— И куда это мы намылились? — Марьяна высунулась из своей комнаты, скептически оглядела топчущегося в прихожей брата. Тот старательно начищал ботинки, потом, спохватившись, что помнет одежду, выпрямлялся, стал утюжить ладонями «стрелки» на черных, костюмных брюках. Пиджак, белоснежная рубашка, запонки. — Боже мой! — всплеснула руками Марьяшка. — Жених! Ну вылитый жених! Борь, я чего–то не знаю? Ты часом не забыл пригласить меня на самое важное событие в твоей жизни, а? Пожадничал местечка в лимузине?
— Отстань! — рыкнул на нее брат.
Боря был на несколько лет младше Марьяны, устал от ее опеки и контроля, хотел жить «сам по себе», но выходило плохо, совместное проживание со старшей сестрой лишало его возможности «быть свободным мужиком», а очень хотелось… Или просто не умел, но не признавал этого.
— А чего грубить? Я просто спросила, когда вернёшься, ждать ли к ужину, — обиделась девушка, сделала гримасу, как будто ей на нос села муха. Такие шевеления носом были верным признаком скорых решительных действий. Сейчас отберет ботинки, кошелек или ключи, заставит вернуться в комнату и готовиться к зачету. Боря учится в институте, вернее, Марьяна заставляет его учиться. — Стой! — строго сказала она.
Запах одеколона сшибал с ног. Боря явно очень старался, чтобы произвести на кого–то впечатление.
— Ну что опять? Реферат я написал, преподу отправил, задачки эти дурацкие решил, формулы все составил, с ответами сверился. Что не так–то?! — поднял к потолку глаза нервничающий Боря.
— Галстук! Где галстук, малыш? — тыкая себя в шею, закричала Марьяна. — Сейчас, подожди! Я принесу!
Галстуки Борис не любил, они всегда как будто душили его, затягивались, перекрывали кислород. Ну ладно, пусть сестра повозится там, в комнате, рыская по шкафу, а Борис пока быстренько уйдет. Только бы не хлопнула дверь!..
Железная, надежная, бронированная дверь всё же жахнула, подталкиваемая сквозняком.
Марьяна выскочила из комнаты с двумя изумительно красивыми галстуками — один темно–фиолетовый, почти черный, переливающийся на свету сиренево–синим, второй черный с каким–то тонким белым геометрическим узором, — увидела, что брата уже нет, и только слышны его шаги по лестнице, быстрые, звонкие…
Девушка опустила протянутые вперед руки, вздохнула, заметив, что Борька вынимал ее кошелек, видимо, хочет купить цветы, а денег опять нет. «Ну попросил бы!» — нахмурилась Марьяна, потом ушла в комнату и, глядя на висящую на стене фотографию, улыбнулась.
— Влюбился? А? Как думаешь, мам? — спросила она тихо, кивая смотрящей на нее с фотокарточки смеющейся женщине. — Я всё ждала, когда это случится, но… Он как будто спал, а сейчас проснулся что ли? А мне что делать? Надо ли как–то помогать? А если женится? Что тогда? Представляешь, наш Борька жених… Ты видела его? Такой красивый… Пап, на тебя похож очень.
Женщина на фотографии стояла в обнимку с мужчиной. Они оба в куртках, за спинами полыхает осень, отражаясь в спящем озере яркими, солнечными красками. И мама смеется, потому что Марьяшка состроила какую–то рожицу и теперь фотографирует родителей, а они, такие молодые, смотрят на нее и не могут насмотреться.
Их больше нет. Погибли в аварии. Два года после их смерти Марьяна жила, как в черном сундуке. Выныривала оттуда иногда, что–то ела, куда–то ходила, но всё как в тумане, а потом снова пряталась, лежала на кровати с закрытыми глазами и не двигалась вообще.
Неизвестно, что бы с ней стало, если бы не Борька. Она и забыла, кажется, что есть у нее брат, и ему тоже очень–очень больно, и он в соседней комнате, тоже в черном сундуке горя. И кричит, и рвется он к Марьяше, а она не слышит.
