёшь. Но тело можно обмануть. Да, иголка уколет, но это будет тиньк и всё. Кожа проткнётся. А потом-то не больно будет, понимаешь?
Я снова помотал головой. Братишка вздохнул и показал мне иголку.
– Смотри, сейчас я уколю себя. И сначала будет больно, но прям секунду, а потом норм.
Он вдел в иголку нитку, которой мы последний раз зашивали мне порванную рубашку, чтобы не влетело от мамы, зачем то пристально на эту иголку посмотрел и открыл рот.
– Хмеотейый хомер, – сказал он невнятно, потом взял себя за щёку, оттопырил её и проколол иголкой снаружи, да так, что она вылезла внутри рта из щеки, я видел блестящий кончик. Проткнуть щёку у него получилось с трудом и я, с волнением следящий за ним, забыл даже дышать. Кожа проткнулась не сразу, а словно сопротивлялась в начале. Сэмми сморщился, но тут иголка прошла насквозь. Я выдохнул. Сэмми закрыл рот и усмехнулся. Иголка с ниткой так и торчала из щеки, как стрела индейца в кино. Я видел, что он не притворяется, ему не было больно. И даже кровь не текла.
– Больно только в начале, говорю же. Потрогай.
Я потрогал. Ух, иголка была иголкой, никакого обмана и торчала в щеке брата, нитка свешивалась вниз. “А получается, можно рот зашить вот так, – внезапно подумал я, – мама всё обещает это сделать, если не перестану болтать!”. Меня передёрнуло.
– Теперь смотри…
Сэмми протолкнул иголку глубже в щёку, перехватил её другой рукой во рту и вытащил. Нитка потянулась через щёку. Она убегала туда, в эту невидимую дырочку в щеке. как будто спасительный трос, который тебе сбросили с корабля, убегает по камням, и вот вот исчезнет.
– А теперь ты! – вдруг сказал Сэмми и я молниеносно вспотел.
Было и страшно и не страшно одновременно. Братишка насмешливо глядел как все настроения поочередно отражаются на моём лице (мама всегда говорила, что по мне видно, как я думаю) а потом сказал:
– Я обещаю. Больно будет только чуть.
Мне делали уколы раньше, я знал что это такое, поэтому решительно спрыгнул с балки, подставил щёку и открыл рот.
– Давай!
Как уважительно он на меня тогда посмотрел! Такое бывало редко, можете мне поверить, жили мы не особо дружно, и он всегда смотрел на меня как и положено, как на мелюзгу. Нехотя учил, чаще просто хвастался, мог болтать полчаса кряду, прям как девчонки. Но сейчас… Додумать я не успел, острое кольнуло меня в кожу, боль только собралась ввинтиться как следует, щека немножко подалась и вдруг проткнулась. Боль тут же пропала. Странное это было ощущение. Будто щека не моя, а вообще чужая, и я чувствую её где-то далеко-далеко и через неё словно тянется провод и он елозит и двигается. Я когда в ремне дырку шилом прокалывал новую, вот похожее ощущение было. Я стоял, замерев, а Сэмми залез мне в рот пальцами, пахнущими голубиным помётом, вытащил иголку и показал мне. Потом потянул и нитка побежала через щёку, потянулась, и щека была по прежнему не моей. А потом всё кончилось. Было не больно.
– Теперь понимаешь? – спросил Сэм, – тело боится, а не ты. Оно придумывает всякое, чтобы мы боялись и не делали ничего. Но боль - это чаще всего неправда.
Это он хорошо сказал. Так хорошо, что я долго боли не боялся. Не поверите, ломал и ноги, и руки, но всё как-то смешно мне это было. С зубами повезло, почти не болели, но и там не особо страшно оказалось.
А когда замораживали и сверлили, я сразу вспомнил это ощущение чужого тела, не моего. Словно зуб где-то далеко, в другой комнате, и с ним что-то делаю, ковыряются, и я вроде понимаю и чувствую, но еле еле. Это как руку отлежать и потом трогать её другой рукой, смешная она такая и чужая, и падает. До самых выпускных я дожил с кайфовым чувством превосходства над страхом. Не знаю, какая уж у меня была репутация, мы не дрались особо. Я не боялся, но и дураком не был и стычек с теми, кто мог накостылять, избегал. А потом… Ну, в общем не смог избежать. Не буду рассказывать, там девчонка она была… В общем, неважно. Пришлось драться. Он, понятно, был сильнее и я как-то видел, как он избил одного. Неприятно это выглядело, ну и мне прилетело. И так страшно стало, потому что боль,такое ощущение, что долго ждала меня. Все эти годы ждала. От пропущенного удара в нос боль солёным набухающим пузырём будто прорвалась внутрь головы. В ушах зазвенело, но понять и что-то с этим сделать я не мог, мы сцепились и покатились по земле. И он ломал мне руку, а я захлёбывался соплями, или кровью, я уж не помню, и вырывался, и он всё ломал её и ломал. И в глазах уже чернело от этой заволакивающей боли, которая от руки, вывернутой под нелепым углом, разбегалась по всему телу и била, била, била наотмашь.
