Ой, за Волгой степь широкая ковылем поросла.
Ой, пашня, плугом не покрытая, зерна не родит.
Ой, ходят девки нецелованные, нелюбимые, нерожалые.
И которым век так ходить.
Не любить век, не рожать.
Ой, волки под окны ходят, а больше никто.
Ой, гармонисту от роду двенадцать годов.
Ой, на кладбище могил не роют новых, а все меньше людей.
Ой, не слышно криков малолетних
младенцев, а баб против мужиков все больше становится.
Это плач по молодым девичьим годам трактористок времен Второй мировой. Мужики и исправные механизмы ушли на фронт. Остались старики, дети да девки. На старых, ржавых машинах поднимали шестнадцатилетние невесты войны для страны хлеб. Четыре года надрывались они на полях, а когда стали возвращаться в деревню неженатые солдаты, уже подросли для счастья молодые, здоровые, не убитые непосильным трудом девчонки.
Эти, что сели перед аппаратом, как сами хотели, в женки не попали и семьи своей не видели. Маша Попова, Настя Быличкина, Вера Полунина, Ксения Баулина поставили среди себя для уюта чужого пацаненка, посидели недолго и разошлись.
- Ты одну можешь поспрашивать, у нас воспоминания общие...
Среди них это:
...Однажды, в конце уже войны, Настя Быличкина, усталая вся, не с той стороны подошла к своему СТЗ, платье порывом ветра забросило в магнето и стало наматывать на вал. Притянуло ее к горячей замасленной железке и переломило бы, не успей старик бригадир выключить мотор. Со всего поля сбежались подруги смотреть на прикованную к трактору Настю. Дядя Григорий взял нож, полоснул по ткани, и платье, самошитое, единственное, упало к ногам.
И стояла голая девчонка на черной, вспаханной ею земле, у мертвого без нее кома металла. Угловатая стояла, белотелая, с загорелым лицом и руками, и не чувствовала она стыда за наготу свою, а только обиду и боль за поруганную войной молодость.
А вокруг нее стояли такие же молодые, красивые, достойные счастья, как она, девки и плакали. Отвернулся бригадир, чтоб не глядеть, и сказал: "С этого боку к трактору не подходить! Работать!". И пошел прочь.
