Воспоминания Натальи Петровны Бреверн (пер. с фр.; изложено баронессой В. Лепель)
Отец Елизаветы Петровны, Петр Иванович Стрешнев, быв генерал-губернатором в Киеве рано лишился жены и из 9 человек детей сохранил только одну, младшую дочь, которую он безгранично любил и баловал. Все домашние преклонялись перед нею, и надо полагать, что самое это чрезмерное баловство развило в ней непреклонную силу воли и деспотизм, отличавшие её до конца её жизни.
Слышав, что братья и сестры умерли от болезни, которая начиналась сильной головной болью, Елизавета Петровна с малолетства пользовалась предлогом подобной же болезни, чтобы заставлять слишком слабого отца исполнять все ее прихоти. Мать ее скончалась, когда ей было только 7 лет, и с тех пор гувернантки беспрестанно сменялись при ней, увольняемые при первом желании ребенка.
Однажды, во время народного праздника на площади перед домом генерал-губернатора, Елизавета Петровна увидала круглые качели, на которых катался народ, и вот ей непременно захотелось испытать это удовольствие. Напрасно нянюшки, гувернантки, адъютанты отца окружают ее, стараясь объяснить ей, что "для неё немыслимо мешаться с этой толпой".
Девочка бросается на пол, царапает себе лицо. Прибегает отец и, весь взволнованный, приказывает "отнести дочь на площадь". Тем временем, однако, Елизавета Петровна успела прийти в себя и природным чутьем поняла, насколько каприз ее был неприличен. "Но, - сама говорила она впоследствии, - я также поняла, что уроню свое достоинство (ей тогда было только 9 лет), если уступлю окружающим". Итак, в сопровождении целой свиты она направилась к качелям, сделала три круга и затем тотчас велела отвести себя домой.
Дядюшка ее, князь Щербатов (Иван Андреевич), при императрице Елизавете (Петровне) бывший посланником в Лондоне, прислал ей оттуда куклу, которая играла большую роль в жизни ребенка и, можно даже сказать, всего дома. Кукле этой дали имя "Катерины Ивановны" и приставили к ней карлицу, которой было поручено её одевать и носить ее из комнаты в комнату.
Если в гостиной случалось кому-нибудь не кланяться "Катерине Ивановне", маленькая ее госпожа сердилась не на шутку и, уходя на свою половину, заставляла иногда все общество ждать себя целый час к обеду, под обычным предлогом, что "у неё болит голова". Она обыкновенно брала куклу с собой во время прогулки; но когда ей самой не хотелось выезжать, она подходила к отцу и говорила ему:
- Катерина Ивановна хочет кататься.
- Хорошо, матушка. Какую заложить карету? Турецкую?
- Нет, парадную.
Эта карета была вся вызолочена и эмалирована, с золотыми кистями и 8-ю стеклами; четверо гусар сопровождали ее верхом, с серебряными бляхами на чепраках; сзади ехало два гайдука, а спереди бежал скороход, носивший на жезле серебряный герб Стрешневых. Весь дом приходил в волнение: лакеям пудрили волосы и заплетали косы. Все суетились, и приготовления продолжались не менее двух часов. Наконец Катерину Ивановну и карлицу сажали в карету, и народ, попадавшийся им на встречу, кланялся до земли.
Отец ее, слепо исполнявшей все ее фантазии, воспротивился ей, однако, когда она пожелала выйти замуж за Фёдора Ивановича Глебова, вдовца, имевшего дочь (Александра Федоровна Щербатова) от первой жены своей, рожденной княжны Дашковой.
По прошествии года по смерти отца своего, Елизавета Петровна вышла за него; но на замечание приятельницы своей графини Пушкиной, доказывавшей ей, что, несмотря на все свои уверения, и "она также умеет любить", Елизавета Петровна отвечала ей: "Я никогда не была в него влюблена; но я поняла, что это единственный человек, над которым я могу властвовать, вместе с тем уважая его".
