Лидия шла по аллее, осыпаемой тихо скользящими по воздуху яркими листьями – сегодня почти не было ветра, и они тихо опускались на серую плитку дорожки, создавая цветовой контраст серого с оттенками золотого, красного, рыжего. Воздух был еще не промозглый, и гулять было приятно. Молодая женщина медленно шла по парку, наслаждаясь свежим и чуть горьковатым воздухом осени. Домой не хотелось совсем, а хотелось только вот так бездумно гулять и ни о чем не думать. Рядом оказалась одна из скамей, и Лида присела на деревянные плашки, покрашенные в скучный коричневый цвет. На колени тут же упал совершенно золотой листок березы, и почему-то в голове у девушки тут же начали прокручиваться картинки солнечного летнего дня много-много лет назад. Летом солнце светило ровно таким же золотым светом в старые деревянные рамы бабушкиного дома. На весь август отвезли девочку к бабушке, потому что отпуск у мамы и папы не перекрывал еще целый месяц дома, а старшая сестра как раз уезжала в лагерь, так что присмотреть за Лидой было некому. Девочка не особенно любила бывать у бабушки с дедушкой. Почему-то дом был холодным – большое хозяйство, которое надо было обиходить, не оставляло у бабушки времени на внучку, а дед все еще работал в колхозе, и в августе приезжал затемно. Любившая читать Лида не знала, куда себя девать. В огород ей было нельзя, к хозяйству тем более ее не подпускали, единственная отдушина – вечером с бабушкой сходить к старой ферме, куда пригоняли скот с выпаса, чтобы встретить бабушкину корову Майку. Потом все стадо, мерно взмахивая хвостами в попытках отогнать мух, шло через деревню, и девочка старалась не отставать от бабушки, боясь потеряться среди высоких коровьих спин. Но, поскольку это была единственная возможность выйти из дома, никак не хотелось от нее отказываться только из страха потеряться. Бабушка была строгая и как будто очень далекая от Лиды – всегда в заботе о огороде и хозяйстве, она не понимала маеты внучки от невозможности делать хоть что-нибудь, а она мечтала попасть домой, к стеллажу с книгами, пахнущими старой бумагой. Правда, у девочки был один секрет – как-то она, преодолев свой страх перед темным пространством «прихожей», открыла кладовочку. Это было маленькое помещение, с высоким крошечным квадратным оконцем, через которое лилось солнце. В лучах света плясали пылинки, от потревоженных девочкой старых зимних халатов, в которых бабушка ходила доить корову. На глубоких полках из толстых досок стояло множество запыленных стеклянных банок под соленья, лежали какие-то странные приспособления, стояла старая колесная прялка и тут же лежали чесАла для шерсти, которыми бабушка тщательно вычесывала то темно-коричневые, почти черные, а то грязно-белые пряди остро пахнущей овчины, высушенные после помывки в тазике с наструганным туда хозяйственным мылом. Это Лида видела, когда приезжала со всей семьей зимой- ей нравилось сидеть у бабушки в комнате, и смотреть, как крутится старое потемневшее деревянное колесо, и тянется, закручиваясь, темная или светлая нить.
Рядом с прялкой стоял большущий деревянный сундук, куда бабушка складывала хлеб, который пекла раз в неделю – сразу по несколько булок. Почему-то у нее он не портился, как в городе. Даже через неделю булки со слегка темноватым верхом были плотными, не крошились и не плесневели.
А вот над сундуком…. Лида даже дыхание затаила – над ним была полка, вся забитая ужасно пыльными, но – книгами! Пришлось забраться на сундук, чтобы достать до полки. Руки уже торопливо стряхивали пыль со старых обложек. Первая книга, очищенная пальцами, оказалась «Одиссеей капитана Блада». Мраморная бирюзово-голубая обложка скрывала почти новую книгу, только по краям страницы пожелтели.
А дальше август пролетел незаметно – просто, получив разрешение читать, Лида уже не отрывалась от книг, а бабушку это вполне устроило – не пакостничает ребенок, вкусного не требует, занята, и ладно. Бабушка была очень скупа. Настолько, что все деньги, которые мама выдавала Лиде, чтобы она могла себе купить хотя бы что-то вкусное, тут же у девочки изымались, и вместе со всеми, выданными мамой на содержание Лиды на месяц, тут же уносились, для того, чтобы спрятаться в самую глубину светло-янтарного шкафа, пахнущего лаком и тканью – там лежал богатый набор домашнего текстиля, который никогда не использовался. В ходу всегда были протертые, залатанные или уже второй раз подрубленные полотенца и куцые простыни с каким-то размытым синим штампом. Когда шкаф открывался – а ключ всегда был у бабушки, из его недр пахло новой, рулонной тканью, никогда не бывавшей в употреблении. Лида закрывала глаза, и представляла себе, что она в лавке какого-то восточного купца, торгующего тканями. Раз в год бабушка извлекала из недр старого шкафа отрез ситца с цветочным рисунком, на столе раскладывалась выкройка, и она садилась за машинку – непременно шился новый халат, для дома. Прошлогодний халат стирался, штопался, и использовался в качестве «летнего для бани», пока от выкручивания на нем не проступали дырки. Еда была непритязательна, бабушка обожала картошку и готовила ее, как правило, в виде пюре – у деда были проблемы с зубами. Только пюре было каждый день. Летом к нему бабушка делала луковую «толченку» - рубила перья лука, потом довила их толкушкой, солила и добавляла сметану. К чаю был обычно только хлеб, к которому иногда выдавалось варенье – по выходным, когда дед не работал. В обычные дни бабушка варила «затируху»- кашу из муки, на молоке. Этим блюдом завтракали, а дальше или картошка, или жидкий суп с макаронами. Лида, привыкшая к тому, что к чаю был хотя бы сахар, не говоря уж о том, что мама часто пекла со старшей сестрой разные печенья, блинчики и булочки, сначала не понимала, почему бабушка не купит печенья к чаю – ведь деньги же мама оставляла. Да и карманные деньги у девочки тоже были у бабушки. Но на просьбу бабушки купить что-то сладкое, бабушка ответила, что все это «баловство», и только для гостей. Сыта же, в чем же дело.