А потом Борька напился. В первый раз в жизни и до такой степени, что ему стало плохо. Парень хрипел и стонал, ползал по кухне, весь бледный, испуганный. В абсолютной темноте.
Марьяна зашла, включила свет и застыла, увидев Бориса в таком состоянии. Дальше были врачи, промывание желудка, какие–то капельницы. И Марьяна распахнула свой черный сундук. Она не одна, есть еще глупый, маленький Борька, о котором надо заботиться, и ему очень–очень страшно.
Брат сопротивлялся ее опеке, капризничал, огрызался, но в итоге окончил школу весьма недурно, поступил в институт. Учится теперь, кажется, ему даже нравится. Марьяна работает, от Бори помощи не требует, пусть хоть у него будет нормальная студенческая юность. Но вот что деньги ворует — плохо! Надо будет поговорить…
— Мам, а если он жениться надумает? — продолжила раздумья Марьяна. — А если там уже ребенок? Что мне тогда делать? Разрешить или нет? И как себя вести с… Ну с невестой? — девушка смотрела теперь уже не на фотографию, а в окно, за которым мотались туда–сюда голые черные веточки березы. — Нет, пусть сначала отучится. А то знаем мы этих молодоженов! Бросит институт, займется какой–нибудь ерундой и пропадет. Хотя…
Марьяна махнула рукой, положила галстуки на стол и ушла к себе. Она не мама, она только лишь сестра. Ей ли решать, как жить Борису?..
… Боря на ходу просунул руки в рукава пальто, выскочил из подъезда, быстро удостоверился, что Марьяна не следит за ним из окна, и помчался по двору, не замечая кивающих ему соседей.
Некогда! Времени оставалось мало, а нужно еще купить цветы!
Выбежав из метро и не заметив, как слетел с плеч шарф, Борис осмотрелся, увидел цветочный магазинчик, вход в который был украшен огромными ярко–оранжевыми тыквами и длинными колосками, пошел туда.
— Добрый вечер, — стоящая за прилавком женщина обернулась на зазвеневший у двери колокольчик.
Боря кивнул, стал рассматривать цветы в больших ведрах, букеты в красивых, разноцветных обертках. Скользил глазами по пушистым зеленовато–белым гортензиям, крупным, как будто сделанным из искусственного материала, до того их форма была правильной, безупречной, герберам, по фрезиям, чьи стебли были усыпаны мелкими розочками, легкими и нежными, по крупным астрам, ярко–желтыми шарами светящимся в уголке.
— Ищите что–то конкретное? — спросила продавец, запахнула поплотнее теплую безрукавку.
— Розы. Мне нужны красные розы! — выпалил Боря. Его щеки стали пунцовыми от смущения. Вот сейчас эта женщина догадается, что Борька спешит на свидание, что это у него в первый раз и он совершенно не понимает, как надо действовать.
— Здесь посмотрите. Оттенки разные, можно составить несколько вместе. Покрупнее или помельче, бархатные или вот такие, глянцевые, — показывала продавец стоящие в ведрах цветы. — Сколько?
Борька замялся. Цены «кусались», он взял у Марьяшки слишком мало денег. Глупый! Бедный, глупый и наивный! Что он купит на десятку?! Таким женщинам, как ОНА, та, к которой он спешил, дарят либо сто одну розу, либо вообще не появляются у нее на глазах! Господи, может, вообще не ходить? Смотреть издалека, любоваться, не раскрывая себя… Нет! Борис — мужчина, он завоеватель. И всё будет так, как он себе навоображал.
— Знаете, — пришла на помощь растерянному покупателю женщина. — Для первого свидания достаточно одной розы. Это элегантно, не обязывает девушку, не смутит излишней помпезностью. Она для вас одна такая, и роза одна. Самая–самая.
И Борис выбрал. Бархатная, темно–красная, почти черная роза в прозрачной обертке теперь болталась в его руке, а он бежал по подземному переходу к концертному залу.
Тяжелые деревянные двери, по ступенькам вниз, в гардероб, потом наверх. Быстрей! Быстрей! Уже дают второй звонок! Везде афиши, а на афишах… Ну, некогда смотреть, надо торопиться!
