Скоро зима и будет много-много темноты.
Я люблю ночь, это называется нюктофил, кажется. Люблю ночь, черный кофе, черный шоколад, еду любых цветов, людей-не-гадов…
- Ты все время в поиске чего б еще полюбить, - смеется один герой, дружок по перекурам.
Наверное, это у меня статус такой - «Я люблю».
А еще - «Я чувствую».
И обидно редко – «Я думаю».
- Ты – всегда мать, - говорит всё тот же герой, - всегда находишь кого усыновить-удочерить, и какой там еще глагол, если существо среднего пола, м?
Он смеется, заправляет прядку мне за ухо.
- Но я тебе не дамся, не пытайся даже, никаких усыновлений- говорит и улыбается, - для меня ты сама – малявка. Тольстая и класивая. Вот разбогатею когда-нибудь и повезу тебя в Англию.
- Это будет нескоро, ты станешь старым, придется быть при тебе сиделкой-компаньонкой, - подыгрываю я, и он усмехается и щурится, выдыхая дым от дешевого "Бонда".
Иногда я очень пристально думаю о нем – худом и странном - кто влюблен фатально и бестолково, и – слава Богу - не в меня.
Ради чего - спрашиваю в никуда - чего ради дается человеку нелепая и сильная любовь, какую невозможно применить, употребить во благо, какую нет сил нести - с такой легко умереть, но совершенно невозможно жить?
На этом у меня кончаются мысли, а чувства превращаются в осадки в виде слез и соплей.
Он приходит, набирает в ворде письма, потом отсылает ей.
Приходит ко мне, потому что компьютера дома нет, с телефона набирать большой текст глаза устают, а на работе - не хочет, чтобы эти письма читали гики из техподдержки.
А мне, значит, можно читать…а, ну да, я – всем мать, да-да, помню.
Снимает квартиру по соседству – нашел ее с моей помощью, кстати. В сорок лет нет своего угла, бедный, бедный.
И вот мало ему этого, так еще пишет письма замужней женщине, оставляя черновики мне на память, не стесняясь меня, словно я – сестра-близнец.
Я перечитываю эти файлы по ночам, когда спят даже мои кошки, посапывает сын, уютно и мерно похрапывает муж. Когда в сети переделаны все дела, отосланы тексты, обихожены все форумы, сказаны все приветы, согреты все подопечные, отбиты в боях все правды текущего дня.
Ощущая усталость как вторую кожу, открываю на «Рабочем столе» папку – он ее назвал «тебе_можно» – читаю черновики его писем к неизвестной далекой дуре, и представляю …
... как будто я еще совсем молодая – даже еще не знавшая мужчины - встречаю его и больше мы не расстаемся...
Представляю, что он совсем без никого, кроме меня на этом свете.
Всех, причастных его жизни изъять из оборота, отменить, обнулить.
Зачем они?
Кто они и при чем? Не надо. Не надо. Уйдите. Прочь. Вас не должно быть тут, идите в пустыню, Агарь и Исмаил, прочь, вон, вон.
Нет, я конечно понимаю, что мы никогда не будем вместе - мы из разных времен и пространств.
Как герои из книг совершенно отдельных авторов.
И все же в чьей-то голове - в моей башке, где ж еще - одновременно оказались, пересеклись, но это ничего не значит - у него свой сюжет, у меня свой.
Но примеряя воображаемую судьбу с ним, я совершенно реально и остро ненавижу в этот момент героев его сюжета – и бывшую жену, и бывшую любовницу, и нынешнюю эту дуру – даму сердца - за то, что они приписаны ему, а он прикован к ним.
Вот бы - мечтаю злорадно так - их отменили при редактуре, переписали сюжет, выделили в отдельную историю. Глупое детское желание, никто с ним не будет считаться, и правильно, таков порядок вещей.
Нет, эта судьба не подходит мне даже в воображении.
И разве я дам отменить моих сына и мужа, моих кошек, и всё-всё-всё?
Человеческая жизнь так весома, что решаемо только уравнение "жизнь за жизнь". Остальное - не равняется.
Но письма незнакомке из папки «тебе_можно» читаю часто. По одному. Нет, по два. Ну кому я вру - читаю, в общем.
*
"Если в деловом разговоре вдруг нужно просиять улыбкой, я вспоминаю твои ушки.
В них детская нежность леденца. Такого на палочке леденца, выставленного крохотным витражом между глазом и солнцем.
Леденец теплеет и заряжается светом «звезды по имени Солнце», и вновь сунутый меж языком и нёбом на миг удивляет слегка позабытым или изменившимся вкусом.
Лепка твоих ушек чарует - так завораживает ребенка росчерк карамели на затейливом торте.
