Жена несколько дней подряд ходит на процедуры одновременно с пожилой женщиной. В ожидании приёма они познакомились и общаются.
В первый же день знакомства бабушка поведала, что ее внук – умница и красавец – учится на пятом курсе Высшего Военно-Морского инженерного училища. Семья этим фактом очень гордится, потому что раньше в роду военных моряков у них не было.
А сегодня женщина озабоченно рассказала, что на выходных внуку разрешили привезти к ним на дачу, что в пригороде, своих училищных друзей, и он привёл весь свой класс. Видимо, чтобы не смущать курсантов, взрослые оставили их одних, и на следующий день сразу несколько соседей пожаловались бабушке, что у них до позднего вечера громко играла музыка, и ещё они, то есть курсанты, громко кричали, пели.
Вот бабушка и интересуется - чего это они так себя вели?
Жена ей отвечает: так они же совсем молодые, хоть и пятикурсники, а в некоторых моментах все-равно, как дети! Годами в казарме свои эмоции сдерживают, где же им накопившуюся энергию открыто выплеснуть, как не на природе или даче, или когда они всей кучей, вместе? А, думаете, когда они станут лейтенантами или капитанами 1 ранга, по-другому будет?
Вон, внук пятилетний из садика приходит, и умотать его на прогулке невозможно, сколько бы он не бегал и не прыгал…
А тут молодые, здоровые, полные физической и иной энергии парни.
Так что, если ничего не сожгли и не разломали, или не передрались - то молодцы, радоваться нужно, что только громко пели.
Мы то с вами хорошо знаем, как подобные неформальные встречи и разные совместно пережитые, не рядовые события сплачивают воинские коллективы!
А ведь многочисленные случаи курсантских проделок или шалостей многократно описаны в художественной или мемуарной литературе. Например, любимыми флотскими писателями Сергеем Колбасьевым в «Арсене Люпене» или Виктором Конецким в «Альфонсе Кобылкине» или «Если друг позовет».
Неожиданно мне вспомнилось недавно прочитанное у Николая Солодкова (ссылку на полный текст приведу в конце статьи. Понимающие, думаю, оценят!).
Вот фрагмент из рассказа о традициях Морского Кадетского Корпуса:
«ТЕНЬ ВОЕВОДЫ» (В Морском Корпусе зимой 1909 года).
Столовый зал Морского Корпуса залит электрическим светом трех огромных люстр, спускающихся с потолка. По обеим сторонам зала, ближе к стенам, расставлены большие столы для обеда. Между ними посредине проход, по ширине равный широкой улице.
Обед подается в шесть часов вечера. По четвергам струнный оркестр из вольнонаемных музыкантов играет на хорах различные мелодии русских и иностранных композиторов. На столах программки музыкального исполнения прислонены к серебряным жбанам с душистым темным хлебным квасом.
Дневальные, — вольнонаемная прислуга, в белых нитяных перчатках, обслуживающая каждый от восьми до десяти человек господ гардемарин, только что убрали тарелки после супа и обносят блюдами с котлетами. Подливка в серебряных соусниках и блюда с жареным картофелем уже стоят на столах.
…
Обед проходил очень весело, шутили, делились впечатлениями, любили поговорить о «старом корпусе», когда было две гардемаринские роты и совсем до производства в офицеры не было присяги. Иногда вспоминали слышанные раньше разные страшные истории и поверья, обсуждали возможность перемен в компасном зале, картинной галерее и готовом обвалиться потолке в Столовом зале. Говорили иногда о перемене формы, передавая разные слухи, так как в тот год вся армейская кавалерия получала свои старые исторические формы. Чаще всех разговор об этом заводил Миклашевский, сидевший второй год и собиравшийся уходить в гусары. Он уверял, что и гардемаринам дадут белый лацкан, кивер и палаш на пасиках.
— Пошел ты со своим кивером в болото, — откровенно заявлял Костя и, что-то вспомнив, продолжал,
— а вообще, дорогой «Микла», не советую я тебе менять кукушку на ястреба. Вот намедни кто-то правильно сказал: всякий мичман может в любое время, если захочет, сделаться гусаром, да еще с повышением в чине, но самый разудалый гусар не может стать мичманом. Вот, брат, помни это!
За такими горячими разговорами мало кто прислушивался к музыке. Она играла, давая настроение, а столы жужжали разговорами, точно улей пчел.
Одна только вещь, которую в конце концов сняли с программы, непонятным образом действовала на всех. Вещь эта называлась «Тень воеводы». При ее исполнении, обычно к концу обеда, разговоры смолкали и чувствовалась какая-то настороженность. Красивая музыка, начинавшаяся совсем тихо и постепенно, как бы приближаясь, переходящая в тяжелые, мощные аккорды, рисовала картины для фантазии мечтательных натур, — какой, скажем, был Каменский, великолепно писавший стихи, — старинный замок с шумом деревьев заглохшего парка и мелодиями его мирной жизни, через которые откуда-то издали начинают пробиваться звуки военных мотивов, точно появляются тени прошлого и среди них все резче и резче выделялась тяжелой поступью тень воеводы...
Что-то вроде электрического тока невидимо пробегает по залу. Разговоры стихают. Забыты прибавки, сладкое доедается наспех. Даже дневальные на время скрываются в буфетную, перестав шнырять между столами.
Дежурный по Корпусу штаб-офицер, в сюртуке, с фуражкой под мышкой, встав от своего стола, нервно прохаживается посередине Столового зала.
