Пришел в себя я уже здоровым. Горячки, испепеляющей меня изнутри более не было, и хоть телу моему по-прежнему не хватало силы, чтобы подняться и уверенно пройтись из комнаты в кухню, я уже знал, что совсем скоро они ко мне вернутся. Дашенька как и прежде пропадала в своем ресторанчике и возвращалась за полночь, но уже без Александра Михайловича, заменив его бутылкой, которая составляла с ней, и с еще одной такой же бутылкой самую замечательную компанию. Заходя в комнату она даже и не смотрела на меня, а лишь показывалась (потому как никогда ничего в комнате не брала) и уходила в кухню пить вино и рисовать всякую ерунду на засаленном кусочке случайно попавшейся под руки бумаги, считая, что и занятие это и сами художества, являются чем-то глубокомысленным. Я иногда выходил к ней, выкурить папиросу, но разговоров никогда никаких не заводил, считая её теперешнее поведение не более чем доказательством верности всех моих догадок.
Но однажды папиросы закончились и мне пришлось попросить у Дашеньки денег, потому как она неизвестно по каким причинам вдруг стала казначеем в нашей нелепой семье. Она же закатила мне такой скандал, что я ни то чтобы о просьбе этой пожалел, так не преминул посетовать и на то, как это плохо быть живым. Дашенька кричала и осыпала меня такими проклятиями, каких я и в училище не слышал (а там такое иной раз с уст срывалось, что ваши уши услышав это, пропускали стадию увядания, тут же обращались в уголь). Я уже ждал, что она наброситься на меня с кулаками, но вместо этого моя подруга как-то затихла и пристально вглядываясь в одной ей ведомую точку, лишь изредка припадала к бокалу с вином.
- Я-то тебя может, дурака, и понимаю, но Александра Михайловича ты уж больно сильно обидел этими словами, - прошипела она мрачно – святой человек, а ты на него такое вылил. Предо мной извиняться не надо, я этого может и заслужила, а перед ним уж будь любезен. Он уж как услышал всю эту пакость, так ему и плохо сразу стало. Да и никто от тебя такого фокуса не ожидал.
- А хотя, - снова заговорила она, убедившись, что я буду молчать - вот вспоминаю я тот обед у Катерины Викторовны, или куда уж нас тогда пригласили, и только теперь понимаю, что подобное очень для тебя характерно. Ты как припадочный какой, все ходишь и молчишь, а потом как зальешься, и такая-то из тебя мерзость лезет, что и страшно подумать о том, что внутри остается. И даже не обидно от твоих слов, а просто противно на душе…
- А на правду и не обижаются! – резко перебил я Дашеньку, устав от этой пустой болтовни – Я бы и сам на место преступления не стал возвращаться, вот и Александр Михайлович дома отсиживается. А вы меня небось еще и унижаться хотите заставить, оно и не плохо, давай человеку в лицо плюнем, а потом еще и извинения от него выслушаем. Мол извините меня уважаемый, что я вероломно подставил лицо под ваш плевок, я право слово не хотел! А вот и не пойду я к нему на мировую, потому как он меня обидел, и даже более того. Он мне ножом в самое сердце, а я это что же, уж не серчай на меня Александр Михайлович за то, что я проткнулся? Нет, так дело не пойдет! Смотреть мне еще в его гадкую харю, меня от твоей-то паскудной физиономии воротит, так что хоть ложись да помирай. Просто дай мне денег и все, можешь сидеть здесь сколько угодно и вино своё лакать, а меня оставь. Спать к нему можешь ходить, уж не в новинку, я ничего не скажу, не ври мне только, а то аж тошно.
Дашенька вскочила и отвесив мне пощечину, выбежала из кухни. Но тут же вернувшись с кошельком, она вывернула все его содержимое и швырнула мне в лицо.
- Вот! Возьми! Возьми! – кричала она, заливаясь слезами, а я смотрел на неё и не верил.
Я взял деньги и одевшись вышел на улицу. Стояла морозная погода, отчего воздух казался свежим, не забиваясь в легкие против своего обыкновения, едва уловимой гарью. Как и всегда в октябре, было уже очень темно, хоть глаз выдери, и уже подмораживало, многочисленные лужицы стягивались ледяной коркой, а грязь, попадающаяся то тут, то там, не втягивала ноги в своё чавкающие и противно-склизкое тело. Купив папирос, я решил прогуляться, не имея никакого желания возвращаться домой.
