Спутники подошли к порогу Отель-Дьё и вошли в больницу. Вскоре, идя вслед за Маратом, не расстававшимся со своей мрачной ношей, Бальзамо вошел в операционную, где находился главный; хирург и его ученики.
Больничные служители только что внесли в зал молодого человека, сбитого на прошлой неделе тяжелой каретой, колесом которой ему размозжило ногу. Первая операция, сделанная в спешке, пока к ноге не вернулась чувствительность, успехом не увенчалась; воспаление быстро развивалось; надо было срочно произвести ампутацию.
Лежавший на ложе болезни несчастный с ужасом, который тронул бы и тигра, смотрел на кровожадных мучителей, выжидавших, когда начнутся его терзания, быть может, даже агония, чтобы продолжить изучение жизни, дивного феномена, за которым прячется другой феномен, но уже печальный — смерть.
Казалось, молодой человек просил у хирургов, учеников и служителей хоть какого-нибудь утешения — улыбки или ласки, но сердце его повсюду наталкивалось на безразличие, а взгляд — на сталь.
Остатки отваги и гордости превратили его в немого. Он берег силы для криков, которые вскоре должна была исторгнуть у него боль.
Но когда молодой человек почувствовал на своем плече тяжелую ладонь добродушного сторожа, когда почувствовал, как руки служителей обвивают его, словно змеи Лаокоона, когда услышал, как хирург сказал ему: «Держитесь», тогда этот несчастный рискнул нарушить молчание и жалобно спросил:
— Будет очень больно?
— Да нет, не бойтесь, — ответил Марат с фальшивой улыбкой, показавшейся больному ласковой, а Бальзамо — иронической.
Марат, увидев, что Бальзамо его понял, подошел и вполголоса проговорил:
— Операция страшная: кость вся в трещинах, это невыносимо больно. Он умрет, но не от воспаления, а от боли, вот что будет стоить этому человеку его душа.
— Зачем же вы тогда оперируете, а не дадите ему спокойно умереть?
— Потому что долг врача — пытаться лечить, даже если исцеление кажется ему невозможным.
— Говорите, ему будет больно?
— Невыносимо.
— И виновата в этом душа?
— Виновата душа, которая питает слишком сильную любовь к телу.
— Тогда почему бы не сделать операцию на его душе? Ее спокойствие, быть может, принесет телу исцеление.
— А я именно это и сделал, — ответил Марат, пока больного продолжали связывать.
— Вы подготовили его душу?
— Да.
— Каким образом?
— Как обычно, с помощью слов. Я обратился к душе, уму, чувствительности — к тому, что позволило греческому философу сказать: «Боль, ты не есть зло», и выбрал приличествующие случаю слова. Я сказал ему: «Страдать вы не будете». Теперь главное, чтобы не страдала душа, а это уж ее дело. Вот единственное лекарство, которое имеется в нашем распоряжении, когда речь идет о душе, — ложь! Зачем только дана в придачу к телу эта чертова душа? Когда я только что отрезал голову, тело молчало. А ведь операция была серьезная. Но вот подите ж! Никаких движений, никакой чувствительности — душа отлетела, как выражается ваш брат спиритуалист. Поэтому-то голова, которую я отрезал, не произнесла ни слова, поэтому-то обезглавленное мною тело не оказало сопротивления, а вот тело, в котором еще обитает душа — недолго ей там оставаться, это верно, но теперь-то она еще там, — через минуту будет испускать пронзительные крики. Заткните получше уши, мастер.
Заткните, вы ведь так чувствительны к этой связи души и тела, которая будет опровергать вашу теорию до тех пор, пока теории вашей не удастся наконец разобщить тело и душу.
— Вы полагаете, что люди никогда этому не научатся?
— Попытайтесь, — предложил Марат, — вот вам удобный случай.
— Действительно, вы правы, случай удобный, поэтому я попытаюсь, — ответил Бальзамо.
— Попытайтесь, попытайтесь.
— И попытаюсь.
— Каким же образом?
— Я не хочу, чтобы этот молодой человек страдал, он внушает мне участие.
