– Расскажи, как ты в педагогику попала? Откуда у тебя этот интерес? Он появился в детстве?
– Можно сказать, в детстве, потому что так получалось в старшей школе, что меня, особенно по математике (математику у нас вёл директор, её куда-то часто вызывали), просили проводить уроки. На днях самоуправления я тоже вела уроки регулярно. Не то, чтобы я хотела стать педагогом, скорее даже нет. Но тогда система в педагогическом была такая – можно было весной сдать экзамены и поступить сразу по одному экзамену, если на пять сдаёшь. Потом получаешь аттестат и тебя зачисляют. Я так поступила, но в педагогический я не хотела, поэтому пошла в университет на физический факультет. Там тоже имелось в виду, что можно будет преподавать. Я поступила на физический. Шёл 1991 год. Пока я там училась, всё посыпалось – промышленность, экономика, почти все наши предприятия закрыты были. Поэтому дорог не особо много оставалось.
– У тебя была прикладная физика?
– Физик-оптик я по образованию. Голограммы, тогда это ещё самоё начало было. Недавно нашла свою дипломную работу и поняла, что совсем не помню, что там написано. Что-то вспомнила, нашла даже стекляшку, на которой голографию делала. Что-то про излучение инфракрасного лазера. Я тогда ходила в физический институт Академии наук (ФИАН), он рядом был. Там всё это делала в тёмной комнате, лазером. Делала голографического мишку. Можно было пойти в ФИАН, у нас два человека туда пошли после университета работать, но потом ушли оттуда. Но почти все ребята, с которыми я училась, какое-то время в школе поработали. И я тоже пошла в школу, поработала в школе. Потом судьба занесла меня в Монтессори-педагогику. Тоже, пожалуй, случайно.
– Расскажи, пожалуйста!
– С Монтессори-методом я познакомилась, когда у меня родилась дочка. Соответственно, это было четырнадцать лет назад. Много читала, изучала. И ребёнок мой развивался именно так, как у Марии Монтессори написано. Читаешь, что там дальше, и вот оно это дальше наступает. Очень удивительно мне было. Мы немножко походили на занятия, мне не очень понравилось. Я больше дома с ней сама занималась. Письмо раньше, чем чтение. Среду создавала. Где-то у меня и интуитивно получалось, что-то из литературы я брала.
– А как ты стала Монтессори-педагогом?
– Меня знакомые попросили. У них уволился педагог в начале учебного года. Это была «нулёвка», совсем маленькие детки двух-трёх лет, тодлеры. Пригласили на пару недель заменить педагога. Пара недель превратились в три года. Год я отработала и пошла учиться. Понимала, что мне надо учиться сразу на 3-6.
– Тебе так сильно откликнулось? Или это от того, что маленькие детки?
– Как-то так получилось. Мне было довольно комфортно. Дочка уже пошла в школу к тому моменту. Педагог, с которым я работала, очень мне нравилась, как-то легко работалось. Пошла учиться. Отучилась на 3-6, чтобы понимать, что там впереди. Потом на какой-то встрече выпускников, там, где я училась, спросила есть ли у них работа в 3-6, потому что хотела идти дальше в 3-6. Так я пошла работать в другой сад в класс 3-6. И отработала там тоже три года.
– А как попала в нашу школу?
– Училась я вместе с Викторией Коссаковской. Вика мне позвонила зимой в какой-то год и сказала, что нужен здесь педагог в сад. Я приходила на собеседование в сад. Это была середина года. И я сказала, что я своих детей в середине года не брошу, могу доработать и прийти в сад. Но в итоге я приехала сюда на собеседование летом уже всё-таки к Виктории. Поговорила с Викой, с Еленой Петровной, это всё как-то мгновенно произошло. И вот я работаю здесь. Немножко жалею, что я проскочила ступень 6-9.
– Чем тебе откликнулась Монтессори-система?
– Если вернуться в ступень 3-6 – фантастически для меня было, что ребёнок сам движется, реально. Ты его направляешь, иногда, конечно, делаешь «выбор без выбора» – «а чем ты займёшься – русским или математикой?». Но материал построен так, что ощущение у ребёнка складывается, что он сам всё сделал. Это для нормотипичного ребёнка, дети с особенностями, конечно, по-другому развиваются. А тут реально, когда спрашиваешь пятилетку: «Кто тебя научил читать?», он отвечает: «Я сам научился!». Отвечает искренне, и ты видишь, что он реально этим путём идёт. Где-то с твоей помощью, где-то с помощью материала у него это всё выходит. И это очень круто! И это двигало, хотелось посмотреть, как там дальше.
– Чем отличается наша школа? Есть отличия?