На кухне стоял такой же старый, как шкаф, буфет. Довольно высокий, он был с застекленными дверцами, которые были все сплошняком заклеены старыми открытками, и пахло от него чем-то, напоминавшим ваниль, однако, когда Лида открыла его дверки, то внутри стояли только старые граненые рюмки и несколько флакончиков с лекарствами. «Валокордин» - значилось на одном флаконе, а на другом – «Боярышник». А рядом лежали блистеры с сильным мятным запахом. «Валидол». В нижнем отсеке – глубоко-глубоко лежала пачка печенья «К чаю». Лида достала ее, сидя на полу, и… не стала открывать. На складках бумаги, оборачивающей печенье, дрожала паутинка, и виднелись маленькие дырочки, в которые сыпались крошки того, что когда-то было печеньем, а теперь служило питательной базой для личинок какого-то насекомого – и тут же из буфета вылетела большая моль. Лида положила печенье на место и закрыла буфет, попрощавшись с окончательной надеждой найти что-то вкусное.
В конце августа, когда за окном береза неожиданно резко обзавелась золотистой веткой, резко выделявшейся в зеленой листве, за ней приехала мама.
А дальше понеслось время школьных лет, после первого класса девочку уже не отправляли к бабушке, только иногда всей семьей приезжали на праздники, каждый раз затариваясь сумками с продуктами. Бабушка неодобрительно оглядывала сумки, и тут же половина отправлялась в неведомые глубины шкафов и того же самого буфета, неизменно стоявшего при входе в кухню. Зимой было холодно, потому что топить дополнительно было «жалко», так что одевались все потеплее. Каждый раз бабушка приговаривала, что нельзя столько тратить на праздники, что проестся все и забудется, а денежки копить надо. Когда мама со смехом спрашивала, на что копить, бабушка отвечала, «на черный день». Ремонт в доме делался по старинке – побелка и самые дешевые бумажные обои. Куда идет накопленное было непонятно всем. Ни ремонт дома, ни еда, ни лекарства ни даже одежда не оплачивалась с этих накоплений – дед к пенсии научился шить себе штаны, для которых приобреталась плотная камуфляжная ткань. Иногда у Лиды возникало чувство, что это просто образ жизни такой – просто не тратить желательно ничего, а если не получится, то очень мало. Девочка горячо протестовала против такой экономии и искренне полагала, что никогда сама такой не станет.
Никогда не говори никогда….
То ли в противовес бабушке, то ли просто по своей природе, но мама Лиды стала со временем очень беспечна в денежном отношении – надеясь на помощь сестер, могла за несколько дней «спустить» свою небольшую пенсию. И тут же принималась намекать, что хорошо бы обновить летнюю шляпку, и да, для «Дня пожилого человека» нужно новое платье! Лида с сестрой Натальей, могли ей предложить разве что оплату коммуналки - обе с ипотекой, которая могла бы быть не слишком обременительной, если бы не причуды мамы. И вот теперь Лида стала замечать, что в ней начинает просыпаться жадность к деньгам. Она испытывала сожаление, иногда даже до резкой головной боли, при трате денег. Даже траты на необходимые предметы – одежду себе и дочери, которую Лида воспитывала одна после см.е..р…т.и мужа, казались ненужными, лишними. Дома все реже появлялись какие-то «вкусняшки», хотя доходы женщины были вполне себе достаточны для нормальной жизни. Она стала отказываться потихоньку от «излишеств», чувствуя себя удовлетворенной. Однако, как ни странно было Лиде, но денег от скопидомства не прибавлялось – каждый раз случалось что-то из ряда вон. То дочь придет в рваных кроссовках, то кончатся капроновые колготки, которые она закупала оптом, как ей казалось, с запасом на весь год, то мама запросит "пособие" на очередную идею.
И как раз в парке, присев на скамейку, Лида вдруг вспомнила ту самую, погрызенную молью пачку печенья, а глаза зацепились за пальто, которое она шила сама и ходила в нем уже десять лет подряд, и за дешевенькие ботинки, которые жали ноги, и потрепанный ремень от сумочки, лежащей рядом. Подуло зябким холодом не протопленного зимнего дома с черными от плесени углами, и Лида пришла в ужас. Почему она так живет, зачем? Ведь ей же нормально платят на работе, да и у дочери есть пенсия по потере кормильца. За что она так с собой и дочкой? А у сестры-то все нормально – она и одевается хорошо, и дома ремонт нормальный. А транжирство мамы – не из страха стать такой же, как бабушка? Ведь они об этом никогда не разговаривали. Женщина задумалась. Потом решительно встала и направилась в сторону любимой кондитерской, в которую не заглядывала уже давно – взять пирожных для домашнего чаепития с дочерью. А завтра как раз зарплата, и можно, после платежа по ипотеке, обновить сумочку, например. И дочке тот костюм, который она давно хотела. А еще – прийти в гости к маме с тем самым меренговым рулетом, который ей так нравится, и совместными усилиями изгнать наконец тех злобствующих духов зеленой жабы, которая душит тратить деньги на нужное!