Борис совсем потерял голову. В ушах звенело, щеки горели, хотелось пить. Влюбился… Вот, значит, как оно бывает… Всё внутри как будто кричит, но молча, тайком. Интересное ощущение.
Зал полон, все места раскуплены, аншлаг. На галерке стоя толкается молодежь, светит в темноте фонариками от телефонов. Софиты скользят по толпе, по сидящим зрителям, по стенам и потолку, бешено крутятся, заставляя вглядываться в полумрак.
Борино место у самой сцены! Ему несказанно повезло. Сам бы парень никогда не купил такой дорогой билет. Но Фрида прислала ему электронный.
Марьяна не знает, но Борька переписывается со звездой эстрады, талантливой певицей и красавицей Фридой вот уже месяц. Сначала он даже не поверил, что такое возможно, но потом решил, что просто заслужил счастье. Он боготворит Фриду, она это поняла и уважает его чувства. И даже прислала билет на концерт, на первый ряд. Неужели ей понравилась его фотография?! Классно!..
Третий звонок, гаснет свет, за спиной Бориса кто–то шуршит фантиком, шумно пьет из бутылки минералку. Боря недовольно оглядывается. Где–то сбоку и выше шушукаются, бубнят что–то про задержавшееся такси, потом про селедку, которую надо купить…
Как они могут?! Как могут думать о такой ерунде, когда вот сейчас, через секунду, на сцене, там, где уже стоят музыкальные инструменты, появится ОНА, будет петь для них, этих приземленных, поедающих селедку людей!..
Боря быстро оглядел соседей. Все одеты просто, обычно, никто не держит в руках цветы. Кажется, он один в костюме и с букетом… Ну и ладно! Зато так Фрида заметит его, ей будет приятно. Элегантный костюм еще никогда не был «не к месту». Это стиль, символ хорошего вкуса, достатка в конце концов. Ну а джинсы и вытянутые свитера пусть носят те, кто хорошими манерами не обладает и считает, что концерт — не повод выглядеть аккуратно и торжественно.
Вышел на сцену бас–гитарист, потом ударник, подтянулись остальные музыканты, дали первые аккорды.
Зал зааплодировал, засвистел, прожекторы направлены на центр. И вот с потолка, как с небес, опускается платформа, на ней стоит девушка в легком, просвечивающем платье. Под ним корсет и темная юбочка. Одеяние повинуется ветру от вентиляторов, обнимает стройные ноги с высоких «казаках». Сползает с головы капюшон…
«Фрида! Фрида! Боже, там Фрида!» — кричат фанаты, тянут к певице руки.
А она как будто не замечает творящегося вокруг хаоса. Она вся подчинена музыке, танцует и извивается под ее ритм. Она так хорошо владеет своим телом, будто и не женщина это, а змея или лента, двигающаяся вслед за палочкой у гимнастки.
А голос! Бог мой, какой у Фриды голос! Сильный, чуть низковатый, с хрипотцой, он проникает в мозг, и кажется, что она, Фрида, поет там, внутри головы, а сердце бухает вместо ударных в такт ее словам.
Про нее почти ничего не известно, как будто Фрида — это фантом, виртуальная картинка. Откуда она, где училась, — информации нет. Только треки, хлынувшие в эфир месяца три назад.
Друзья Бориса говорили, что ее явно кто–то «продвигает», раскручивает, сама бы девчонка так быстро на сцену не выбилась. А тут и залы, и записи в студиях…
— Да «папик» у нее есть, понятно же! — машут ребята рукой, упрекая таким образом Фриду в том, что она живет с мужчиной из–за его денег. — Они все такие, пока молодые, делают себе имя на чужих деньгах. Да и не молодые тоже.
А Борис молчит. Да даже если они правы?! Ну и что! Таланту нужно помогать, нельзя закапывать его только потому, что ты беден. Пусть те, у кого денег больше, помогает тебе. Чем за это расплачиваться? Ну… Тем же талантом. Он же чудесен!..