Прохожие, словно зная о том, что я никого не хотел видеть, попадались редко и очень ненадолго. Мелькнув где-то под случайным фонарем, неизвестный чудак, вышедший из дому неизвестно под каким предлогом, покинув окружность света, тут же исчезали в темноте.
Я тут же вышел на центральную улицу, потому как она была освещена лучше остальных, а в темных подворотнях можно было и ноги промочить, а я еще даже и не оправился толком от болезни.
Когда я подходил к “поющим мостам” с неба пошел снег, и я остановился, чтобы полюбоваться за его плавным падением. Крупные и пушистые снежинки, словно заполнив все пространство меж небом и землей, ложились на дороги и тротуары, которые под светом фонарей, сразу же стали напоминать длинные-длинные ленты белой покрытой пылью бумаги, подсвеченной солнечными лучами. Сильный порыв ветра, налетевший откуда-то с тундры заставил мосты затянуть свою нескончаемую песню, то затихающую на время, то разливающуюся над городом и доносящую в каждую его точку свой трогательный мотив. Словно призраки китов на время повисали в воздухе и крутясь в танце любви, щедро разбрасывали эти прекрасные звуки. Я словно оказался в какой-то сказке и более не думал ни о Дашеньке, ни об Александре Михайловиче, и даже совершенно позабыл о Полине. В конце концов, и им, и мне Бог судья, а в мире людей, кто бы там что не говорил, зла не существует. И мне совершенно не хотелось думать о том, почему все так устроено, да я бы и не мог, полностью отдавшись согревающему изнутри и не поддающемуся объяснению чувству любви к каждому на свете человеку.
Закурив папиросу, я свернул с главной улицы и стал спускаться к заброшенному рабочему поселку. Слева от меня тянулись, выкрашенные в разноцветную клетку, с погасшими во всех окнах светом дома, а по правую сторону протекала Медвежья, источившая землю на этом клочке пространства так, что теперь V километровым шрамом пересекал неглубокий овраг. Я любил именно эту дорогу, находя её наиболее короткой и уединенной. Казалось, в голове моей не было ни единой мысли, словно высказав все Дашеньке я сбросил с души тяжкий груз. Но что-то тянуло меня к поселку, какое-то необъяснимое предчувствие чего-то очень важного. А может быть я, подобно человеку, висевшему на волосок от гибели и чудом избежавшему смерти, находился в состоянии какой-то дикой эйфории и представлял себе такие картины, что меня только оставалось пожалеть за эту слепую убежденность в том, что впереди меня ожидает лишь все самое хорошее и чудесное. Неужели я надеялся в столь поздний час повстречать там Полину? Да, именно этого я всей душой и желал, а посему меня смело можно было назвать сумасшедшим человекам, верящим ни бог весть в какие глупости.
Естественно, что ни на осыпающейся набережной, ни у мостов через Медвежью к поселку, ни на нем самом, Полины не было. Её и не могло здесь быть, в такое-то время, - разговаривал я сам с собой, смеясь словно пьяный, горько и истошно – да и в любое другое! Почему именно здесь?! Слушая как хохот мой эхом разлетается по поселку, и дробясь вползает в каждую покорёженную развалину, замирает в грязных, поросших мхом уголках, я ощущал ту боль, какую должно быть испытывают, лишившись ноги или руки. Мое тело словно стерли с полотна жизни, оставив лишь какое-то жалкое воспоминание об этом поселке и о том, что я посреди его развалин стою, и сдвинуться с места не могу, потому как меня и нет вовсе, а есть только это представление о том, что нечто, бывшее мной, заперто здесь.
Откуда-то из темноты ко мне вышли двое человек, но я даже не видел их, а лишь слышал голоса, мужской и женский.
- А ты, что в такую пору здесь делаешь? – спросил женский голос, я даже не мог определить приятным он был или нет. Я будто бы прочел этот вопрос, как нечто самое обыденное, и читая, проговаривал каждое слово, самым скучающим голосом.
- Не знаю, - в каком-то забытьи проговорил я – наверное, я просто сошел с ума, это не ответ на ваш вопрос, зато многие другие затруднения сами собой разрешаются.
- Не хочешь пойти к плотине? – поинтересовался мужской голос.
- Не хочу, вы кажется такие же сумасшедшие, как и я, раз в такой час здесь ошиваетесь, я безумцы не самая лучшая компания для подобных прогулок.