— Вы, конечно, мастер, но вы не Бог-отец и не Бог-сын, и избавить парня от страданий вам не удастся.
— А если он не будет испытывать боли, то сможет поправиться, как вы полагаете?
— Это возможно, однако не наверняка.
Бальзамо окинул Марата взглядом, полным неуловимого превосходства и, встав подле больного, взглянул в его глаза, растерянные и уже затуманенные предчувствием грядущего ужаса.
— Спите, — приказал Бальзамо не только голосом, но и взглядом, силою воли, всем жаром своего сердца, всеми флюидами тела.
В эту минуту главный хирург начал ощупывать бедро больного, показывая ученикам, насколько сильно развилось воспаление.
Услышав приказ Бальзамо, молодой человек приподнялся было немного на постели, затем вздрогнул в руках у помощника, голова его упала на грудь, глаза закрылись.
— Ему дурно, — заметил Марат.
— Нет, сударь.
— Но разве вы не видите, что он потерял сознание?
— Нет, он спит.
— Как это спит?
— Просто спит.
Все присутствующие повернулись к странному врачу, видимо, принимая его за сумасшедшего.
На губах у Марата заиграла недоверчивая улыбка.
— Скажите, при потере сознания люди обычно разговаривают? — осведомился Бальзамо.
— Нет.
— Ну так задайте ему вопрос, он ответит.
— Эй, молодой человек! — крикнул Марат.
— Кричать вовсе не обязательно, — заметил Бальзамо, — говорите обычным голосом.
— Скажите, что с вами?
— Мне приказали спать, и я сплю, — ответил пациент.
Голос его был совершенно спокоен — никакого сравнения с тем, как он звучал несколько мгновений назад.
Ассистенты переглянулись.
— А теперь отвяжите его, — велел Бальзамо.
— Это невозможно, — возразил главный хирург, — одно движение и операция пойдет насмарку.
— Он не шелохнется.
— А кто мне поручится в этом?
— Я, а потом он сам. Да вы спросите у него.
— Можно ли вас развязать, друг мой?
— Можно.
— И вы обещаете не шевелиться?
— Обещаю, если вы мне это прикажете.
— Приказываю.
— Ей-богу, сударь, — проговорил главный хирург, — вы говорите с такой уверенностью, что меня так и подмывает попробовать.
— Не бойтесь, попробуйте.
— Отвяжите его, — распорядился хирург.
Помощники выполнили приказ. Бальзамо подошел к изголовью кровати.
— Начиная с этой минуты не двигайтесь, пока я вам не позволю.
После этих слов молодого человека охватило такое оцепенение, что с ним не сравнилась бы и каменная статуя на надгробье.
— Теперь можете приступать, — сказал Бальзамо, — больной вполне готов.
Хирург взял скальпель, но в последнюю секунду заколебался.
— Режьте, сударь, говорю вам, режьте, — с вдохновенным видом пророка промолвил Бальзамо.
Хирург, оказавшийся в его власти, также как Марат, больной и все остальные, приблизил сталь к плоти.
Плоть заскрипела, но больной даже не охнул, не шевельнулся.
— Из каких вы краев, друг мой? — полюбопытствовал Бальзамо.
— Из Бретани, сударь, — ответил пациент и улыбнулся.
— Вы любите свою родину?
— Ах, сударь, там у нас так хорошо!
Тем временем хирург начал делать кольцеобразный надрез, посредством которого при ампутации обнажают кость.
— Вы давно уехали из родных мест? — продолжал расспрашивать Бальзамо.
— Когда мне было десять лет, сударь.
Хирург закончил надрез и приблизил к кости пилу.
— Друг мой, — попросил Бальзамо, — напойте ту песенку, что поют батские солевары, возвращаясь вечером с работы. Я помню лишь первую строчку:
В солеварне белой соли…
Пила вгрызлась в кость.
Однако больной улыбнулся и, повинуясь просьбе Бальзамо, запел — мелодично, медленно, восторженно, словно влюбленный или поэт:
В солеварне белой соли,
Облакам над головой,
Ветерку на вольной воле,
И гречихе полевой,
И моей хозяйке милой,
И детишкам у дверей,
И фиалкам над могилой
Доброй матушки моей —
Поклонюсь я низко, низко,
Я домой вернулся вновь.