И пусть на чужих деньгах, но мир наконец узнал Фриду, Боря видит ее так близко, как только возможно с его места. Певица танцует, рядом с ней вертится накаченный парень в черном спортивном костюме. Его зовут «Тим». Тим всегда у Фриды на подтанцовках, гладит ее, берет за талию, обнимает, а она игриво отталкивает его от себя.
Борька чувствует, что начинает ревновать, руки сами собой сжимаются в кулаки, мнут стебель розы.
«Спокойно! Это всего лишь их работа! — мысленно говорит себе Борис. — Игра, спектакль!»
Меняются цвета на сцене, Фрида поет что–то медленное, про любовь и потерю. Она закрывает глаза. Её лицо крупным планом показывают на большом экране. Толпа воет и аплодирует. Кто–то свистит и кричит во весь голос.
Люди повскакивали с первых рядов, кинулись к сцене, но охранники их не пускают, отталкивают, выставляя вперед дубинки.
Борис тоже рвется вперед. Он не такой, как все эти простаки, он в костюме и с розой в руках, он не безбашенный поклонник, а тот, кого Фрида сама пригласила на свой концерт. Он особенный!!!
Но охране всё равно. Борис вместе с остальными отходит назад, плюхается на свое кресло.
Но что это?! Фрида смотрит на него! Точно, прямо ему в глаза! И… И едва заметно кивает. Борька понял, что она узнала его, умница! Теперь точно всё будет хорошо!
Раздаются последние аккорды песни, объявляют антракт. Зрители вываливаются из концертного зала, растекаются по фойе, заполняют собой буфет.
Но Борису не до еды. К нему только что подошел один из «секьюрити», передал записку.
Фрида, милая куколка, будет ждать его после концерта у «черного» входа. Она приглашает его провести с ней вечер.
Борькины щеки горят, в голове плещется счастье пополам с дурнотой. Как?! Он?! Он проведет с Фридой вечер?!
Борис писал ей много писем, очень много. Каждый день старался сказать что–то приятное, рассказывал, как провел день, спрашивал, что делала она. Потом обязательно следовали комплименты, восхваления, дальше размышления, как это Боря раньше жил, не зная о существовании Фриды…
Нет, он не был глупым, отсталым, каким–то наивным. Борька просто молод, одинок и растерян. После смерти родителей, пока жил вместе с сестрой и теткой в Зеленограде, пока ходил там в школу, вообще ничего не соображал. Делал всё на «автомате». Окончил школу, Марьяна потащила обратно, в их квартиру на Измайловском шоссе, заставила подать документы в институт. Подал, поступил, сдал. А внутри чернота. И вокруг чернота, черный сундук. Друзья вовсю крутили романчики с одноклассницами, гуляли, пили, дрались и что–то там узнавали, а Боря лежал дома, смотрел в стену.
Свое «пробуждение» из этого мрака он помнит смутно. Достал бутылку водки, выпил все, хотя было отвратительно. Годовщина гибели родителей, положено отмечать, помянуть… Он поминал и поминал, скулил, выл, валяясь на полу кухни, а Марьяшка, закрывшись в комнате, слушала орущую в ушах музыку. Потом Боре стало плохо, он понял, что сейчас его сердце разорвется на ошметки, как воздушный шарик, и стены кухни, их любимой, маминой кухни, станут красными, как весь мир вокруг.
Борис позвал сестру. Та услышала не сразу, но прибежала, закричала что–то, взяла Борькино лицо в свои холодные ладони, стала смотреть ему в глаза, просила прощения, прижимала брата к себе…
Проснулись, вылезли из черных сундуков тогда оба.
А столько времени уже утекло, не вернуть…
И вот теперь Борис, покинув мрачный кокон, огляделся по сторонам и увидел на афише Фриду. Она смотрела на него немного насмешливо, так, как смотрят знающее себе цену девчонки. Она была прекрасной и дерзкой. Её алые, по–девичьи пухлые губы улыбались, челка, прикрывающая правый глаз, покрашена в кислотно–зеленый цвет, а ногти на руках, длинные, миндалевидной формы, блестят черным лаком. Она была такой милой хулиганкой.. И Борька «поплыл». Глупо, наивно влюбиться в певицу, он это понимал, но ничего не мог с собой поделать. Друзья давно пережили этот этап, нашли себе девчонок из плоти и крови, а Боря мечтал о звезде…
— … Да она вся силиконовая! — услышал Борис рядом чей–то голос. Язык говорившего заплетался. В ухо Борьки дыхнули пивным выхлопом. — а лет ей… Она моей матери ровесница.