Действительно, муж ее Федор Иванович Глебов (генерал-аншеф), никогда и ни в чем не противоречил ей, разве только в нескольких важных случаях, где ему казалось, что честь его замешана. Таким образом, вопреки советам жены, он восстал против некоторых несправедливых повелений императора Павла и настойчиво просил у него увольнения от службы.
В это время и под его надзором, был выстроен настоящий дворец в Тверском имении их, селе Знаменском, с филантропической целью "образовать крестьян и доказать на что они способны" во всех отраслях искусств: выделывании паркетов, мебели, ковров, обработке мрамора и проч. Елизавета Петровна часто делала мужу упреки на этот счет, говоря, что "ему бы следовало обучать их и танцам".
Припоминают лишь один случай, когда она признала его превосходство и смирилась перед ним. Ф. И. Глебов состоял еще на службе и находился при Дворе; но каждые 3 года ему давали отпуск, чтобы ехать в Покровское, наследственное стрешневское имение, которое оба очень любили. Приезжая туда, Елизавета Петровна каждый раз тотчас заказывала себе баню в соседнем своем поместье, отстоявшем от Покровского в четверти версты и отделенном от него одним только парком.
Господского дома там не было, и однажды Елизавета Петровна заметила вскользь: "хорошо было бы иметь здесь дом". Муж на это ничего не отвечал, и они вскоре за тем уехали в Петербург. Когда через 3 года им снова пришлось приехать в Покровское, Елизавета Петровна по обыкновению вспомнила про свою баню:
- Федор Иванович, чтобы завтра была баня.
- Хорошо, матушка (в сохранившихся от него письмах, он называет ее "своей царицей").
Она надевает шлафор и чепчик и, подходя к окну, видит, что мимо дома едет множество экипажей.
- Федор Иванович, куда все эти кареты едут?
- Не знаю, матушка. Может быть, в Братцево, к Строгановым.
- Разве вы не дали знать знакомым, что я приехала?
- Не успел, матушка: вы знаете, как я был занят.
- Да, конечно: вы с мужиками своими все занимаетесь. Это известно.
Она глядит при этом в свою зрительную трубку и вдруг узнает фельдмаршальшу Пушкину (Прасковья Васильевна, которая была самым близким, может быть, единственным другом ее).
- Как, фельдмаршальша едет мимо. Вы и ей не могли дать знать? Конечно, вы и танцмейстера не успели еще найти для ваших мужиков.
Фёдор Иванович молчал. Подали карету, и во все время дороги она продолжала свои колкие замечания. Вдруг экипаж останавливается перед прелестным домом. Раздаются звуки оркестра. Вверху террасы, при входе, стоить фельдмаршальша с хлебом и солью, остальное общество с цветами и конфектами. Елизавета Петровна прослезилась и, протянув руку мужу, сказала ему: "Я тебя не стою".
Гостям захотелось танцевать. Елизавета Петровна извинилась "небрежностью своего туалета". Фельдмаршальша сняла с неё чепчик и, смотря на распустившиеся до земли великолепные белокурые ее волосы, сказала ей: "Бог дал тебе украшение драгоценнее всех наших". Начался бал. Когда стали поговаривать об отъезде, Елизавета Петровна заметила своему мужу, что желала бы остаться все лето в "Елизаветине", которое тут же получило это имя, пестрыми огнями сверкавшее над новым домом.
- Матушка, уж все перевезено: и ваши мопсы (которых у нее было штук до двадцати, под надзором многочисленных горничных), и ваши девушки, и ваши птички. И постель ваша готова.
С тех пор Елизавета Петровна всегда по очереди проводила одно лето в Елизаветине, а другое в Покровском.
Одним из самых ярких примеров, обрисовывающих удивительную силу характера этой женщины, может служить история обеда у графа Остермана (Иван Андреевич), ее двоюродного брата, которого она любила и уважала, хотя и презирала скромное его происхождение.