Кончен труд, веселье близко,
Ты со мной, моя любовь!
Когда нога упала на постель, больной все еще пел.
106. ДУША И ТЕЛО
Все глядели на пациента с изумлением, а на врача — с восторгом.
Некоторым казалось, что и тот и другой не в своем уме.
Марат шепотом сообщил это мнение на ухо Бальзамо.
— Бедняга со страху спятил, потому и не чувствует боли.
— Не думаю, — возразил Бальзамо. — Он в здравом уме, и, более того, я уверен, что в ответ на мой вопрос он назовет нам день своей смерти, если ему суждено умереть, или срок своего окончательного исцеления, если ему суждено выжить.
Марат уже готов был согласиться с общим мнением, то есть поверить, что Бальзамо такой же безумец, как и пациент.
Хирург тем временем поспешно сшивал артерии, из которых хлестала кровь.
Бальзамо вынул из кармана флакон, капнул из него несколько капель жидкости на тампон корпии и попросил главного хирурга наложить корпию на артерию.
Тот не без некоторого любопытства исполнил просьбу.
Это был один из самых знаменитых врачей своего времени, человек, воистину влюбленный в свою науку, не обходивший стороной ни одной из ее тайн и считавший, что в сомнительном случае можно пуститься на риск.
Хирург наложил на артерию тампон, артерия дрогнула, кровь запузырилась и стала сочиться по каплям.
Теперь хирургу было гораздо проще накладывать швы.
Бальзамо воистину одержал победу: все наперебой расспрашивали, где он учился и к какой школе принадлежит.
— Я из Германии, приверженец геттингенской школы, — отвечал Бальзамо. — То, что вы сейчас видели, — мое открытие. Тем не менее, господа и дорогие коллеги, я хотел бы, чтобы это открытие пока оставалось в тайне, так как весьма боюсь костра и опасаюсь, как бы парижский парламент не решился устроить еще один процесс ради удовольствия приговорить чародея к сожжению.
Главный хирург задумался.
Марат тоже пребывал в задумчивости, что-то прикидывая.
И все же он первый прервал молчание.
— Кажется, вы только что утверждали, — обратился он к Бальзамо, — что, если спросите этого человека о последствиях операции, он даст вам точный ответ, хотя последствия эти еще сокрыты в грядущем?
— Я и сейчас на этом стою, — отвечал Бальзамо.
— Давайте попробуем!
— Как зовут этого беднягу?
— Его фамилия Авар, — сказал Марат.
Бальзамо повернулся к пациенту, который еще напевал жалобную мелодию песенки.
— Ну, друг мой, — спросил он, — что, по вашему мнению, будет дальше с несчастным Аваром?
— Что с ним будет? — переспросил пациент. — Погодите. Мне нужно вернуться из Бретани в Отель-Дьё, он сейчас там.
— Что ж, возвращайтесь, взгляните на него и скажите мне о нем всю правду.
— Ох, он болен, очень болен: ему отрезали ногу.
— В самом деле? — спросил Бальзамо.
— Да.
— А операция прошла успешно?
— Вполне успешно, однако…
— Однако? — повторил Бальзамо.
— Однако, — продолжал больной, — ему предстоит жестокое испытание. Лихорадка.
— И когда она начнется?
— Нынче вечером, в семь.
Присутствующие переглянулись.
— И эта лихорадка?.. — продолжал расспрашивать Бальзамо.
— Будет очень жестокая, но первый приступ он выдержит.
— Вы уверены?
— Да.
— Значит, после первого приступа он пойдет на поправку?
— Увы, нет, — со вздохом произнес пациент.
— Что же, лихорадка повторится?
— Да, и будет куда тяжелей. Бедный Авар, — продолжал пациент, — ведь он женат, и у него дети.
Глаза Авара наполнились слезами.
— Значит, его жене суждено стать вдовой, а детям сиротами? — спросил Бальзамо.
