Автор «Доктора Живаго» стал поэтом благодаря сердечному потрясению.
Стихотворение «Марбург» написано Борисом Пастернаком в 1916 году. В центре лирического произведения лежит трагичная история любви, а повествование ведется от лица самого поэта. Какую роль в жизни автора романа «Доктор Живаго» сыграл город Марбург, разобрался aif.ru.
Как родилось стихотворение Бориса Пастернака «Марбург»?
Лето 1912 года Пастернак провел в немецком городе Марбург. Там он проходил стажировку у основателя Марбургской философской школы неокантианства Германа Когена и параллельно делился своими знаниями с дочерями Давида Высоцкого — российского предпринимателя, основателя крупной чайной компании. За «умные разговоры» с Идой и Еленой студент Пастернак получал хорошие деньги. Частые встречи с девушками не прошли бесследно — будущий поэт влюбился в старшую дочь чайного короля Иду.
В один из затянувшихся визитов — девушки проездом остановились у Пастернака в Марбурге на четыре дня — Борис принял решение рассказать о своих чувствах, однако получил отказ. Он очень болезненно перенес разрыв дружеской связи и разрушение надежд. Именно эти события легли в основу стихотворения «Марбург», написанного в 1916 году уже в Москве.
Известно, что потрясение, перенесенное в Марбурге, пробудило в Пастернаке тягу к «стихописанью».
Что связывало Бориса Пастернака с Германией после возвращения из Марбурга?
В 1921 году родители писателя эмигрировали в Германию. Его отец Леонид Пастернак - известный художник, - писал в Берлине портреты и научные работы. Позднее он с супругой переехал в Великобританию. Борис Пастернак часто виделся с родными, пока в 1930 году ему, не запретили покидать СССР. Писатель страдал без возможности встретиться с близкими, писал письма властям с просьбой разрешить выезд, однако больше он семью не видел.
Текст стихотворения Бориса Пастернака «Марбург»
Я вздрагивал. Я загорался и гас.Я трясся. Я сделал сейчас предложенье, —Но поздно, я сдрейфил, и вот мне — отказ.Как жаль ее слез! Я святого блаженней.
Я вышел на площадь. Я мог быть сочтенВторично родившимся. Каждая малостьЖила и, не ставя меня ни во что,B прощальном значеньи своем подымалась.
Плитняк раскалялся, и улицы лобБыл смугл, и на небо глядел исподлобьяБулыжник, и ветер, как лодочник, гребПо лицам. И все это были подобья.
Но, как бы то ни было, я избегалИх взглядов. Я не замечал их приветствий.Я знать ничего не хотел из богатств.Я вон вырывался, чтоб не разреветься.
Инстинкт прирожденный, старик-подхалим,Был невыносим мне. Он крался бок о бокИ думал: «Ребячья зазноба. За ним,К несчастью, придется присматривать в оба».
«Шагни, и еще раз», — твердил мне инстинкт,И вел меня мудро, как старый схоластик,Чрез девственный, непроходимый тростникНагретых деревьев, сирени и страсти.
«Научишься шагом, а после хоть в бег», —Твердил он, и новое солнце с зенитаСмотрело, как сызнова учат ходьбеТуземца планеты на новой планиде.
Одних это все ослепляло. Другим —Той тьмою казалось, что глаз хоть выколи.Копались цыплята в кустах георгин,Сверчки и стрекозы, как часики, тикали.
Плыла черепица, и полдень смотрел,Не смаргивая, на кровли. А в МарбургеКто, громко свища, мастерил самострел,Кто молча готовился к Троицкой ярмарке.
Желтел, облака пожирая, песок.Предгрозье играло бровями кустарника.И небо спекалось, упав на кусокКровоостанавливающей арники.
В тот день всю тебя, от гребенок до ног,Как трагик в провинции драму Шекспирову,Носил я с собою и знал назубок,Шатался по городу и репетировал.
Когда я упал пред тобой, охвативТуман этот, лед этот, эту поверхность(Как ты хороша!) — этот вихрь духоты —О чем ты? Опомнись! Пропало. Отвергнут.
Тут жил Мартин Лютер. Там — братья Гримм.Когтистые крыши. Деревья. Надгробья.И все это помнит и тянется к ним.Все — живо. И все это тоже — подобья.
О, нити любви! Улови, перейми.Но как ты громаден, обезьяний,Когда над надмирными жизни дверьми,Как равный, читаешь свое описанье!
Когда-то под рыцарским этим гнездомЧума полыхала. А нынешний жуел —Насупленный лязг и полет поездовИз жарко, как ульи, курящихся дупел.
Нет, я не пойду туда завтра. Отказ —Полнее прощанья. Все ясно. Мы квиты.Да и оторвусь ли от газа, от касс, —Что будет со мною, старинные плиты?
Повсюду портпледы разложит туман,И в обе оконницы вставят по месяцу.Тоска пассажиркой скользнет по томамИ с книжкою на оттоманке поместится.
Чего же я трушу? Ведь я, как грамматику,Бессонницу знаю. Стрясется — спасут.Рассудок? Но он — как луна для лунатика.Мы в дружбе, но я не его сосуд.
Ведь ночи играть садятся в шахматыСо мной на лунном паркетном полу,Акацией пахнет, и окна распахнуты,И страсть, как свидетель, седеет в углу.
И тополь — король. Я играю с бессонницей.И ферзь — соловей. Я тянусь к соловью.И ночь побеждает, фигуры сторонятся,Я белое утро в лицо узнаю.
Источники:
Больше срочных и эксклюзивных новостей — в телеграм-канале АиФ