— И не говори. И лицо тянуто–перетянуто. Обезьяна! — поддакнули рядом. — Макака и есть. Га–га–га! Ну да ладно, зато с девчонками потискаемся!
Борис обернулся. Рядом стояли два парня, метра по два ростом, мускулистые. Их квадратные, стриженные под «бокс» головы одновременно повернулись и уставились на Бориса, стали разглядывать его дурацкий, нелепый в данной ситуации костюм и розу.
— О, вырядился. Жених! Ха–ха–ха! Перышки начистил, петух! Ты зачем такой влюбленный, а, парень? Думаешь, Фрида тебя заметит? Она нас заметит, мы потому что брутальные! Слышь, ты!
Парни загоготали, закачались, протянули к Борису руку, но тут толпа потекла обратно в зал, где уже визжали электрогитары.
Опять погас свет, под потолком замигали разноцветные лампочки, тонкие лучи заметались по залу, выхватывая то одно лицо, то другое. Утопающая в темноте сцена вдруг вспыхнула посередине оранжево–красным огнем и там, в самом центре импровизированного факела, стояла Фрида, извиваясь, как будто сама была языком пламени.
Борис завороженно смотрел на нее, а она, закрыв глаза, пела, держа микрофон совсем близко к губам.
Опять началось какое–то действо, запрыгал по сцене парень в черном спортивном костюме. Галерка аплодировала, передние ряды тянулись, чтобы ухватить хотя бы ниточку, выпавшую из костюма актрисы.
Борю затолкали, кто–то больно пнул вбок, он качался вместе с толпой, забыв про розу, а она, растоптанная, сплющенная, валялась на застеленном красным ковролином полу…
Парень кинулся, было, ее поднимать, но ему тут же отдавили руки.
Цветов нет, костюм уже не так элегантен, но всё же Боря решил во что бы то ни стало встретить свою Фриду у «черного» входа. Он не знал, что скажет, что сделает, но одно было ясно: Борька влюбился по уши и вытащить себя из этого болота уже не мог.
Напрасно ждала его дома Марьяна, посматривала на часы, писала сообщения, звонила. Борин сотовый был выключен…
— Скворцов? Борис? — пробасил охранник, когда молодой человек подошел к условленному месту.
— Да, это я, — Боря выпрямился, что только крыльями не захлопал, как молодой задиристый петушок.
— Ждите. Фрида Анатольевна сейчас выйдет. Руки подними! — велел второй охранник, прощупал Бориса, кивнул. — Опускай, чего застыл–то!
Минут через сорок, когда Боря совсем продрог, стоя на холодном ветру, открылась серая, невзрачная железная дверь, оттуда вышли двое мужчин, огляделись, пропустили вперед женщину. Она, неуверенно шагая вперед, раскинула руки, улыбнулась Боре. Он растерянно отшатнулся.
— Боря! Вы?! А я вас таким и представляла! — женщина в длинной, пестрой шубе из искусственных перьев схватила парня и поволокла к машине.
— Да что вы делаете?! Я не к вам! Я…
Боря вырывался, потом его подхватили охранники, усадили в салон автомобиля, сжав с двух сторон своими могучими плечами.
— Нет, я не поняла… — заплетающимся языком сказала севшая впереди женщина. — Ты хотел к Фриде или не хотел?
Борис посмотрел на отражение говорившей в зеркальце заднего вида. Морщинистое, отекшее лицо, обвисший, дряблый подбородок, блеклые серые глаза, бледно–розовые, тонкие губы… Руки, поправляющие свисающую на глаза челку, уже не кислотно–зеленую, а какого–то неопределенного цвета, то ли седую, то ли мышино–серую, под цвет глаз, были худые, с выпирающими суставами. На тыльной стороне правой ладони сделана татуировка ящерицы.