Он жил в то время в Москве и давал по четвергам обеды, на которые съезжалось самое блестящее московское общество, так же как и случайно приезжавшие знатные иностранцы. Знаменитый митрополит Платон никогда не пропускал этих обедов, которые и Елизавета Петровна так любила, что, даже, находясь в последнем месяце беременности, не хотела, отказаться от одного из них.
Напрасно ее остерегали муж и доктор, предупреждая, чего она могла ожидать с минуты на минуту. "Воспитанные родят, когда хотят, - отвечала она. Это только бывает с простыми бабами: надо родить, так родит".
Во время обеда она бледнела, Федор Иванович также менялся в лице; беспокойство, претерпеваемое им, было неописанное. Она не произносила более ни одного слова и с трудом дождалась конца обеда. Только что встали из-за стола: - Федор Иванович, карету поскорее, - с трудом выговорила она.
Дорогой он, может быть в первый раз, вышел из терпения в обращении с нею.
- Вы, матушка, чуть-чуть не родили при митрополите Платоне.
По приезде домой, минут через 10 благополучно явился на свет второй сын ее, Дмитрий. Впоследствии она говорила мужу: "Я молчала во время дороги, потому что не до тебя было. Знай, что все можно, - "que tout dépend de soi et de sa propre volonté" (что всё зависит от тебя и от собственной воли).
Вот еще черты, доказывающие ее самоуверенность и неустрашимость. Она ехала однажды в монастырь Нила Столбенского, который находится на острове; посреди озера Селигера. Малолетний сын ее, Петруша, кормилица последнего и горничная сопровождали ее. Подъехав к берегу, они увидали паром, которым должны были править две крестьянки; но так как начиналась сильная гроза, женщины эти отказали в своих услугах и в ответ на повелительное понуждение Елизаветы Петровны даже спросили ее: "не с ума ли она сошла переправляться в такую погоду?".
Деньги, предлагаемые ею, наконец прельстили их; но когда они отчалили от берега, гром и молния их до того испугали, что они в ужасе бросились на колени.
- Дуры, чего вы боитесь, - воскликнула она. Я с вами. Вы не погибните. И точно, они доехали до острова, где настоятель монастыря немало удивился при виде неожиданной гостьи в такую минуту.
В другой раз, Елизавета Петровна с мужем и сыном спускались с горы, подъезжая к Киеву. Карета ехала боком, под горой виднелся Днепр. Федор Иванович боялся особенно за ребенка и умолял жену выйти из экипажа; но Елизавета Петровна продолжала преспокойно обрезывать моченое яблоко и оставалась невозмутимой. Когда они съехали с горы: - Что же, - спросила она, - не погибли? Погибают люди только от трусости.
Из четырех детей Елизавета Петровна сохранила только двух сыновей (в 1803 году, уже по смерти их отца, Елизавета Петровна выхлопотала им фамилию Глебовых-Стрешневых); (один сын и одна дочь умерли в малолетстве). Bocприемницей старшего сына (Пётр Федорович, здесь отец Натальи Петровны Бреверн), родившегося, когда они жили еще в Петербурге, была сама Екатерина II.
На крестильной подушке его во дворце лежал маленький офицерский мундир. В 12 лет его заставили командовать взводом в присутствии Императрицы. Он был очень красив, и старшие солдаты, нежно любившие его, указывали ему что делать и в какую сторону поворачиваться.
Впоследствии он женился на княжне Друцкой; но мать его всегда считала этот брак неравным, так как князья Друцкие не занимали видного места в свете, тем менее в петербургском обществе, которое Елизавета Петровна, гордясь именем и положением в нем Стрешневых, привыкла считать выше всего в мире.
Когда, по смерти Петра Фёдоровича Глебова, вдова его вступила во второй брак с г-м Лесли, Елизавета Петровна оставила при себе внука своего Федора и двух внучек Наталью и Прасковью.
