Тащит муравей по лесу соломину. Тяжела ноша. Это всё равно - как у человека бревно на плече. Смурные мысли одолевают насекомое:
-Тружусь тут, горбачусь – никакой романтики. На небушко-солнышко посмотреть некогда, а хочется помечтать о высоком, заоблачном…
Запнулся о корешок и сунулся лбом вместе с соломиной в землю. Сам собой отдых наметился. А рядом пенёк замшелый, будто только что вырос именно для него. «Дай заберусь, огляжусь, - думает. - Сверху жизнь отраднее выглядит. Много времени это не отнимет".
И полез. Только мох захрустел. Странный какой-то мох: то гладкий, то дыбом встанет. Залез наверх, а пень - с изгибом, дальше ввысь уводит, боязно муравью, но само собой лезется и лезется вверх, как будто кто-то за него решил: когда буду помирать, тогда буду горевать. Наконец на плато какое-то выбрался, за ним красная пещера открывается. Диво дивное. Огляделся по-настоящему муравей, и уж вся картина ему полностью явилась с высоты.
Забрался он на губу медведя. Медведь тут почему-то сидя спал, прислонясь к осине.
Испугался муравей и от страха пописал муравьиной кислотой на губу косолапому. Инстинкт такой у муравьёв, при опасности жгучей кислотой защищаться. Медведь со сна облизнулся и смачно сказал: - «Тьфу».
И покатился муравей обратно на колено медведя, показавшееся ему сперва пеньком:
-Звать-то тебя как? – чуть погодя спросил его медведь, отходя ото сна.
-Валера, - ответил муравей, радуясь, что медведь не осерчал.
-А меня – Мишаня, - сказал медведь, - и наложил на муравья лапу, пытаясь раздавить нового друга. Такая уж обходительность у медведей. И произнёс опять равнодушным тоном:
-Так вот, Валера, больше так не делай. Даже если испугался, писать на меня совсем не обязательно.
Муравей нашёл щель между упавшими на него когтями и затих. И медведь затих. Но испуганному организму не прикажешь. Из муравья опять потекла кислота. Тут медведь вскипел.
-Ты что, нарочно что ли гордость мою рушишь!
И давай тереть лапы друг о друга. Запускать их в себя, выпрастывая муравья из шерсти.
А муравью стало уж совсем не по себе от страха. Забегал по медведю и во всех точках, где остановится, стал непроизвольно помечать его. Главное - места такие тихие, нежные, трепетные, уязвимые находит… Взмолился медведь:
-Ладно, выходи, не трону, хватит в моей шерсти партизанить.
«Так-то я и поверил твоему «не трону», опять сразу лапу наложишь, на мою невинную голову». – думает, затихарившись в пахучем зверином паху, Валера.
Чего делать? Чего делать? Пошёл медведь за советом к лисе, благо дом её в двух медвежьих шагах оказался.
-Подсоби, кума, муравей на мне лютует. Всего испоганил своими испражнениями. Где-то в шерсти затерялся и на чувствительные места набеги делает.
-Ты хоть его мне не занеси. Лежишь почти без движения зиму-то, всякой заразы скопилось на тебе. Поди, залезь в реку да вымочи толком всю нечисть. Таков будет мой совет!
Река лесная, обмелевшая, но бобры себе запруду на ключах сварганили. Там и решил медведь разделаться с муравьём. Залез по самые уши. Вода ледяная. А он терпит да приговаривает:
-Ну и каково тебе там, марыш Валера. Я-то в шубе, потерплю, а ты живо не жилец будешь, орган свой ядовитый застудишь. Будешь знать, как меня нечистотами поливать!
А «марыш Валера» ещё на берегу, как опытный наездник с лошади, с него соскочил.
Смотрит с прибрежного листочка и размышляет себе:
- Большая у медведя голова, а варит слабо. К лисе за советом ходил. У лисы поменьше голова, но варит лучше. А у меня - спичечной головки меньше, а разума хватило, чтобы ноги и от лисы, и от медведя унести… Хотя и навлечь на себя беду - тоже ума хватило. Интересная эта штука - голова. То говорят: "сплошная каша в ней!, то говорят про неё: "котелок не варит… Целая кулинария!
Вот и я решил выше этой головы прыгнуть. Нашёл, называется, себе «пенёк» для романтики… Неделю теперь до дома-муравейника надо добираться…Что для медведя шаг – для муравья полчаса пути. Ищут там теперь меня братья, наверно.
И тут мелькнула у муравья от безысходности дерзкая, безрассудная мысль. Вот выйдет Мишаня из воды, заскочу незаметно на него, и пусть донесёт обратно до леса. Набрался храбрости да так и сделал. Пока медведь на берегу обтекал, успел забраться на холодный мокрый бок. Тут как начал медведь обсушиваться, шерстью трясти. Валера такого не ожидал, еле на нём удержался. Опять кислота муравьиная от страха потекла. Но на мокром теле медведь жжения не почувствовал. Пошёл благодарить лису. Встал у окошка:
-Спасибо кума, ходил по твоему совету на реку, принял водную процедуру, сразу легче стало, одолел супостата…
И почувствовал опять знакомое жжение на ноге. Но больше лисе жаловаться не стал.
-Тогда заходи рогульками с тетеревятиной угощу. – пригласила лиса соседа по дремучему лесу.
Валера больше медвежье терпение испытывать не стал. Вместе с рогульками Мишаня и им не побрезгует! Свалился с медвежьей ноги, да и исчез в траве. От дома лисы до муравейника рукой подать даже для муравья.
Соломину свою Валера найти не смог. А хороша была. На весь лес одна такая, спасительная. Чего хошь и кого хошь выдержит! На любой случай пригодиться, хоть медведя пугай! Сунешь куда-нибудь такое копьё. Это тебе не муравьиная кислота… Но не судьба. Явился уже затемно домой , пустой и обессиленный.
Там братья свою колыбельную тянули:
-Промочился вконец, промочился в конец муравьишкин дворец…
-Где же ты так долго был и почему пришёл без груза, - начал допрос самый главный муравей на вечернем собрании.
-Исполнял свою главную мечту.
-И какая же она у тебя, эта мечта?
-Покататься верхом на медведе.
- Ух, ты! Исполнил? — уже хором удивлённо спросили все муравьи.
-Ну да. Только соломину свою потерял.
-А как это было?
-Иду, вижу - стоит пенёк. Полез на него, чтобы свысока взглянуть на облака и оценить всю свою жизнь. Но пенёк оказался медведем…
Подняли тут сотоварищи муравья на смех. Не поверили ему.
А Валера уже совсем ослаб, не желал вступать с ними в перепалку. Он очень хотел спать, но одна лишь мысль не давала покоя: само собой получалось, что и одинаковые по величине головы муравьёв варят по-разному: то лучше, то хуже. В зависимости от обстоятельств и усталости. Видимо, огня жизни не достаёт вареву в голове. Кто бы ему рассказал историю, которая с ним приключилась, – он бы тоже не поверил. Но ведь было же.