— Погодите, погодите! — Больной стиснул руки и выдохнул: — Нет.
И его лицо озарилось светом возвышенной веры.
— Нет. Его жена и дети так горячо молились за него, что Бог над ним смилостивится.
— Итак, он выздоровеет?
— Да.
— Вы слышите, господа? — обратился Бальзамо к присутствующим. — Он выздоровеет.
— Спросите, через сколько дней, — попросил Марат.
— Через сколько дней?
— Да. Вы ведь обещали, что он сам назовет этапы и срок собственного исцеления.
— С удовольствием спрошу его об этом.
— Так спросите же.
— Как вы полагаете, когда Авар будет здоров? — обратился Бальзамо к пациенту.
— Ему еще долго болеть… погодите… месяц, полтора, два… Он поступил сюда пять дней назад, а выйдет через два с половиной месяца после поступления.
— Выйдет живой и здоровый?
— Да.
— Но работать он не сможет, — вмешался Марат, — а значит, не сможет кормить жену и детей.
Авар вновь молитвенно сложил руки.
— Бог милостив и позаботится о нем.
— Каким же образом Бог о нем позаботится? — осведомился Марат. — После всего, что я сегодня узнал, мне было бы крайне любопытно узнать и это.
— Бог прислал к его ложу милосердного человека, который пожалел Авара и сказал себе: «Я хочу, чтобы бедняга Авар ни в чем не нуждался».
Все присутствующие переглянулись, Бальзамо улыбнулся.
— Поистине, мы являемся свидетелями весьма странного зрелища, — заметил хирург, который тем временем пощупал пульс у больного, потом прослушал сердце и проверил, нет ли жара. — Этот человек бредит.
— Вы так полагаете? — осведомился Бальзамо.
Он устремил властный взгляд на Авара и приказал:
— Авар, пробудитесь!
Молодой человек с трудом открыл глаза и в глубоком изумлении взглянул на окружающих его людей, которые теперь вовсе не казались ему опасными, хотя совсем недавно он их боялся.
— Как же так? — горестно спросил он. — Меня еще не оперировали? Сейчас вы только начнете меня терзать?
Бальзамо тут же вступил в разговор. Он опасался, как бы больной не разволновался. Впрочем, ему можно было не спешить.
Никто и не думал отвечать пациенту: слишком велико было изумление присутствующих.
— Успокойтесь, друг мой, — начал Бальзамо, — господин главный хирург произвел над вашей ногой операцию, какая требовалась в вашем состоянии. Судя по всему, вы, бедняга, не очень сильны духом: не успели к вам притронуться, как вы потеряли сознание.
— Тем лучше, — весело отвечал бретонец, — я ничего не почувствовал, я спал спокойным, блаженным сном. Какое счастье, мне не отнимут ногу!
И в этот миг страдалец опустил взгляд, увидел стол, залитый кровью, и свою искалеченную ногу.
Он вскрикнул и уже в самом деле потерял сознание.
— А теперь, — невозмутимо предложил Марату Бальзамо, — спросите его о чем-нибудь и увидите, станет ли он отвечать.
Затем он отвел хирурга в угол операционной; служители понесли оперированного на его койку.
— Сударь, — обратился к хирургу Бальзамо, — вы слышали, что сказал ваш несчастный пациент?
— Да, сударь, он сказал, что выздоровеет.
— Не только. Он еще сказал, что Господь, сжалится над ним и пошлет пропитание его жене и детям.
— И что же?
— Так вот, сударь, и в этом, как и в остальном, он сказал правду. Возьмите на себя посредничество в деле милосердия между Богом и вашим несчастным пациентом. Этот алмаз стоит самое малое двадцать тысяч ливров. Когда вы сочтете, что ваш пациент выздоровел, продайте алмаз и вручите ему деньги. А поскольку душа оказывает, как совершенно справедливо заметил ваш ученик господин Марат, большое влияние на тело, сообщите Авару, как только он придет в себя, что будущее его и его детей обеспечено.
— Сударь, а если он не выздоровеет? — спросил хирург, не решаясь принять кольцо, которое ему протягивал Бальзамо.