Воспитание, которое получили эти несчастные дети, в продолжение долгого времени занимало всю Москву. Строгость их бабушки была так велика, что они при ней едва осмеливались раскрывать рот; исключения бывали лишь в тех случаях, когда она находилась в особенно хорошем расположении духа, или же когда дети, вернувшись откуда-нибудь, были принуждены сообщить ей о том, что они видели и слышали.
Вечером они даже боялись подходить к свету, и молодые девушки по нескольку часов сряду вязали в темноте и распускали свою работу только для того, чтобы иметь вид, как будто заняты каким-нибудь делом. Более отдаленные родственники также подвергались подобному же страху.
Сохранился например анекдот о княжне Елизавете Дмитриевне Щербатовой, которая со свойственной ей, даже в старости, застенчивостью, взошла однажды к Елизавете Петровне и с самого порога начала повторять: "Bonjour, ma tante; bonjour, ma tante". Дошедши наконец до нее, она поскользнулась и, вместо того чтобы присесть, упала между двумя стульями.
При выходе ее из гостиной, тетушка послала ей вслед довольно внятное восклицание: дура. Молодой Лесли, иногда ночевавший в нижнем этаже ее дома, в комнатах сводного брата своего Федора Петровича, никогда не мог спать, потому что чувствовал над головой своей Елизавету Петровну.
Только вечером дозволялось внучатам сидеть с нею. Утром они с нею здоровались и затем должны были стоять около стола, за которым она пила кофе, приготовляемое тремя особами. Дядя их, Дмитрий, гувернантка, воспитатель молодого Федора Петровича, управляющий, главный конторщик также присутствовали, стоя, при этом завтраке, однажды, когда бабушка, находясь в духе, задержала их долее обыкновенного разговорами, обращенными ко всему обществу, с бедной Натальей Петровною, которая всегда была слабого сложения, от продолжительного стояния сделалось дурно: ее увели в другую комнату.
Но лишь только она несколько пришла в себя, как должна была вернуться на прежнее место, и никому даже не пришло на ум обратить дальнейшее внимание на ее нездоровье. После кофе Елизавета Петровна обыкновенно занималась трением табака и слушала не интересовавшие ее доклады управляющих.
Она читала весьма мало: в руках у нее видали только романы г-жи Рэдклифф; но она говорила с восторгом о Шатобриане и, казалось, хорошо знала его творения. Последние годы своей жизни, щадя глаза, она даже совсем не читала. В продолжение разговора никто не смел обращаться к ней с вопросами; только за обедом Наталья Петровна должна была при каждом блюде спрашивать ее: "может ли она, брат и сестра взять этого кушанья?".
Никогда, даже при гостях, не допускалось освобождения от этой церемонии, которая, в присутствии чужих, до того стесняла Наталью Петровну, что она предпочитала довольствоваться супом и пирогом, которые позволялось есть без особенного разрешения. Брат ее, пользовавшийся хорошим аппетитом, был этим очень недоволен и в подобных случаях говаривал ей: "Это ты только хочешь прослыть малопищною, и все должны говеть вместе с тобою".
Не менее странными были маленькие детские приборы, которые подавались им чуть ли не до 20-летнего возраста и которые однажды обратили на себя внимание почетной гостьи из Петербурга, посадившей возле себя старшую внучку хозяйки дома.
На вопрос ее, что это значит, "бабенька" (так звали ее внуки до конца своей жизни) отвечала, что "это делается по старой привычке". Однако с тех пор не подавали им более маленьких приборов, и также был отменен обычай испрашивать позволения при каждом кушанье. Сколько могла припомнить Наталья Петровна, это случилось во время коронации Николая Павловича (1826), когда к ним часто приезжали придворные особы.
Обе императрицы оказывали большое уважение Елизавете Петровне, особенно Мария Фёдоровна, которая обращалась с нею совершенно по-дружески. К этому же времени, вероятно, относится и приезд великой княгини Елены Павловны в Покровское, когда бедные молодые девушки, по обыкновению плохо одетые, находились в саду. Испуганные за них горничные побежали туда с более приличными платьями, которые они спешно надели поверх других, прежде чем явиться перед великой княгиней.