Так я снова испугался. Да настолько крепко, что меня крыло, едва только близко появлялась мысль, что может быть больно. Как можно так жить? Можно. Поверьте задроту со стажем. На меня, как на мёд, сразу слетелись мухи всех мастей. Чувствовали они что-ли? Меня травили по любому поводу, знали, что в драку не полезу. Перестали звать в компании, да и наша с друзьями группка развалилась, едва мы закончили хай-скул. Но если ты не идёшь в колледж, это не значит, что все вокруг забывают кто ты. Не помогло даже то, что мы с мамой и сэмми переехали в Лайбсмит штат Мэрилэнд, один из этих безликих городков о которых потом и рассказать то нечего тему, кто там не был. Сэм уже тогда собирался уезжать, они с мамой вечно ругались, потому что она хотела, чтобы он учился, а он уже тогда два года как работал брокером у Хэмстриджа, и собирался удрать в Нью-Йорк. Сэмми в итоге наплевал на все увещевания и всё же уехал. Мы созванивались пару раз в месяц, он ругал меня за инертность, обзывал рохлей, обещал приехать отпинать, но потом смягчался. Просил не рассказывать Мэри, что он живёт с байкершей и брокер из него пока что выходит хреновый, и он подрабатывает на разгрузке вагонов и на заправке.
Мне мало помогала его такая забота. В маленьких городках проблема всегда одна, все всё про всех знают. Что меня можно пинать и я не отвечу, местные прознали быстро. Учиться мне было ещё два года, школа была дерьмо. Всё было дерьмо, понимаете ли.
Вас не травили наверное, вам не понять. Никто не гонялся за мной. Никто не лепил на спину надписи, как в говнокомедиях про школу. Не опрокидывал подносы на тебя в столовой. Неа. Ты просто был нолём. Которого не замечают, на которого плюют, сваливают любую вину. Я уворачивался, огрызался. Уходит от стычек. Я выживал последний год как мог. Были у меня друзья? Ну, вроде как в кино положено,чтобы задроты тянулись к задротам, ага. Но меня наши школьные задроты бесили тоже. Я даже в чём-то понимал своих мучителей, морды у них и правда просили кирпича. Получается – что и у меня тоже было такое лицо.
Одевался я так себе, но не вот прям выделялся. И боли боялся по прежнему, до густой слюны во рту и судорог в руках. Когда ты боишься боли, это я потом понял, ты и живёшь так, чтобы свести к минимуму своё влияние на мир. Тогда боли меньше. Я помню как делил её на повседневную и неожиданную. Раскладывал на градации и оттенки. Не, не всё так жёстко и психически нестабильно, конечно. Но разве вы не придумывали никогда градации для дождя или ветра? Они тоже бывают разные. Так и боль была разная. Это сейчас мне довольно легко говорить, оглядывать периоды со страхом и без страха, давать ему оценку. Тогда было серо, жёстко и словно у тебя каждый день немного болит голова, да, вот так точнее всего будет сказать. Я не пошёл в колледж, работал в шиномонтаже у Лорана, ну знаете, это обычно один дежурный шиномотаж на весь город, когда вы, пометавшись, приезжаете наконец туда, или вас привозят на лямке или эвакуаторе, а вам навстречу выходит заспанный, слегка опухший тип, и это как раз был я обычно. Минимум общения с людьми, гибкий график. А потом приехала она. Ага. Все вехи моей жизни начинаются с женщин, так уж повелось. Она мимо ехала, колесо спустило, она на диске дотащилась. Стояла такая, пока я с резиной возился, смотрела. Потом говорит:
– Как вы интересно работаете. Будто в кино вас снимают. Аккуратно, красиво прям. Можно долго смотреть.
– Привык, – ответил я, – так удобнее. Если всё делаешь максимально по инструкции, меньше травматизм.
Конечно, я понимал, что звучит это дебильно, но что тут скажешь ещё?
Она смотрела с интересом, а потом вдруг спросила:
– А вы можете меня убить?
Колесо я уронил, потому что рука дрогнула. Она засмеялась. Красивый был смех, сравнить с чем-то сложно, но точно вам говорю. А она посмотрела на меня, и сказала горько таки отчаянно:
– Иногда жить совсем невозможно становится. Больно внутри, хотя ничего не болит. А я жутко этой боли боюсь. Трусиха такая. Вот вы боитесь?
– Как же можно бояться самого себя? – в этот момент голова у меня закружилась немного и пришлось оставить колесо в покое и пойти к раковине в углу.
– Не себя, – сказала она недовольно, – вы не поняли…
– Я прекрасно понял, – сказал я и вдохнул полной грудью.
У вас когда нибудь расправлялось ещё одно запасное лёгкое? Нет. А у меня в этот момент оно и раскрылось. Стало легко и просто говорить, воздуха больше на вдох, так хорошо, словно я ждал этого давно, копил, держал в себе, чтобы найти человека, которому можно передать все, что я когда-то получил сам. В этом и смысл, верно же? Получил однажды, передай дальше. Странно, что я раньше не понимал.
– Это тело ваше болит, а не вы. Оно заранее пугает. Инстинкт самосохранения. Какой смысл бояться боли? Чаще всего она не настоящая. Смотрите что покажу.
Я достал с полки над дверью коробку, оттуда сшитую мамой серую подушечку с иголками. Выбрал самую чистую, показал в двух пальцах, подняв над головой. Она от дверей следила за мной настороженно. Забавно. Минуту назад она спрашивала - могу ли я её убить, а теперь была готова сорваться с места в любой миг.
С иголкой и ниткой в руке я подошёл ближе и еще раз показал ей.
– Смотри, сейчас я уколю себя. И сначала будет больно, но прям секунду, а потом норм. Смертельный номер.
Я улыбнулся и открыл рот. Она смотрела не отрываясь.
Все истории автора - в паблике Смотритель маяка