— Выздоровеет.
— И потом, мне нужно дать вам расписку.
— Сударь!..
— Только при таком условии я возьму столь дорогую вещь.
— Как вам угодно, сударь.
— Прошу прощения, ваше имя?
— Граф Феникс.
Хирург удалился в соседнюю комнату, а к Бальзамо подошел Марат, подавленный, растерянный, но все еще не смирившийся с очевидностью.
Минут через пять хирург вернулся и подал Бальзамо лист бумаги.
Это была расписка, составленная в следующих выражениях:
«Мною получен от графа Феникса алмаз, цену за который граф Феникс определил в двадцать тысяч ливров, с тем, чтобы я вручил эту сумму человеку по имени Авар в день его выхода из Отель-Дьё.
Сентября 15 дня 1771.
Гильотен. Д. М.»[62]
Бальзамо поклонился врачу, принял расписку и удалился в сопровождении Марата.
— Вы забыли голову, — заметил Бальзамо, расценивший рассеянность молодого хирурга как свою победу.
— Ах, и вправду! — воскликнул Марат и подхватил свою зловещую ношу.
Выйдя из больницы, оба молча пошли стремительным шагом и, добравшись до улицы Кордельеров, поднялись по мрачной лестнице в мансарду.
У комнаты привратницы — если конура, в которой та обитала, заслуживала имени комнаты — Марат, не забывший о пропаже часов, задержался и кликнул Гриветту.
Мальчишка лет семи-восьми, тощий, чахлый и малорослый, визгливым голоском сообщил:
— Мать вышла и велела отдать вам, когда вы вернетесь, это письмо.
— Э, нет, малыш, скажи ей, пускай принесет его сама, — ответил Марат.
— Хорошо, сударь.
Марат и Бальзамо продолжили свой путь.
— Итак, мастер, я вижу, вы являетесь обладателем весьма важных тайн, — проговорил Марат, указав гостю на стул, а сам опускаясь на табуретку.
— Это оттого, — отвечал Бальзамо, — что я, быть может, больше, чем другие, посвящен в тайны природы и Бога.
— Вот! — воскликнул Марат. — Наука доказывает всемогущество, и потому каждый должен гордиться, что он человек!
— Совершенно верно, но вам бы следовало добавить: и врач.
— И здесь я тоже горжусь вами, мастер, — согласился Марат.
— Но тем не менее, — с улыбкой заметил Бальзамо, — я всего лишь ничтожный врачеватель душ.
— Зачем вы так говорите, сударь? Разве вы не остановили кровь материальными средствами?
— А я-то думал, самым прекрасным моим целительным актом было то, что я избавил человека от страданий. Правда, вы убеждали меня, что он безумен.
— Несомненно, на какое-то время он утратил рассудок.
— А что вы называете безумием? Временную разлуку души с телом?
— Или разума, — ответил Марат.
— Не будем спорить на этот счет. Слово «душа» служит мне для определения того, что я искал. Когда предмет найден, мне безразлично, как его называть.
— А вот тут-то, сударь, мы и расходимся во мнениях. Вы утверждаете, будто нашли предмет и теперь ищете только слово, я же считаю, что вы одновременно ищете и предмет, и слово.
— Мы еще к этому вернемся. Так вы говорите, что безумие — это временная отлучка разума?
— Безусловно.
— Непроизвольная, не так ли?
— Да… Я видел в Бисетре одного сумасшедшего, который грыз решетку и кричал: «Повар, фазаны мягкие, но плохо прожарены!»
— Но вы согласны с тем, что безумие находит на разум, подобно туче, а когда туча уходит, разум вновь обретает прежнюю ясность?
— Этого почти никогда не случается.
— Однако же вы видели, что после сна безумия к нашему пациенту вернулся рассудок.
опыт, получивший отражение в литературе, состоялся 7 ноября 1820 г. в парижской больнице Отель Дье. Молодая девушка 18 лет м-ль Самсон была загипнотизирована широко известным магнетизером бароном дю Поте (1796—1881), работавшим в клинике д-ра Юссона (1772—1853). Сеанс проводился в присутствии Рекамье (1774—1856), знаменитого хирурга того времени; именно он «несколько раз поднимал пациентку со стула, щипал ее, открывал ей глаза, но она ничего не чувствовала» (Foissac, 1833, с. 276).