По воскресеньям, в домовой церкви Московского дома, на Большой Никитской улице, у Елизаветы Петровны собирался весь московский beau-monde, и неизвестно по какой причине бабушке угодно было, чтобы внучки ее являлись на глазах всех в старых поношенных пуховых косынках. Они же сами приходили от этого в отчаянье и предпочли бы дрожать от холода, чем обращать на себя общее внимание.
Однажды одна из горничных, сочувствуя горю своих барышень, вздумала нарядить их в бабушкины шали; но Елизавета Петровна это тотчас заметила и недовольным тоном спросила: что это значит? Горничная, не стесняясь, отвечала ей, что "невозможно долее смотреть, как все смеются над барышниными туалетами". Неизвестно, что возразила на это "бабенька"; но желаемой перемены не воспоследовало.
Она ни за что в свете не хотела, чтобы внучки ее выходили замуж и если при ней говорили о женитьбе, никогда не упускала случая продекламировать известные строки Фонвизина: "Хочешь Митрофанушка, жениться? Давно, дядюшка, охота берет".
На все предложения, с которыми обращались к ней на счет ее внучек, она отвечала отказом или полным невниманием, называя некоторых из женихов дураками, других мальчишками, даже приказывая лакеям выгонять их. К счастью, прислуга ее отличалась изысканной вежливостью.
Однажды, когда г. Волков, рекомендуя ей молодого человека, который желал сватать Наталью Петровну, выставлял в пользу его, что он получил на войне 7 ран, она с обычной своей меткостью отвечала: - C'est ? l'Empereur, et pas à moi, à récompenser les invalides (Государю, а не мне подобает награждать инвалидов).
Первый выезд в свет Натальи Петровны составляет весьма интересный эпизод в ее жизни. Это было по случаю бала у тогдашнего московского генерал-губернатора, князя Дмитрия Владимировича Голицына, в тот самый день, когда, после бала, произошел пожар в его доме. Во время одевания, барышня, привыкшая видеть себя в уродливых костюмах и слышать "как она дурна собой", не могла надивиться на самое себя, в столь непривычном для нее наряде: в газовом платье на белом атласе, с блондами, на голове noeud d'Apollon (прическа Аполлонов узел) и локоны сзади.
Сестра Натальи Петровны сказала ей: - Мне кажется, что ты хороша собой?
- Мне тоже кажется, - отвечала та; но помнишь, m-elle Chomer (здесь их гувернантка) всегда говорила, что люди из самолюбия обыкновенно считают себя красивее, чем они есть.
По приезде на бал, молодую девушку увела в другую комнату дочь князя, графиня Протасова. Всем известна была горестная ее жизнь. Ее осыпали любезностями. "Почему, думала про себя Наталья Петровна, говорят, что люди злы; напротив, какие они добрые". Все ее интересовало и возбуждало ее любопытство. Знаменитая г-жа Офросимова (Настасья Дмитриевна) тотчас взяла ее под особое свое покровительство.
- Елена, - позвала она свою дочь, смотри, чтобы Наталья Петровна не оставалась без кавалеров. Племянники князя С. М. Голицына, Михаил и Федор, и Толстые Василий и Владимир, часто посещавшие дом Глебовых, были почти единственными их знакомыми. Когда мимо Елизаветы Петровны проходил кто-нибудь ей неизвестный, она спрашивала: Что это за птица? Кто его мать? и т. д.
Представление г-жи Офросимовой происходили в следующем порядке. Густым голосом она окликивала кавалеров: "Куда ты бежишь? Даму ищешь? Какую тебе еще даму? Внучка Елизаветы Петровны Глебовой-Стрешневой".
Бабушка приказала внучке взять и отложить для нее конфект, которые висели над буфетом, привязанные разноцветными лентами. Эти конфекты, на которые только что явилась мода, были из белого и розового леденца и представляли собак и людей. Молодая Офросимова подвела Наталью Петровну к одному из этих буфетов и затем оставила ее, так что бедная молодая девушка очутилась совсем одна и в большом испуге.
