Еще один шаг,
И я упаду.
Вокруг один мрак,
А я украду
Еще пару секунд у рассвета,
Проводя рукой по плечу.
А может, уже конец света
И я далеко улечу.
Куда? Кто его знает.
Скорее, где нет никого,
Туда, где никто не узнает,
Где нет меня самого…
Из названия сразу подумали про любовь правда?
И были не правы. Ее никто не любил, и она, ничего кроме свободы. Ей не было жаль ни вас, ни меня. Она кукла, с обрубленными верёвочками у кукловода. Но она не может сдвинуться, никто не поднимет ее, никто не сможет заставить ее зашевелиться. Такова цена свободы.
Тогда я впервые встретил ее. Она пыталась скрыться в дожде, слиться с ним и утечь прочь.
Сняв свои ботинки, она босыми ногами танцевала в саду, глупая правда? Тогда мне так показалось. Я не знал, что ее сердце было изранено мной. Я не знал, что это из-за меня, она сейчас так отчаянно танцует, пытаясь обратить на себя мое внимание. Я не знал… И посмеялся. Я не видел, правда, не видел ее лица, усыпанного градом слез, не знал, как на самом деле холодно ей было тогда.
Второй раз она была у храма смерти – кладбище. Она ходила у забора и напевала глупую песню, я не разбирал ее слов, лишь наблюдал издалека и не мог видеть, как она смотрела на те плиты, до сих пор не знаю, какое у нее было выражение лица? Ей было их жаль? Или смешок срывался с ее губ? А может ей было безумно печально? Как жаль, что это я заставил ее перестать ощущать это.
Помню, когда эта глупышка никогда не врала и говорила все, что вздумается. Как-то ее из-за этого душили, не знал, что честность душит. Ей больше не необходимо быть честной, я же хотел как лучше. Ей не необходимо быть собой, почему она выглядит только хуже. Почему она не хочет принять мои дары? Я же так старался для нее. А сейчас, проходя по улицам серого городка я не видел ее. Раньше она, смеясь пряталась в подворотнях, прыгала через лужи и улыбалась так, что улыбка сама по себе растягивала мое лицо… Почему? Почему сейчас ее тут нет?
Она открыла глаза. «Спасибо, не очень то и хотелось» подумала она так, скорее всего. Я же не могу пролезать в чужие мысли. Ее лицо было таким испуганным и безумно бледным, хотя лёгкий румянец на впалых щеках выдавал, что он ещё жива. Я послушал ее сердце, оно безумно быстро билось, а после успокоилось, выравнивая ритм. Девушке не надо было никуда. Как обычно. Она уволилась с работы и живёт на остатки зарплаты, квартира выплачена на два месяца вперёд. Трудно встать. Я бы подал ей руку, но она бы точно не заметила. Девушка приподнялась и собрала сальные, растрёпанные волосы в нечто похожее на хвост, и легла спать дальше. Я долго наблюдал за ее сном.
Вечером она вышла на балкон и совсем босая пила вино из небольшого бокальчика. Я бы назвал эту картину «пустой бокал», жаль что ее никто не нарисует так, как ее видел я в тот момент.
Девушка дула в бокал, наблюдала за всплесками жидкости, за ее дребезжанием, будто это был ее океан, и она могла делать с ним все, что только пожелает. Так конечно и было, но от этого маленького багрового океана, ей, почему-то не становилось лучше. Мне показалось, что это сделает лишь хуже и был прав. Да и девушка сама знала, что ей будет только хуже, но даже минутное облегчение приносило надежду. Тогда мне показалось, что ее не спасти. И я, по правде говоря, уже сдавался, смотря на нее. Мне захотелось пригласить ее на танец, но она, будто читая мои мысли, начала танцевать. Вальс. В одиночестве. Я уже не мог вступиться и начать вместе с ней. Я смотрел на нее и теперь мог понять, почему она тогда танцевала под дождем. Сейчас я мог видеть ее несчастное, жалкое лицо.
Я отпустил осколок. От него, как обычно на руках были порезы. Почти каждый осколок впивался мне в руку и приносил боль, каждый осколок ранил меня. Я плел мозаику из этих порезов, я должен был собрать все воедино, хоть это и было невыносимо больно. Я аккуратно вытер с осколка мою кровь и отложил, теперь он пуст.
Кто бы что ни говорил, раньше, она всегда искала меня взглядом, пыталась привлечь мое внимание. Но она никогда не находила меня. Я стоял неподалеку, незаметно смотрел за ней, а она думала, что я никогда не приду. Так она и устала. Привлекать чье-то внимание очень муторно и бесполезно. Никто все равно этого не заметит, вот что она решила и перестала меня ждать.
Тогда я и подошёл поближе, но она лишь искоса на меня смотрела, а потом отвернулась, теперь я был не нужен ей... Мне так жаль.
Я поднял ещё одни осколок. Он впивался в руку сильнее. Кровь была багрово-красной, но до боли теплой.