— Я хотел… А вы ее мама? — Ну, с мамой Боря не рассчитывал, конечно, познакомиться, но раз так уж вышло… — Мы переписывались с Фридой, она сама пригласила меня. Мы очень похожи, понимаете? Две души, которые….
— Ладно, не заливай! Знаю я про души. Нет их, родственных, врут всё. Есть те, кто становится звездой, и те, кто хочет эту звезду заполучить. Общество потребителей, понимаешь? — женщина обернулась, дыхнула на Борю. Тот скривился. Мама Фриды курила «Беломор»… Хорошо хоть не самокрутки…
Охранники чуть ослабили свою хватку, освободили парню местечко. Они тупо смотрели вперед, делая вид, что беседу хозяйки не слушают.
— Все, кто рядом с Фридой, просто греются в ее разгорающейся славе. Эти поклонники, людишки, толпа… Плебеи! — выпалила, как выплюнула, женщина. — Но они приносят деньги. Это хорошо. За это мы их любим.
Борис слушал про плебеев, про деньги, которые они приносят, но отвращения от снобизма дамы не чувствовал. Он–то совсем не плебей! Он Избранный!
— Куда мы едем? — вдруг забеспокоился Борис. За окном черно, даже фонарей нет, значит машина едет по загородной дороге. Иногда на кочках автомобиль подскакивает, значит не асфальт…
— В наш коттедж. Или ты думаешь, что Фрида живет среди вас? В какой–нибудь однушке на Новохохловской? Боже упаси! Все лучшие люди утекают из душного, пыльного города. Боишься? А писал, что смелый, бесстрашный…
Женщина усмехнулась, открыла окошко, подставила лицо ветерку. Вместе с ним в салон ворвался легкий аромат дыма, жухлой травы и гнилого сена.
— Врал. Вы все врете… — протянула пассажирка, сплюнула, опять закрыла окно.
— Не врал. Просто интересуюсь. Так вы Фридина мама?
Но ему уже не ответили. Все молчали, а из динамиков пела Мирей Мотье…
Подъехали к воротам. Те, медленно, лениво разъехались, впуская в чрево двора машину. Через минуту скрипя сомкнулись опять.
Подбежали какие–то люди, распахнули дверцу. Женщина вылезла наружу, подождала, пока вынут Борю. Его укачало, лицо парня побледнело, руки были влажными от пота.
— Ну что, пойдем смотреть мои хоромы! — женщина ухватила его костлявыми пальцами за локоть, повела по дорожке к дому.
— А Фрида? Она уже приехала? — прошептал Борис, осматриваясь.
— А то! Не терпится тебе, да? Ну раз так скучал, то целуй прямо здесь! — женщина расхохоталась, некрасиво откинув голову и оскалившись.
— Кого? Я не понял. Вы отпустите меня, я не… — задергался Борька, но его тут же под белы рученьки повели два амбала.
— Меня, глупыш! Не узнал? Фу, мон Шер, какой моветон! Свою девушку надо узнавать всегда! Или что, без обертки уже не та?
Фрида вдруг близко–близко подошла к повисшему над землей парню, задышала ему в лицо.
— Какая обертка? В чем дело? Отпустите! — занервничал Борис. Захотелось обратно домой, к Марьяне, в свою комнату, за стол, за компьютер. Там было так легко писать о своей любви… А теперь предмет этой любви стоял перед ним, но совсем не такой… Обманули…
— Ой, занервничал! Нет уж, клялся в чувствах, так будь добр… «Подари мне ночь любви…» — затянула Фрида, закашлялась. — Тащите его, ребята. А что личиком не вышла, — добавила она, — привыкай. Все мы, дамы, поначалу куколки. А жить не с куклой будешь, а с целлюлитом, ногами в венозных звездочках, обвисшими мышцами и расширенными порами. Остальное — мишура. Мы все только в телевизоре идеальные, так задумано. А в жизни — как все. Вот знаешь певицу Ладонскую?
Боря знал. Марьяна всегда включала ее песни погромче, если их передавали по радио.