Проговорив это, я развернулся и пошел к мосту через Медвежью. Эти двое что-то говорили мне вослед, но мне было совершенно наплевать на то, что они там бормотали. Я шел как на заклание, и перебираясь по хлипкому мосту через реку смотрел в её темные воды и думал о том, как это верно холодно и противно умирать. Дергать руками и ногами, и медленно идти ко дну, не в силах ничего поделать. А еще и ледяная вода кожу обжигает, и одежда всего тебя облепила, и думаешь, поскорее бы захлебнуться, чтобы эта пытка ощущений поскорее закончилась. Но вот все тело деревенеет, и более нет в легких кислорода. В последней попытке ухватиться за жизнь, ты жадно глотаешь ртом воду и все, конец. А может быть и нет, самое страшное, что за гранью человеческой жизни простирается бесконечность, состоящая из миллионов нерешаемых вопросов. А может и не будет ничего? А есть ли рай? А ад? Может что-то еще есть? А как узнать? Умереть! А если там ничего нет. Вот и проверишь. Если бы только знать, то там уже и не страшно, хоть в омут с головой, а так и подумать об этом страшно.
Я вышел к набережной и взглянул на заброшенный поселок. Отсюда он казался похожим на пустующий замок, из какой-нибудь страшной сказки. Но разве могли среди этих руин бродить приведения? Лишь эти два чудака, от скуки, а может от бессонницы пришедшие в это место. А может они искали меня, или похожего на меня, чтобы узнать, что нас ждет по ту сторону?
Домой я возвращался уже другим путем, в тайне надеясь повстречать Полину, стараясь не думать о том, что меня там ждет. Но она верно крепко спала в своей постели, и в голове моей волей-неволей всплывал силуэт Дашеньки, сидящей на коленях у Александра Михайловича и хохочущей мне в лицо. А будет даже хорошо, если я увижу все собственными глазами сейчас! - решил я наконец после мучительной круговерти силуэтов – Тогда уже не будет никаких иллюзий, да и они никак не отвертятся.
Обрадованный посетившей меня мыслью, и ни о чем уже более не думая, лишь прокручивая в голове картину этого разоблачения, болея сердцем от увиденного и им же наслаждаясь, то быстрым шагом, то срываясь на бег, я помчался домой.
Александр Михайлович был у нас. Я совершенно зря бежал по ночным улицам, как угорелый, боясь не застать его. Он преспокойно сидел на диване и гладил волосы рядом растянувшейся Дашеньки, положившей на колени его свою голову. Они казалось не боялись быть застигнутыми врасплох, ни он, ни она и виду не подали, когда я запыхавшийся и возбужденный влетел в комнату, сохранявшаяся невозмутимость их лиц, раздражала и мне хотелось ударить одного чем-нибудь тяжелым, а другую и вовсе выбросить в окно.
- Ты совсем голову потерял, Сашка, - произнес Александр Михайлович наконец, каким-то ненастоящим, нечеловеческим голосом, словно вместо него сидела кукла, выучившаяся как-то говорить – и как у тебя только язык поворачивается, нет, как у тебя в голове-то такое возникло? Я как узнал все от Дашеньки, так чуть было не рехнулся, а ты-то как, как ты можешь с такой дранью в душе жить, а, Сашка?
Мне тут же стало как-то гадко на душе, словно я и в самом деле обидел этих людей. Но Александр Михайлович знал куда метил, он будто бы догадывался и о том, что я Облатова читал, и знал какие меж мною и Полиной ведутся разговоры, и о перемене в моих мыслях был осведомлен. Он хотел меня передо мною же пристыдить, мол посмотри, как непохожи помыслы твои и действия. А такого мог желать лишь тот, кто желал остаться чистеньким, переложив груз вины на другого человека.
- Нет, Александр Михайлович, это вы совесть потеряли, а не я голову. Могли бы хоть ради приличия избавить меня от всего этого. А, впрочем, я и так все знаю, поэтому можете ничем себя не стеснять. Сегодня уж я здесь заночую, а завтра к Катерине Викторовне отправлюсь.
- Побойся Бога, Александр! – воскликнул он, окончательно потеряв терпение – Что же ты мелишь! Не слова, а яд. Да только ты, больше себя им травишь, а мы, мы-то простим, а тебе с этим жить.
- Да мне и одного достаточно отравить, а там уж как-нибудь и другому немного перепадет. Вы слишком уж близки, чтобы вас обоих разом травить, - проговорил я и рассмеялся скрытому в моих словах намеку.
- Александр Михайлович, идите к себе, - слабым голосом проговорила Дашенька – пускай он на мне одной срывается, может и успокоится скорее.
Бросив на меня гневный взгляд, Александр Михайлович поднялся на ноги и вышел из нашей квартиры.