Подходит к ней генерал и, принимая ее за девочку, говорит ей:
- Вам хочется конфект, не правда ли?
- Да.
- Этих собак?
- Пожалуйста.
- Вы любите собак: это означает доброе сердце.
Он берет довольно большое количество конфект, завертывает их в бумагу и кладет на окно, покрывая их своей шляпой.
- Как это ваша бабушка оставляет вас одну в зале, - такую молоденькую и неопытную?
- Мне 18 лет.
- Неужели? Меня это удивляет. Через несколько лет вы бы приняли мое удивление за комплимент.
При конце бала Наталья Петровна передала свой пакет бабушке, которая осталась очень недовольна его объёмом.
- Как, ты взяла все это?
- Мне это дал генерал.
- Какой генерал?
Наталья Петровна, которой имя генерала было тогда неизвестно, узнала позднее, что этот самый генерал (Сипягин) напрасно пытался всеми силами найти доступ в дом Елизаветы Петровны, желая жениться на ее внучке, простодушие которой его пленило. Он доверился в этом фельдмаршальше Каменской, прося ее достать ему письменное согласие Натальи Петровны, чтобы за тем попросить ее руки через Государя, у которого он был в большой милости. Фельдмаршальша за это не взялась, и дело тем и кончилось.
Елизавета Петровна очень редко выезжала, особенно в последние годы своей жизни. Однако она охотно обедала у знакомых и сама давала четыре больших обеда в год для важных лиц города, как митрополит и т. п. Запросто у нее часто обедало несколько человек, также собирались гости в субботу после всенощной; но в остальные дни у нее редко бывал кто-нибудь вечером, за исключением двух-трех protégés или некоторых из монахов Симонова монастыря, которые служили в ее домовой церкви.
Она в это время занималась вязанием снурка, раскладыванием пасьянса, или же играла в тогдашнюю игру "baguenaudier". Можно себе представить, что разговор был не слишком оживленный, так как все привыкли дрожать перед нею. Самые простые дела производились потихоньку, что сильно не нравилось Наталье Петровне. Однако она сама иногда поддавалась общему примеру и летом в Елизаветине и Покровском без ведома "бабеньки" вставала в 4 часа утра и ходила гулять по лесу, унося с собою сочинения Ламартина, Псалтирь или трактат Циммермана об "Уединении".
Домашняя прислуга была очень предана молодым господам, особенно Наталье Петровне, и в знак этой преданности часто приносила им подарки вроде саек и калачей (конечно опять же потихоньку). Всеобщий страх, царивший вокруг них, был причиной и следующей сцены, которую Наталья Петровна, еще в старости, рассказывала так живо и наглядно, что казалось будто видишь все это перед собой.
Один из монахов, о которых мы говорили выше, отец Виктор, сочинитель прекрасной церковной музыки, которую еще долго после этого пели в Симоновом монастыре, пришел однажды в нижний этаж, где жили внучки Елизаветы Петровны, чтобы слышать игру на фортепиано приятельницы их г-жи Васильчиковой. Бабушки не было дома. Вдруг раздается какой-то шум, и все воображают, что это Елизавета Петровна возвратилась домой.
Панический страх овладевает всем обществом; кто бросается в одну сторону, кто в другую. Главная забота: "куда спрятать несчастного Виктора", и его "почти вбрасывают" в соседнюю комнату компаньонки.
- Ведь это побег Наполеона, - восклицает он: - второе пришествие. Но там будет милость, а здесь ее нет. В конце же концов то была лишь фальшивая тревога, вызванная тем, что кто-то вошел в первую комнату.
Главный любимец Елизаветы Петровны, существо самое близкое к ней, был калмык Павлов, которого князь Волконский (Григорий Семенович), генерал-губернатор в Сибири, прислал ей в подарок еще молодым и к которому она привязалась до необыкновенной степени. Когда императрица Мария Федоровна в последний раз посетила ее и спросила, что может сделать ей в угоду, она не подумала ни о чем другом и тотчас выпросила для своего калмыка офицерский чин.