— Так вот, — спотыкаясь о собственную шубу, продолжала Фрида. — Она тааакая страшная!! Такая страшная вблизи! Ты даже себе не представляешь! Как шарпей или леший! — Фрида явно выпила, ее язык заплетался. — А на сцене «вах–вах»! Говорят, что она перед мужем всегда в гриме ходит. Чтобы не сбежал.
Женщина опять засмеялась. Охранники потупились, сделали вид, что вдруг оглохли. А Боря энергично трепыхался, пытаясь освободиться.
— И мой сбежал… Муж, говорю, сбежал. Сказал, что я «просроченная», представляешь?! Ну, с другой стороны, это дало начало моей карьере. Я ж у него всё отсудила. Прикинь, до копейки! Хорошо, что мы с тобой встретились, да? Ты же не считаешь меня такой, «просроченной»?
Боре почему–то соображать было сложно. Как будто обухом по голове ударили — пообещали вкусную конфетку, а сунули рыбий жир. Надо ж было так повестись на фотошоп…
Фрида что–то замурлыкала, приникла к плечу Бориса, потерлась об его щеку своей.
Охранники ослабили хватку, Борька извернулся и, вырвавшись, побежал прочь со двора. Рядом с воротами была маленькая калиточка, он протиснулся в нее, выбежал на шоссе, стал размахивать руками проезжающим мимо автомобилям.
Из–за высокого забора раздался смех, потом выстрелило шампанское, зазвякали бокалы. Фрида приказала сделать фейерверк. Ну и пусть очередной мальчик сбежал от нее, их у нее будет ещё много. Падкие на искусственную красоту, наивные, думающие, что она заметила их в толпе, потому что нуждается в их любви и ласке, они слетаются на неё, как на мед. А ей все равно. В любовь она давно не верит, а поиграть всегда готова. Поманить, дать шанс, приголубить, пригреть и прикормить, послав лишний билетик на свой концерт… Мальчики клюют, верят, что Фрида молодая, красивая, что она будет принадлежать им. Но в самый неожиданный момент она их разочарует, растопчет. И чем! Тем, что она нормальная, обыкновенная женщина, немолодая, неподтянутая, неидеальная. Её мужу это тоже не понравилось, нашел помоложе. Все они, мужское племя, падки на обертку. И Фрида будет им мстить!..
… Боря совсем продрог. Драповое пальто впитало в себя ночную морось, стало тяжелым, пахло почему–то псиной. Ботинки, кожаные, с мелким дырчатым узором у мыска, давно промокли, в носках хлюпало. Зубы, стуча друг о друга, заставляли голову дрожать, что крайне раздражало, но поделать с этим парень ничего не мог…
Он пробовал позвонить сестре, но связи не было. Глупо всё вышло, конечно… Любовь по интернету со звездой, клятвы, откровения, признания и слащавые уменьшительно–ласкательные прозвища… Мечты, потом этот билет, роза, которая теперь лежит где–нибудь в мусорном контейнере. А куплена она на Марьяшкины деньги …
Борю обступал туман. Молодой человек старался идти по обочине, чтобы его не сбила машина. Хотелось плакать и кричать, как будто ты маленький и в чем–то разочаровался. Но Боре так уже нельзя. Он давно вырос…
Вдруг рядом с ним зашагала, легко ступая по глине, женщина.
Боря покосился на спутницу. Та улыбнулась ему.
Мама…
— Ты? Зачем? — растерянно спросил парень.
— Просто соскучилась. Ты красивый, когда влюблен, сынок! — пожала она плечами.
— Любовь иногда бывает глупой, мама. А ты мне не рассказывала. Откуда я должен был это знать?!
Борис вдруг разозлился, быстро зашагал вперед, поскользнулся, едва не упал в канаву, но удержался.
— Вы никогда мне ничего не рассказывали, папа вообще не слушал, что я ему говорю. А мне нужны были вы! И он, и ты, мама!.. Вы меня бросили, ушли! А Фрида… Она писала мне, она мне тебя заменила, мама! И предала. Вы все меня бросаете! И Марьяна бросит когда–нибудь.