И, как ребенок, я тянусь к ним ртом.
И канет в улиточном лабиринте язык, и ноют от удерживания зубы.
Если я вдруг просияю улыбкой невпопад – у тебя на твоем краю земли зардеется ухо.
Моё любимое – левое.
"Хочу поцеловать тебя прямо в сердце. Нежно, почти не касаясь.
Я тебя люблю безумной любовью животного".
*
Любит он ее, бедолага. Надо ему это? а ей? а мне? а.
Встретился он мне у кафе «Окрестные хроники», что притулилось у арки проходного двора в Гессенском переулке .
Я стояла у входа, раздумывая: войти или подышать/покурить – пришла рановато, до назначенной встречи было еще полчаса.
Затянутое серым муаром небо, розоватый гранит набережной, влажное дыхание канала – зачем от всего этого уходить в дымный полуподвал незнакомого заведения?
- Окрестные хроники, хм, - послышалось справа, - кто ж такие-то, м?
Я решила почему-то не взглядывать на говорящего. Посмотрела на вывеску, выполненную каким-то готическим шрифтом – черным по синему, и сказала:
- Наверное, это такие древние свитки с хрониками здешних мест.
- Думаете? – усомнился голос, мужской, многоцветный, - а я было решил, что «хроники» - суть хронические алкоголики, а «окрестные» – суть тутошние.
- У Вас есть ручка и листочек? – я вдруг решила поддержать игру в слова.
- Извольте, - рука в перчатке протянула мятый блокнот и пластмассовую шариковую ручку - синий завинчивающийся кончик изгрызен до трещинок и лохмотков .
Это ж как нужно задумываться, чтобы так измочалить ручку. Над чем, интересно. Впрочем, какое мне дело.
- А если вот так, – написала в блокноте «О’Крестные хроники», - то получится что это хроники ирландского семейства О’Крест.
- Сага… - мечтательно протянул голос, и я обернулась взглянуть на собеседника.
Ничего особенного. Черное полупальто, серые брюки, блеклое лицо с заметными рытвинками кое-где – ветрянка? следы давних прыщей? – серые глаза, сероватая кожа курильщика, невыразительный рот, острый коротковатый нос. Мальчишеское что-то в облике. А! волосы растрепаны, вот что.
«Плохая стрижка на хороших волосах, - отметила еще почему-то, - снимет перчатки – увижу коротко остриженные ногти на худых, тонких в кости пальцах".
Он внимательно смотрел на меня, пока я его разглядывала, не улыбался.
- Ждете кого-то? – спросил.
- Да, чуть позже, должны придти…
- Сюда? В «Хроники»?
- Да. Но я первый раз здесь.
- Выпьем пока кофе, м?
- Ммммм…
- Вот и славно, прошу, - он толкнул передо мной дверь.
Тренькнул колокольчик. Пахнуло сигаретным дымом и кофейным угаром.
Ногти у него оказались стриженными до розовой кожи, лет ему было меньше чем мне - впрочем, в нашем возрасте это уже ничего не значит. Зато мои 45 минус его 40 составляли 5 - номер дома по Гессенскому переулку, где и находилось это странное кафе.
Встреча у меня была назначена с покупательницей фарфоровой корзинки – изящной вещицы, полученной когда-то в подарок от умершей соседки. Я намеревалась обменять корзинку на серию легких кутежей в «Шоколаднице» с чашкой капуччино и творожным эклером. По моим подсчетам корзинка дала бы «билет» на десяток таких походов, решительно невозможных при моем семейном бюджете.
Кто сказал, что с моей комплекцией кустодиевской купчихи не стоит пить кофе с эклерами? Вздор. Уже ведь ничего не испортить.
Покупательница всё не шла, и мы пили уже по второй чашке американо, и я уже знала, как зовут нового знакомца, что у него сегодня случилась удачная продажа, и неудачный разговор с квартирной хозяйкой, и теперь он ждет в этом кафе тетку-риэлтора, чтобы посмотреть новую квартиру в аренду.
Не пришли ни моя покупательница, ни его риэлтор, я еще подумала , забавно, если это один и тот же человек.
И тут вспомнила, что дети умершей соседки хотели сдавать ее квартиру - позвонила им, и вскоре новый знакомец поселился за стенкой, подружился с моим мужем, помогал сыну решать задачи по алгебре и физике.
А со мной курил и пил кофе, и мы о чем-то болтали - ну, то есть я ему что-то рассказывала о своем фрилансерстве, о сетевых друзьях, о виртуальных разборках, и реальной помощи, о всякой ерунде, белиберде и прочем...и он слушал-слушал - с обычными своими "М?", "Хм...", "Ну да?", "Да ладно?!" - а однажды сказал:
- Ты мой психотерапевт, малявка.