Суровый характер Елизаветы Петровны заметно укротился на склоне ее жизни; тем не менее дисциплина и трепет, возбуждаемые ею, оставались всегда в одинаковой силе. Быть может, отчасти этому следует приписать примерный порядок, господствовавший в ее доме и между ее прислугой. Последняя содержалась прекрасно; но, щедрая с одной стороны, Елизавета Петровна, будучи плохо знакома с делами и с ценою денег, иной раз казалась скупой и сожалела, когда ей приходилось истратить какой-нибудь четвертак.
В дом ее проживал целый штат барских барынь, которые, наряженные в огромные чепцы с большими бантами, кланялись ей до земли, когда она проходила мимо них, во время шествия своего в домовую церковь. - Точно складные ножи, - говорил внук её, Федор Петрович, которого преувеличенный аристократизм бабушки перебросил в противоположный лагерь демократических понятий.
Ему она также ни за что не хотела позволить служить, и когда он настойчивостью своею достиг желаемого позволения, запретила ему, по крайней мере, требовать себе нужные на то бумаги.
"Вдруг Стрешнев будет искать каких-то бумажек, чтобы доказать свое дворянство, - говорила она. Бумажечки нужны какому-нибудь "булочнику" (здесь будущий командир ее внука, Засс, древнее, хотя и нерусское происхождение которого могло бы избавить его от подобного титула); для Стрешнева они лишние". Государь Николай Павлович, узнав об этом, посмеялся над новой выходкой старухи и приказал именным повелением выдать все бумаги молодому Глебову-Стрешневу, безо всякого с его стороны прошения.
- Вот вам доказательство, что значит conserver sa dignité (сохранять свое достоинство), - сказала Елизавета Петровна тем, кто прежде советовал ей уступить общепринятому закону. То же самое сделала она по поводу своих внучек, метрических свидетельств которым она ни за что не хотела выправлять.
Несмотря на преходящую всякую границу гордость и высокомерие её, Елизавета Петровна проявляла иногда признаки глубокой чувствительности, не могла слышать без слез о каком-нибудь трогательном случае, была ласкова к детям и к больным и отличалась верностью в дружбе.
Она питала особенную любовь к двоюродной сестре своей Софье Матюшкиной, вышедшей за графа Виельгорского, и любовь свою к ней перенесла на несколько поколений этого семейства, выходившего из ряду всех своими талантами и самыми редкими качествами ума и сердца. Иногда ей случалось сознаваться в слишком большой строгости к своим внучкам.
Старику Обольянинову, упрекавшему ее в этом, она рассказывала про свое детство, про баловство, принесшее ей столько зла, и прибавляла: "Я чувствую, что я изверг и не желаю, чтобы они были такие же".
На счет никоторых вопросов можно даже сказать, что она для своего времени имела либеральные понятия. "Людьми нельзя торговать, говорила она: они для нас все равно, что дети". Крестьяне платили ей 7 рублей с души и когда, чтобы помочь в беде графине Пушкиной, она заложила 2000 душ, и ей советовали набавить оброка, она отвечала: "никакой тут не будет справедливости". Говоря о своих предках, она прибавляла: "Вот настоящее величие, что ни один предок ни чем не замаран, никаких басесов (низость, подлость) не делал".
Она говорила самые беспощадные вещи, но без малейшего возвышения голоса. "Кричат одни только мужики и бабы", - говорила она. В город она одевалась всегда безукоризненно, по последней моде; в деревне же носила туалеты запоздалые на 50 лет.
Не менее поразительна была противоположность, которою отличались манеры ее: в обществе они были самые благородные, так что привозили к ней молодых девушек учиться "как держаться в свете". В семейном же кругу, особенно когда она была не в духе, речь ее пересыпалась вовсе не изысканными выражениями (как например, "какая-то дура то-то сказала, с чего она взяла"), также пословицами и народными поговорками.