В дальнейшем Рекамье провел на двух других пациентах опыт прижигания с помощью моксы. 6 января 1821 г. Рекамье совместно с магнетизером Робуамом усыпили пациента по фамилии Старен. Затем пациенту было сделано прижигание «в верхней наружной части правой ягодицы, которое вызвало ожог на участке, имевшем 17 линий в длину и 12 в ширину». Пациент «не обнаружил ни малейшего признака чувствительности ни криком, ни движением, ни изменением пульса» (там же, с. 280). Только после пробуждения больной почувствовал сильнейшую боль.
Следующий опыт был проведен на Лиз Леруа и проходил сходным образом. Прижигание проводилось в эпигастральной области и вызвало «ожог на участке кожи “15 линий в длину и 9 в ширину”» (там же, с. 281).
Спустя восемь лет, 12 апреля 1829 г., Жюль Клоке (1790—1883) осуществил первое хирургическое вмешательство под гипнотической анестезией. Пациентка 64 лет, страдавшая астмой, была загипнотизирована своим врачом д-ром Шапленом, внушившим ей, что у нее нет причин бояться операции. Следует отметить, что накануне больная испытывала панический страх перед операцией. В течение всей операции «больная спокойно беседовала с хирургом и не проявляла ни малейших признаков болевой чувствительности» (Cloquet, 1829, с. 132).
Операция состояла в «удалении рака грудной железы во время гипнотического сна». Под таким названием Жюль Клоке представил 16 апреля 1829 г. сообщение в Королевскую медицинскую академию. В ходе заседания разгорелась ожесточенная дискуссия о том, существует или не существует флюид, как это случалось всякий раз при упоминании животного магнетизма. Ипполит Ларре (1766—1842), бывший главный хирург Великой армии, выразил сожаление, что Клоке «поддался на подобные фокусы». Мы не знаем, добавил он, «как далеко корысть или фанатизм могут завести людей в их способности скрывать боль, и пациентка в данном случае была не чем иным, как пособницей магнетизеров» (там же, с. 133—134). Ларре приводил в качестве примера солдат, переносивших мучительные хирургические операции, не выказывая внешне никаких признаков боли, и относил это за счет их мужества. Он упомянул также известную историю об убийце Клебера, который пел под пытками.
Противники теории животного магнетизма отказывались верить в подлинность этого эксперимента, потому что существование магнетического флюида казалось невозможным с точки зрения физиологии. Клоке ответил, что, хотя он не может ничего объяснить, изложенные им факты неопровержимы и что «истина, какой бы невероятной она ни казалась, остается тем не менее истиной, и она должна стать достоянием гласности» (там же, с. 134).
Сходный спор имел место в той же Академии 24 января 1837 г. Первым среди разбиравшихся был случай пациентки д-ра Уде (1788—1868), у которой было проведено удаление зубов под гипнотической анестезией. Д-ра Уде заверили, что его «провели», как прежде Клоке. Были приведены в этой связи разнообразные причины, способные побудить пациента симулировать отсутствие болевой чувствительности. И на этот раз дискуссия касалась вопроса о том, существует флюид (Oudet, 1837).
В Великобритании дю Поте приобрел единомышленника: в животный магнетизм верил Эллиотсон (1791 —1868) из Лондонской университетской больницы. Это был выдающийся врач, бывший, между прочим, пропагандистом стетоскопа, изобретенного Р. Ла-эннеком, чем успел уже и прежде заслужить враждебное отношение со стороны своих коллег. Вера в существование животного магнетизма стоила Эллиотсоиу утраты всех официальных должностей. В 1843 г. он опубликовал отчет о ряде случаев хирургического вмешательства под гипнозом (Elliotson, 1843). В том же году он основал журнал «Зойст» («The Zoist»), где нашли отражение все случаи хирургических операций под гипноанестезией, осуществленные в тот период как в самой Англии, так и в других странах (Elliotson, 1846).