– Есть бережное отношение к детям. Индивидуальный подход. Больше творчества, чем в обычной школе. Не классно-урочная система. Классно-урочная система меня немножко триггерила и сейчас может быть местами триггерит. Когда ты видишь, что ребёнку нужно ещё хотя бы минут 10-15 закончить работу, которую он делает, но тут надо бежать на другой урок. И вот это вот переключение такое себе. Мне иногда прямо за детей обидно. Я сейчас стараюсь, наверное, опыта больше, дать им время, чтобы они доделали и заранее говорю: «Вам ещё десять минут ребята и уходить». И в системе больше самостоятельности. Я стараюсь работать так: новую тему я дала, а дальше они сами. И уровень овладевания материалом могут контролировать. Если кому-то нужно посложнее, то можно дать посложнее, кому-то база, значит, база. И они работают в собственном темпе, я могу подойти и ещё раз объяснить, кому нужно. А кому не нужно объяснять, дать задание посложнее. И то, что у нас небольшое количество детей, даёт возможность практически индивидуально работать с детьми, чего в обычной школе нет.
– У вас же свободная работа вписана в расписание?
– Свободная работа вписана. Не так много её, к сожалению, осталось. В четвёртом классе есть, в пятом классе – меньше, в шестом практически нет. И свободная работа превращается в выполнение домашнего задания, а хотелось бы, чтобы она была для чего-то другого.
– Для чего?
– Ну для своих каких-то дел. Вот, например, для проектов. Чтобы они могли свои проекты делать. Даже для общения, например. Даже в настолку поиграть в школе. У нас настолки все с образовательным компонентом. А это взаимодействие, работа в команде. На это у нас сейчас перестало хватать времени. Мне жаль.
– А почему делают домашнюю работу? Почему не дома?
– Потому что, во-первых, есть педагог, к которому можно обратиться за помощью, если ты не понял. Во-вторых, у многих детей загруженности и многие говорят: «Я не успею дома».
– А объём домашнего задания, например, для четвёртого класса, какой?
– Для четвёртого класса, на самом деле, моя позиция, чтобы пока домашних заданий не было либо минимум. Адаптация идёт у детей к новой ступени, они вышли из одного кабинета и им нужно привыкать к разным людям, помещениям, ко всему этому. Это требует много сил. Я лист даю, и вот почему они его, собственно, доделывают, они считают, что это продолжение урока. Кто успел почти всё на уроке сделать, тому по минимуму остаётся. Кто не успел на уроке сделать, те доделывают. Они считают, что это работа в классе, не такого, что прямо домашнее задание. По крайней мере так с четвёртым классом. В пятом классе домашнее задание это про вычислительную историю, потому что просели за лето вычислительные навыки. Им из учебника идёт домашнее задание, потому что учебником тоже надо уметь пользоваться. В четвёртом мы учебником почти не пользуемся по математике, в пятом пользуемся, это важно уже для них.
– Что тебя радует? Бывают моменты радости в школе?
– Да, конечно, бывают. Мне очень нравится, когда у детей что-то получается. Вот, например, пришла к нам девочка из другой школы, у них программа очень сильно отличалась от нашей, они вообще не решали уравнения. Мы с ней сели, порешали, дальше она делает сами и кричит: «Ааааа, я всё поняла! У меня получается!» Вот это, конечно, очень эмоции вызывает. Очень радует, когда дети, которые приходят из обычных школ, начинают подходить и разговаривать с тобой. Перестают бояться. Когда говорят: «О, к вам можно подойти, и вы не будете орать!». Или, когда ребёнок говорит: «О, я не дура! А я три года думала, что я дура!». Такие вещи, они не то, чтобы радуют, но в сейчас говорю об этом и у меня мурашки. Они расстраивают, но радует, что у ребёнка теперь есть такая возможность найти взрослого, с которым он может поговорить о предметах, об учёбе и не только на самом деле, и пропадает страх общения со взрослым. Очень радует, когда обратную связь дают положительную, что в той школе было так, а здесь совсем по-другому. Или «я шёл в эту школу, я боялся, что будет сложно и что будут на меня давить, а сейчас я смотрю – и ребята классные, и учителя хорошие и, вообще, всё хорошо». Радует, когда встречаешься с детьми, с которыми уже пару лет провёл, первого сентября приходишь, а они бегут толпой, кричат: «Елена! Елена!». Все выросли, взрослые.
– А ты сейчас ведёшь математику и ещё что?
– Математику веду в четвёртом и пятом, литературу веду в четвёртом. И вся свободная работа, а это, соответственно, помощь со всеми предметами.
– Сильно тебя поджимает программа по математике и литературе? Если бы не было ограничений, ты бы что-то делала иначе?