Она допускала в интимный кружок свой особ далеко неутонченного тона и давала своим горничным прозвища вроде "дурочка из переулочка" и т. п. Но когда она принимала в своей гостиной, это была настоящая "grande dame", в приеме своем одинаково вежливая и обходительная со всеми (terrassant).
Имя Стрешневой она снова приняла и прибавила к фамилии мужа уже после смерти последнего, унаследовав его от двоюродного брата, который в молодости, говорят, был влюблен в нее, а впоследствии её ненавидел. Состояние этого двоюродного брата также перешло к ней, между тем как она отказалась с высоким бескорыстием от другого великолепного наследства: родового имения её дяди, который по завещанию своему, вопреки закону, оставил его жене своей.
Елизавета Петровна даже не подумала отстаивать своих прав, говоря: "В Стрешневском роде процессов не делают". Она пожелала только выговорить себе вышитое каменьями платье прабабушки своей, царицы Евдокии Лукьяновны; но тетушка на это отвечала: "Сама буду в нем в маскарад ездить".
Из семейных драгоценностей она отдала только крест, жалованный Петром Великим за Азовский поход стольнику Ивану Родионовичу Стрешневу, с подписью о том. Впоследствии тетушка эта вышла за молодого мужа, который ее бросил, стала продавать полученные драгоценности, о чем в семействе Стрешневых узнали слишком поздно.
В числе вещей, которыми особенно дорожила Елизавета Петровна, находился образ Тихвинской Божьей Матери, относящийся к ее рождению. Киевская монахиня посоветовала её матери, у которой умирали все дети, купить этот образ и благословить им новорожденную, обещая от имени последней, что она никогда с ним не расстанется. Ребенок, наша Елизавета Петровна, остался жив и исполнил обещание матери, никогда не расставаясь с иконой, которая хранилась завернутая в парчовое покрывало и находилась близ нее и во время ее смерти.
Случилось однажды, что, путешествуя по Тверской губернии, Елизавета Петровна забыла этот образ у Петра Хрисанфовича Обольянинова и чуть-чуть не утонула, поехав обратно за ним.
До самой смерти, она, в день рождения всегда надевала новое платье, атласное или бархатное, какого-нибудь яркого цвета: красного, желтого или голубого, юбку которого не кроили, но только загибали, чтобы платье могло потом служить для церкви. Елизавета Петровна была суеверна и обращала внимание на все приметы. Ей кто-то советовал чаще читать Тропарь и Кондак Св. Великомученице Варваре, как помогающее в часе смертном, и по странной случайности она умерла именно в день этой святой (4-го декабря).
Двор был в то время в Москве, и Императрица навестила ее за несколько часов, что казалось, как будто оживило ее.
Судя так метко о бабушке своей, Наталья Петровна Бреверн, прелестнейшая старушка, не сохраняла, однако никакой горечи от тяжелых лет своего детства и юности. Она рассказывала о них совершенно беспристрастно, но в тоже время увлекательно, с улыбкой на добрых, умных устах своих.
Р. S. После ее смерти были найдены бесчисленные драгоценности; одних табакерок оказалось 300, из которых 80 золотых. Грановитая Палата желала приобрести большую часть оставшихся исторических памятников. У наследников Елизаветы Петровны до сих пор хранится великолепный туалет en vermeil, подаренный императрицей Елизаветой Петровной одной из Матюшкиных, и много других дорогих и интересных предметов.
К сожалению, многие серебряные вещи, как-то декорации, карет и т. п., были расплавлены по приказанию внука Елизаветы Петровны, желавшего истребить аристократические предания Стрешневых. "Мне эти Стрешневы надоели сверх головы", - говаривал он.
Многое было роздано, многое продано. Сестра Натальи Петровны Бреверн, большая богомолка, доставшееся ей отдала монастырям и священникам и из целого мешка жемчуга и дорогих каменьев заказала митру для архимандрита.