Вслед за работами Эллиотсона Эсдейл (1808—1859) осуществил в Индии 315 операций под гипноанестезией, из которых 200 по поводу удаления опухоли мошонки. Эсдейл не гипнотизировал сам пациентов, а прибегал к помощи молодых людей от 14 до 30 лет, индусов и мусульман, в большинстве своем работавших помощниками хирурга или аптекаря в больнице Хугли. Индукция осуществлялась при помощи пассов одной или двумя руками на уровне лица. Она повторялась перед операцией несколько раз в темном помещении (Esdaile, 1846, 1852).
В тот же период многочисленные вмешательства такого рода были осуществлены и во Франции. Упомянем здесь публикации Рибо и Кьяро (1847), Фантона (1845), Луазеля (1846а, 1846b) и других.
Вскоре после 1840 г. произошло событие, которое вновь поставило под сомнение теорию животного магнетизма. Брэд совершил настоящую революцию: он отказался при погружении в гипноз от магнетических пассов, которые считались необходимыми для передачи флюида, и заменил их зрительной фиксацией блестящего предмета; позднее он добавил к этому словесное внушение. Это изменение техники было воспринято всеми как доказательство того, что флюид не существует. Созданный Брэдом термин «гипноз» вытеснил термин «животный магнетизм» (Braid, 1843). Заметим все же, что два термина сосуществовали в течение некоторого времени и каждая теория имела своих сторонников. С 1813 г. убежденный антифлюидист аббат Фариа (1756—1819) использовал словесное внушение для усыпления пациентов. Со своей стороны журнал «Зойст» сохранял верность месмеризму довольна долго после развития исследований Брэда в Англии и во Франции. Книга Бине и Фере, вышедшая в 1887 г., еще носит название «Животный магнетизм» (Binet, Fere, 1887).
Затем открытие эфира (1842—1846) снова отвлекло внимание от использования гипнотической анестезии, в то самое время как Эллиотсон и Эсдейл рассматривали возможности более широкого ее применения. Казалось, что анестезия действительно легче достигается медикаментозным путем.
Между тем гипнотическое обезболивание продолжали использоваться, но преимущественно в экспериментных целях. В своей работе по гипнозу Брэд описал много случаев хирургического вмешательства (удаление зубов, вскрытие абсцессов, ортопедические операции т. п.), осуществленных под гипнозом. Исследования Брэда стали известны во Франции благодаря Азаму (1822—1899) из Бордо. Азам провел в течение лет ряд опытов, но не опубликовал своих результатов. И 1859 г. он сообщил о них Брока (1824 – 1880), который в сотрудничестве с Фолленом осуществил в клинике имени Неккера удаление очень обширного и болезненного абсцесса в области ануса. Брока сделал доклад об этом случае в Академии наук и в Хирургическом обществе 5 и 7 декабря 1859 г. (Вгоса, 1859, 1860).
Может показаться странным, что Брока интересовался гипнотическим обезболиванием, в то время как он располагал всем арсеналом анестезирующих средств, и в том числе хлороформом. В действительности медикаментозная анестезия делала в те дни лишь свои первые шаги, и ее применение вызывало еще много осложнений. В связи с этим Брока заявлял: «Всякое безвредное средство, оказавшееся успешным хотя бы однажды, заслуживает изучения» (Вгоса, 1860, с. 248). Однако он не строил иллюзий относительно возможности широкого использования методов гипноза в хирургии, указывая: «Какими бы странными ни казались эти методы, они достойны всяческого внимания со стороны физиологов, даже если не обеспечивают того постоянства результатов, при котором они могли бы лечь в основу общей методики хирургической анестезии» (там же, с. 253). «Изучение явления гипноза призвано, несомненно, расширить круг наших знаний в области физиологии» (там же, с. 258).
Следует сказать также о работах Льебо, который ввел новый элемент, имевший важные последствия как теоретического, так и практического характера. Льебо показал возможность снятия боли с помощью постгипнотического внушения, при том, что само хирургическое вмешательство происходило в состоянии бодрствования. В 1885 г. Льебо описал 19 случаев удаления зубов безболезненно или с ослабленной болью, имевших место в 1882 и 1883 годах (Lie-beault, 1885).