— Фриды не существует, сынок. Есть Алена Колесникова. Мы учились с ней в одном классе. Она всегда любила покрасоваться на сцене, кривлялась, дразнила мальчиков. Вышла замуж за хорошего парня, но требовала от него слишком много, а сама не давала ничего. Своего ребенка она отдала в детдом, потому что он родился не очень красивым. Муж ушел от нее, ушел без копейки, просто ушел. А она стала Фридой. За его счет. Он теперь живет с другой женщиной, просто, небогато, забрал своего мальчика, нашел в приюте. А она смотрит на них с экрана, делает вид, что безмерно счастлива. И плачет, когда одна… Она запуталась, Боря. Забудь… Мы с отцом очень скучаем по вам с Марьяной. Но у вас все будет хорошо, я знаю. Просто ты влюбился, сынок, в первый раз влюбился, ты растерян, потому что твоя любовь оказалась невзаимной... Но ты пережил это чувство, оно бесценно, поверь! Фрида, то есть Алена, его уже не чувствует, очерствела. Жаль… А ты еще встретишь ту, от которой не захочешь уходить. Пока, сынок. Марьяше привет передавай. Она умничка.
Борис больше не ощущал рядом чьего–то присутствия. Только легкое прикосновение к плечу. Да и то быстро исчезло.
Он поймал машину, уговорил водителя отвезти его в город, обещал вынести деньги, когда доедут. Но парень почему–то деньги брать не стал, сказал, что Борис похож на его друга, Кирилла. Тот погиб в аварии, оставил детишек одних.
— Хороший был человек. Вот знаешь, доверчивый, но зато очень честный, добрый. Побольше бы таких людей, — сказал напоследок водитель и уехал.
Боря не стал говорить, что его папу тоже звали Кириллом. Постеснялся…
…— Где ты был?! — Марьяна стояла в прихожей, щурилась от яркого электрического света и вытирала слезы. — Куда ты ходил? Почему не отвечал на звонки? Уже утро, а ты только еще вернулся!
Она заплакала, отвернувшись к стене.
Боря испуганно смотрел на нее, потом, сняв пальто и бросив его на комод, подошел и обнял. Он, Борька Скворцов, вдруг стал взрослым, большим, сильным, а она, Марьяна, — маленькой, напуганной, милой девчонкой, которую надо беречь. Он ее защитит, от всего в этой жизни защитит!
— Я испугалась. Я подумала, что ты что–то затеял плохое. Где ты был?
Марьяна вырвалась, наморщила лоб, строго посмотрела на брата.
— Я ходил на концерт, — отвернувшись, объяснил Боря. — Потом ездил к певице на дачу, мы посидели, поняли, что не подходим друг другу, и я ушел. Мама просила передать тебе, что ты умничка.
Девушка подошла к брату, потрогала его лоб. Борька явно несет чушь, то ли простыл, то ли от усталости…
— Да нормально всё. Пойду, кашу сварю, — отмахнулся Борис. — А то вечно у нас на завтрак то бутерброды с колбасой, то колбаса с бутербродами.
Марьяна не нашлась, что сказать…
… И они сидели на кухне, завтракали овсянкой и поджаренным хлебом. Марьяна — в старом свитере и джинсах, без единого грамма косметики, такая, какая есть. И Боря, смотря на неё, подумал, что это даже хорошо, когда ты видишь настоящее, без мишуры и украшений. Так надежнее, ближе.
Через полчаса пришло сообщение от Тани. Татьяна — однокурсница Бориса. Она просила принести ей лекции за прошлую неделю. Боря пожал плечами. Ладно, он принесет.
Парень послал подружке дружеский смайлик. Она в ответ — сердечко.
И опять завязалась переписка, дальше — больше: гуляли до темноты, а ночами разговаривали, не могли наговориться. И на этот раз девушка оказалась настоящая, обычная, такая же, как сам Боря. Они учились быть взрослыми вместе, а Марьяна наблюдала, как меняется ее брат.
— Мам, что с ним стряслось–то? — часто спрашивала она маму. Та улыбалась и молчала. — Ааааа… Повзрослел что ли? И всё равно таскает из вазочки конфеты и прячет их под подушкой. Что? Думаешь, это пройдет? Ну, время покажет…