Я поперхнулась затяжкой.
- Я серьезно, - продолжил он, - ведь задача психолога в чем?
- В чем? – тупо повторила я.
- В том чтобы согласовать индивидуальное чувство и социальные нормы, не жертвуя целостностью личности. Чтобы человек, оставаясь самим собой, жил в согласии с миром, не нанося обид своему окружению. Вот ты это и делаешь. То есть, от тебя я этому и учусь. И у меня получается.
Спустя еще примерно месяц, он выпросил разрешение приникать ежевечерне к моему компу на "четверть часика, м?" - "ни минутой больше!" - предупреждала я - чтобы отправить очередное любовное письмо женщине, кого я не знаю, и знать не хочу, и у него не спрашивала. Ну потому что он явно был болен ею, это ж видно, а не все больные любят говорить о своих болезнях.
Он заходил на свою почту не с моего браузера, а с Оперы, и стирал после себя историю посещений, но говорил:
- Малявка, я оставил черновик в той папке, прочти, м? Мне нужен еще один читатель, кроме меня и адресата, я извращенец, знаю, но прочти, ладно.
- Я чту, чту, - отшучивалась я.
Чту я.
*
«Руки, глаза, сердце…
Всё тоскует по тебе.
Особенно сердце.
И глаза тоже.
Да и руки устали не обнимать тебя, любимая…»
*
«Знаешь, понял: я в обмороке.
Упал в обморок в тебя. Ты улыбаешься сейчас? Так и знал.
Слышала ли ты о синдроме Стендаля?
Такому расстройству психики ежегодно подвергаются сотни туристов в разных арт-мекках Европы.
К примеру, стоит человек перед статуей Давида Микельанджело, и вдруг, падает без сознания на пол.
А где-то в тот же миг падает в обморок девушка от созерцания полотна Гойи или Веласкеса, неважно.
Некая мета-реальность, взывающая от шедевра, вдруг похищает их сознание и переносит в мир, изображенный в шедевре.
Ты - тот шедевр, в который упал я.
Зашел в неприметную галерею, прошелся рассеянно вдоль стены с холстами, услышал шепот от одной из картин, остановился. Взглянул.
И заложило уши, ожгло глаза, и "души во мне не стало", пал без чувств ...
Впечатлительных туристов быстро приводят в сознание в окрестных клиниках. Сутки - и человек оклемался вполне, и готов дальше впечатляться.
Кто выведет из транса меня, кто, кто..».
*
«Любовь так невзначай развенчивает смерть...
Смерть вдруг перестаёт быть такой важной, значимой персоной... она становится незаметной статисткой, частью декорации.
Волшебный пароль "вместе" упраздняет инстинкты мортидо, Танатос стушевывается и канет в нижний мир, а волшебное "вместе" стремит сознание куда-то в вышний мир - туда, откуда падают на землю искры звезды "Любовь"
Она светится так, что ангелы небесные хватаются за кисти и краски, чтобы запечатлеть то, что могут сотворить двое людей, но не могут сонмы ангелов...»
*
«…смотришь на меня – ощущаю перетекание в тебя.
Так струйно течет песок в шейку песочных часов.
В черный вихрь расширенного страстью зрачка втекает моя душа, мысли, стремления…вот уже не осталось меня снаружи - пуст стеклянный резервуар часов, ни песчинки…время остановилось.
Но ты переворачиваешь себя, как часы, чтобы вернуть мне меня, и я медленно обретаю способность сообразовываться с возвращением в жизнь.
Но что-то говорит мне о том, что пребывание моих песчинок в тебе не проходит бесследно…
Ты смотришь на меня, и я понимаю, что когда меня не станет, я весь останусь в тебе.
Ты будешь носить меня в своем теле, как носишь генокод предков.
Помнишь такие кораблики с парусами, оказавшиеся в узкогорлых бутылках?
Всегда не понимал, как они туда попадают…
Вот и я так же оказался в тебе".
*
Не спрашиваю напрямую что за женщина, не спрашиваю нет ли снимка – взглянуть. Порой я ее просто ненавижу тупой бабской ненавистью, ни за что. За то, что она – не я. Вот ведь натура наша женская…Что мне до них с их любовью, у меня свой мир – плотный, уютный, вкусный.
Нет, я не всегда ее ненавижу, нет. Иногда, я представляю его и ее вместе, как героев кино, и тогда реву как от мелодрамы, идиотка. Он сказал «она замужем, очень крепко, практически – счастлива. У меня нет шансов».