– По литературе однозначно, да. А про математику мне надо подумать, потому что математика – это тот предмет, который сдают все и «делай, как хочешь» - не была я в такой ситуации. Я думаю, что скорее всего, да, делала бы по-другому. Больше бы интересными вещами занимались. Так как у нас сейчас диагностики МЦКО и ВПР впереди, то нужны навыки. Они в любом случае нужны, но формировать их можно по-разному, в разном темпе. А здесь жёстко стоит программа. Она, конечно, держит в рамках. Больше бы играли, больше бы занимательных вещей проводили. Есть много забавных, прикольных вещей именно математических, на которые у нас сейчас нет времени. В классе Explorer есть олимпиадные задачи, но у нас мы пока не будем ими заниматься, как и работой с текстом на математике в четвёртом классе, потому что им нужно время на адаптацию. А дальше я посмотрю, на какой уровень мы выйдем, может быть как раз на свободную работу можно будет ставить решение олимпиадных задач и работу с текстом.
– А на литературе вы сейчас что делаете?
– По программе идём. Но на самом деле не только. Я смотрю программу, какие есть разделы. В учебнике мы текст читаем, чтобы понимать, что и в каком объёме требуется. Но мы много разговариваем. На позапрошлом уроке, например, мы взяли пословицы и поговорки, поговорили, что это такое. Дальше я раздала им листочки с пословицами, и они написали, как они понимают, что означает эта пословица. Потом мы это обсуждали довольно весело местами. На прошлой неделе мы говорили про богатырей, кто-то про них знает, кто-то не знает. Как-то само в этом месте в прошлом году и в этом мы выходим на фамилии, какая что обозначает. Я спрашиваю ребят, почему Попович, почему Муромец, интересно их версии послушать и дальше мы переходим в то, что они уходят узнавать про свои фамилии. Вот сегодня мы будем говорить, узнали ли они. Это очень интересно, очень круто получается. Фамилии такие необычные бывают, некоторые ребята далеко в предков уходят – например, у бабушки была такая фамилия, мы выясняем, что она означала.
– А про свою фамилию ты знаешь?
– Я знаю про свою девичью – Панарина. Это от имени Апполинарий. Панарин – сын Апполинария. Есть деревня в Оренбургской области, где все Панарины.
– Это очень интересно! Хочу ещё спросить, что сейчас хотят дети в твой ступени, в твоём классе? Какие у них потребности?
– Пока сложновато ответить на этот вопрос. Класс пока для меня новый. А про тех детей, с которыми я была в прошлом году, информация уже устаревшая, надо смотреть в моменте.
– Это очень быстро меняется?
– В начале года, конечно! За лето всё поменялось. Надо смотреть, что происходит. И в течение года меняется. Зависит от многого, от того, о чём мы с ними говорим. У шестого класса, например, приоритет на общение, не на учёбу. И они даже уже в середине пятого уходят в коммуникацию. Шестой класс сейчас садится отдельно, разговаривает между собой, меньше общается с младшими. Мне очень нравится четвёртый класс, который сейчас пришёл. У нас сейчас получилось много дней рождений, причём подряд. Они с таким удовольствием желают малознакомым, по сути дела, ребятам оценок, игрушек, каждый готов высказаться. Очень классные они. У них ещё есть потребность учиться, они старательные. Пятый пока не очень мне понятный, но посмотрим, сейчас будем с ними работать.
– Знаю, что ты с дочерью много гуляешь по Москве. Что можешь посоветовать нашим родителям? Куда сходить с детьми?
– Музей кочевой культуры. Не знаю, как сейчас там будет без Константина [Константин Куксин, основатель музея, умер в июне 2024 г. после продолжительной болезни]. Очень много мы туда ходили, и к нему, и к Егору. Это очень крутое место. Очень крутое знакомство для ребят, особенно для подростков, когда они видят человека, который своим делом горит, живёт своим делом, болеет за него. Таких ярких людей не так много, и когда ребёнок с ними встречается, мне кажется, он об таких людей учится, учится жизни, искре, огню. Для детей помладше из театров я бы рекомендовала «Театриум». У них классная история со спектаклями, которые про разные культуры. Японский, китайский. Начиная с пяти лет я бы рекомендовала все спектакли и, если есть встречи с Терезой Дуровой, то на них тоже стоит сходить. У них есть и неоднозначные спектакли, родителям с подростками я бы рекомендовала «Переходный возраст». Есть о чём поговорить, есть о чём подумать, есть в ком увидеть себя и задуматься. В Москве столько возможностей найти что-то по интересам! Кому-то художественный музей, кому-то исторический, кому-то просто по городу погулять, мы очень любим просто по городу погулять, походить. И либо сами, либо на экскурсии ходим. Сейчас даже бесплатных экскурсий много.
– Спасибо тебе большое! С огромным удовольствием с тобой пообщалась! Надеюсь, и почитать интервью будет интересно.