И вдруг... то там, то здесь, то за столами второй роты, то у старших гардемарин, которых, кстати сказать, запрещено было называть старшими, то за столами третьей, начинается едва уловимое подпевание оркестру. Начальство, — дежурный по Корпусу, дежурный по батальону и три дежурных по кадетским ротам офицера, а иногда и кто-нибудь из ротных командиров, зашедших послушать музыку, — вначале не обращает на это внимания.
Оркестр все громче и громче играет мелодию. Уже слышен звон доспехов, бряцание сбруи коней. Врываются ноты диссонансов, сопровождаемые подвыванием «любителей музыки». Подпевание усиливается. Дежурные по кадетским ротам офицеры, встав из-за стола, находятся около своих рот. Очаг крамолы, конечно, у гардемарин. Дежурный по батальону офицер, в строевой форме, с саблей и револьвером у пояса, медленно проходит мимо гардемаринских столов, строгим взглядом осматривая их. Но Столовый зал — это не комната, а огромной величины помещение, которое «объят », со всеми присутствующими, в один взгляд невозможно. Там, где он и куда он смотрит, все спокойно, даже больше, чем спокойно, а подпевание продолжается...
Неуловимое, расплывчатое, как сама «тень воеводы», вспыхнет одной строфой мотива и замолкнет, то под самыми хорами у младших гардемарин, то в середине, у памятника Петра I, то на другой стороне зала, под беломраморными георгиевскими досками. Мелодия перешла уже в торжественно-триумфальные звуки марша. Оркестр делает особое ударение, со звоном тарелок на последних нотах такта. Этого уже никто выдержать не может и все, кто находится в относительной безопасности от взоров начальства, враз ударяют ладонями так, что звенит неубранная посуда на столах.
Почти одновременно дежурный офицер по Корпусу машет фуражкой, и горнист дает отбой.
Весь Корпус с шумом поднимается из-за столов. Обед окончен. Пропета молитва.
Под веселые звуки марша шесть рот расходятся по своим помещениям, довольные обедом, музыкой и весело проведенным временем».
---
А вот еще одна корпусная традиция в описании Николая Гульнева (ссылка – тоже ниже):
«Были и такие традиции в Корпусе, о которых руководство Корпуса знало, но особо их не пресекало. Одна из таких традиций - ежегодный обряд похорон «Сэра Альманаха» или Морского астрономического ежегодника. О, тут существовал особый ритуал!
За несколько дней до выпускного экзамена всех оповещали о «болезни Альманаха». Кадеты и гардемарины ходили на цыпочках по Корпусу, чтобы не беспокоить «больного». В день сдачи экзамена по астрономии в Зале плавали шары с закреплёнными плакатами – «Сэр Альманах умер».
В ночь старшая гардемаринская рота, с приглашением юных кадет, торжественно «хоронила» Альманах. В Столовом Зале выставлялся почётный караул с винтовками, но в голом виде. На троне из столов и красных одеял восседал Нептун. Альманах клали в картонный гроб, около которого кружили «балерины». Служилась панихида, рядом с гробом рыдала безутешная вдова –гардемарин, сдавший экзамен последним. Салютом из пушки брига «Наварин» завершался ритуал. Кремировали Альманах в одной из корпусных печей».
Да и мы, будучи курсантами, побузить и пошуметь в определенной обстановке тоже были сами не свои…
В том же самом Зале Революции, во время танцев, например. Помните, как дружно, независимо от количества «галок» на рукаве, вместе с училищным ВИА «Альбатрос» горланили «Я пью до дна за тех, кто в море!»
Или как под конец каждого танцевального вечера устраивали на пол-зала импровизированное «сиртаки» под всё ускоряющуюся мелодию одесской народной песни «Семь-сорок»?
Кстати, до сих пор никто не возьмётся объяснить, почему для действа, символизировавшего курсантское братство, в советские предперестроичные времена была выбрана именно эта мелодия, наверняка вызвавшая бы нервную дрожь у каких-нибудь партийных функционеров высокого уровня, узнай они об этом.
А помните, как на вечерней прогулке, которая в разные годы при нас проводилась то на 11, то на 12 линии, периодически включали «паровозика», мелодично притаптывая в определенном ритме?
Мальчишки, хоть и великовозрастные, сами такими были…
Кстати, во все времена находились и старшины, и дежурные офицеры, которые к подобным курсантским вывертам относились снисходительно. За редким исключением. Колбасьев не даст соврать…
О том, что бывали и другие, более серьёзные случаи, когда курсанты организованно защищали своих, пострадавших в тех или иных ситуациях за училищными стенами, товарищей, здесь говорить не буду. Такие вещи, как правило, имели серьезное завершение и в виде успешного достижения поставленных целей, и в виде неизменно следовавшего за этим строгого наказания участников и отчисления вычисленных или назначенных командованием зачинщиков.
Молодость, кипучая энергия, уже почти сформировавшаяся мужская физическая сила, непреодолимое желание выплеснуть эту энергию, стальными тисками сдерживаемую уставами, порядками, да и самими училищными стенами.
Чуть позже эту неуёмную энергию по капельке заберут бессонные ночные вахты, патрули и дежурства по камбузам, борьба с любимым подчиненным личным составом, шторма и погружения, дальние походы и многомесячные отрывы от семьи и близких, тревоги и учения и, не дай Бог, аварии, катастрофы или реальные боевые действия…
Так что не забывайте, подруги, мамы и бабушки, а также соседи по дачам: курсанты, да и офицеры – это большие мальчишки, они и пошуметь и побузить могут, а придет время – без лишних слов свои жизни, защищая вас, отдадут, не раздумывая!
Потому что осознанно выбрали такую профессию – Родину защищать!
P.S.