Спорить и вдохновлять его на киношные подвиги мне не хочется.
Я иду на кухню и ем миноги прямо из холодильника. Маринованные миноги откуда-то приносит мне этот вот письмо-страдалец. Прям следит, чтобы не заканчивались. Задабривает, наверное, чтобы к компьютеру пускала.
«Так люблю смотреть, как ты ешь, ты это делаешь самозабвенно, как никто».
Да. Я такая. Я сама себя наела и горжусь этим, как какой-нибудь фидер. "Тольстая и класивая", да, и подкалывай меня сколько угодно, подумаешь.
*
"меня словно бы стало два
второго меня вызвала к жизни ты.
Если бы не ты, спал бы глубоким заколдованным сном в подвале замка на высокой горе...
видел бы кошмары во сне, наверное.
но ты пробудила меня к жизни.
впервые моё глубинное я, глядит сквозь меня, дышит, лучится...
я знаю, что мало кто поймет, всякий усмехнется: "шизофрения",
но ты же поймешь?
я теперь живу две жизни одновременно, рискую, как экстремал, жонглирую наугад, неумело, стараясь не допустить смешения двух жизней в одном пространстве в один и тот же миг - знаю, как только эти миры пересекутся - свернутся-скорчатся оба, победивших не будет...»
*
Вчера позвонили дети умершей соседки.
- Спасибо что нашли нам порядочного жильца, - съехал на месяц раньше оплаченного срока, но деньги вернуть не требовал: «Я без предупреждения, так что вот…вы мне ничего не должны». Нет ли у вас еще желающих снять квартиру. Чтобы вот такие же приличные люди были?
Съехал и не попрощался? Странно. Сказала мужу.
- Ну, нашел себе кого-то, что ты хочешь, одинокие сорокалетние мужчины на дороге не валяются.
- Но почему он ничего не сказал нам?
- Ну так решил, значит.
Последний раз он приходил позавчера. Я не читала черновик того, что он отправлял тогда – не до того было как-то.
Надо посмотреть, что там. Возможно, эта его странная возлюбленная наконец снизошла, и тогда понятно…но попрощаться-то можно было!
*
«Это не красивое письмо, как обычно, прости.
Ты есть. Есть. Есть.
Надо как-то с этим жить. Я буду. У меня нет иного выхода.
Есть ты. И я. И у меня к тебе. О, ещё как есть. С этим ничего нельзя поделать. Что можно предпринять против лавины?
Просто надо попытаться перенаправить её как-то. Чтоб не по тебе она ударила, в сторону.
Бог выдал тебе тонкую и очень чувствительную душу. Прекрасную душу. Твоё умение всё так обильно чувствовать, пропуская непременно через себя, меня уже не удивляет, как раньше. Я уже привык - ты не умеешь по-другому. И я знаю - ты сейчас очень за меня переживаешь. Очень. До сжатых кулачков. До плачущего страданиями сердца. Это ведь ты.
А я... не волнуйся, пожалуйста. Я понял. Я всё понял - надо существовать в тех рамках, что ты очертила. Так надо. Так лучше всем.
И тебе тоже...
А я для меня ведь это главное - чтоб тебе было уютнее, спокойнее.
У меня по-всякому бывало. И влюблённости и безумства разные - всё было. Чувств вот только таких глубоко-тонко-несчастных, как к тебе сейчас - никогда не было. Знаю - ничего подобного впереди меня не ждёт. Вот знаю, и всё тут. Так бывает. А коли так, раз ничего лучше, чем ты у меня не будет - я обязан тебя беречь. На сколько хватит моих сил - оберегать. И от себя в том числе.
Кто только будет приносить тебе миноги, моя тольстая и класивая малявка»
*
Скоро зима и будет много-много темноты.
Я люблю ночь, это называется нюктофил, кажется. Но сейчас гадский белый день, а я реву, и нос уже не дышит, и горло сохнет от попыток дышать ртом, горьким от скуренных сигарет.
Я умываюсь холодной водой. Вытираюсь. Кожу стягивает, но крем впитывается быстро, хорошо.
Усаживаюсь за работу – форумы, сайты, блоги…
Замираю на строчках чьего-то комментария:
«События, уменьшающие энтропию, вполне могут происходить, однако они не оставляют о себе информации и, следовательно, не отличимы от событий, которые никогда не происходили»
и понимаю, что «событие, уменьшающее энтропию» произошло со мной.
Произошло так, чтобы я не отличила его от событий, что никогда не происходили, и ничего не заметила.
- Спасибо, - шепчу я.
И удаляю папку «тебе_можно».
Теперь точно всё неотличимо от событий, что никогда не происходили.
_____________
©Лара Галль, 2009