Деятельность Шарко в клинике Сальпетриер и Бернгейма во главе школы Нанси ознаменовала расцвет исследований в области гипноза. В этот период осуществлялись многочисленные хирургические операции под гипнотическим обезболиванием; так, во Франции их проводили Питр (1886), Мабий и Рамадье (1887), Бернгейм (1886, с. 270, 370), Фор (1890), Месне (1888) и Льежуа (1889, с. 265); в Швейцарии — Форель (1889); в Соединенных Штатах — Вуд (1890); в Швеции— Веландер (1890); на Кубе — Ауард Мартинес Диас (1892).
После смерти Шарко, последовавшей в 1893 г., интерес к гипнозу значительно упал как во Франции, так и в других странах. По этой причине в это время появлялось мало публикаций о гипноанестезии при хирургических вмешательствах. Лишь после второй мировой войны количество публикаций вновь возросло, особенно в Соединенных Штатах: Э. Хилгард и Ж. Хилгард (1975) систематизировали их.
Гипнотическое обезболивание в акушерстве
Следует также упомянуть важную роль гипноанальгезии в акушерстве. Уже в 1831 г. Юссон указывал, что использование гипноза может способствовать уменьшению родовых болей (Foissac, 1833). В XIX в. проводились многочисленные опыты в этом направлении, в частности, Каттером (1845) в США, Саундерсом (1852) в Англии, Лафонтеном (1860, с. 197) и Льебо (1866, с. 386; 1885, 1887) во Франции. Начиная с 1885 г. попытки такого рода заметно участились. Назовем во Франции: Дюмонпалье (1892), Овара и Сешерона (1886), Месне (1888), Грапшапа (1889), Люиса (1890а, 18906), Эдвардса (1890), Журне (1891), Ле Менапа де Шене (1894), Люжоля (1893), Вуазена (1896). В других странах: в Австрии Притцль (1885); в Голландии Де Йонг (1893); в Германии Заллис (1888), Шренк-Нотцинг (1893), Татцель (1893); в Испании Рамон-и-Кахал (1889); в Англии Кингсбсри (1891); в России Добровольский (1891), Боткин (1897), Матвеев (1902); в США Лихтштейн (1898).
Приведенная литература в большинстве своем дает много подробностей и содержит богатый клинический материал. Изложенные данные выявляют на конкретных примерах разновидности гипноанальгетичеекого эффекта: роженица осознает наличие маточных сокращений, не испытывая при этом никаких болей; боли ослаблены; боли ощущаются, но не отражаются на поведении роженицы; у роженицы выявляются вегетативные симптомы боли, и при этом она уверяет, что не испытывает болевых ощущений; процесс родов стирается из ее памяти и т. д. … Кроме того, отмечалось воздействие словесного внушения на физиологические функции: схватки, лактация и т. и.
В период после первой мировой войны в Германии и Австрии предпринимались попытки использования гипноза в более широком масштабе. Это объяснялось в известной степени реакцией на отрицательные стороны медикаментозной анестезии, имевшие место при применении препаратов опия (морфий, скополамин). В этом направлении работали фон Эттинген (1921) в Гейдельберге, Шульце-Ронхоф (1922, 1923), Хеберер (1922), Кирштейн (i922), Франке (1924), фон Вольф (1927). Этот период отмечен большим разнообразием технических приемов: использование гипноза при родах или только и период подготовки к ним (в этом последнем случае обезболивание достигается посредством постгипнотического внушения); применение гипносуггестивного метода в сочетании с медикаментами; использование внушения в состоянии бодрствования и т. д.
Однако это расширение области применения гипноза оставалось относительно ограниченным. Очень скоро сказалось и обычное противодействие. Кроме того, сам гипноз связан с рядом условий, затрудняющих массовое его применение. Тем временем усовершенствовались медикаментозные средства, и в результате этого после 1925 г. гипноз в германских странах был постепенно предан забвению.